не обманывай себя

             Аластор сознательно медлит, пытается ухватиться за обрывки дней, проведенных в относительной свободе: после первой победы над экзорцистами, даже несмотря на свою вечную настороженность, дышалось-то полегче. язвительный голос в голове напоминает о полученном ранении — радиодемон кривит губы, не желая вспоминать этот момент. возможно, это и привело его к владыке?       — могло ли мое ранение.. — Аластор не успевает закончить мысль, поскольку слышит вздох, пропитанный усталостью. на мгновение даже становится стыдно от этой нелепой попытки найти хоть какое-то логическое объяснение произошедшему.       — я же уже объяснил тебе: ты сам захотел, сам пришел, сам попался. так ли важно искать первопричину, если впереди тебя ждет либо выход отсюда, либо вечное заточение? — Люцифер отрывает пальцы от бетонного ограждения и расправляет плечи, направляясь к своему собеседнику.       он явно что-то недоговаривает — Аластор понимает это, машинально поджимая свои уши. придирчивым взглядом рассматривает то, что делает Люцифера самим собой: убогий цилиндр со спящей змеей, отпечаток фиолетовой тени над глазами, золотые звенящие цепи на выходном костюме — хтоническое существо с забавными побрякушками. намеренно ли он придает себе внешней легкости, зная, какая сила таится в нем? как только можно — вот так размениваться?       — как удобно вы опускаете ключевые детали моего ухода, — красные глаза щурятся, рассматривая дверь. — не так давно вы сказали, что это может свести меня с ума. а теперь пытаетесь приуменьшить масштабы трагедии.       — трагедии? — с усмешкой переспрашивает падший ангел. — ты и так живое подтверждение психопатии. хотя.. слово "живое" тут не совсем подходит, ведь формально ты мертв, однако...       — это неуместная герменевтика, ваше Величество, — Аластор наклоняется, с явной издевкой. трещит едва слышными помехами его дыхание. даже в таком, безусловно, зависимом положении не хочет показаться хоть сколько-то напуганным, в принципе, способным на подобные ощущения.       — что ж, твое нахождение здесь более неуместно, чем мое замечание, — говорит Люцифер, со скрываемым любопытством рассматривая появившуюся дверь. — но если ты так уперт в своем стремлении переложить ответственность на меня, что ж, я могу сопровождать тебя.. там. но ты должен понимать, что я увижу всё, что ты обычно прячешь. глубоко в себе.       — как любезно с вашей стороны, — на мгновение в Аласторе ярче вспыхивает страх, который он тут же душит желанием обсмеять саму ситуацию. из какого-то извращенного принципа хочется позволить Люциферу пойти вместе с ним: ему страшно думать, страшно предполагать, что за дверью может скрываться нечто личное, а оттого и почти священное.       — кажется, ты не до конца осознаешь, — во взгляде владыки проскакивает тень беспокойства, столь странного и незнакомого, отчего радиодемон привычно хмурится. — тебе не нужно... ты можешь просто остаться здесь.       впервые внешняя непоколебимая отрешенность Люцифера расходится по швам, вызволяя наружу и его нужду, и неосязаемую тоску, — Аластор наигранно смеется ему в лицо. когтистые пальцы цепляются за отглаженные лацканы красного пиджака и тянут это тело вниз, дабы смерить предупредительным взглядом. в янтарных глазах переливается горечь прожитой вечности, гнетущая отрава его будней — зарождающаяся привязанность.       Люцифер привык к нему и готов признать этот факт: не вызывают более раздражения его липкие тени, танцующие на стенах, его шумливость и присутствие — сросшийся с одиночеством, в какой-то степени он даже примирился со своим компаньоном, попавшим сюда по глупой ошибке. Аластор никогда этого не признает, но он сам, в том числе, привык. и если для Люцифера его привычка всё равно, что островок спокойствия и стабильности, то для него привычка — нежелательное заражение, мазок разъедающей коррозии на полотне его сознания.       — если вам так страшно за меня, так пойдемте, — шутливо отмахивается Аластор, и хватка владыки слабеет: даже руки знают, что его невозможно переубедить.       за привычкой всегда следует привязанность, а за ней — скрывается нужда. как по спирали, всё ведет к одному — к препротивной уязвимости. в мире, где каждый сгорает от алчного желания подмять под себя другого, мало того, что не стоит указывать на слабые места, где расползается трещина пустоты, — не нужно, в принципе, обзаводиться такими язвами, в которые каждый может ткнуть пальцем. даже если эта сплетенная паутина ловит в свои сети могущественных созданий — сильных по своей натуре, но таких опасно нуждающихся в партитуре своего мучения.       с пронзительным скрипом открывается дверь — нарочито медленно. полосы серебряного света вваливаются в пространство комнаты. к ногам тянутся пальцы прохладного ветра. бросив сожалеющий взгляд на Аластора, Люцифер первым выходит за порог — преобразившись в мерцающую красную дымку, дабы не смущать своего компаньона присутствием. отринув все сомнения, за ним плетется и демон. как только нога его переступает черту, дверь рассыпается на мелкие щепки, и неведомая сила легким прикосновением утягивает Аластора вовнутрь.       там, покрытое стеклянной росой, бескрайнее поле. кружево утреннего тумана не дает посмотреть вдаль и увидеть хоть что-то знакомое. шуршание травы под ногами заставляет Аластора замедлиться и посмотреть вниз: его демоническая оболочка стирается, оставляя после себя давно забытые очертания человеческого облика. он не удивляется, разглядывая свои длинные музыкальные пальцы, лишенные устрашающих когтей: почему-то казалось, что по-другому и быть не может. Люцифер же смотрит на него сверху, прорезая небесное полотно своим ярким свечением: ему любопытен лик Аластора — до слабой улыбки на фарфоровом лице, до застревания взгляда.       — и как же скоро мои кости будут ломать? — с легкой усмешкой спрашивает Аластор, поднимая взгляд к свинцовым облакам, под которыми кружит красная дымка. он знает, что Люцифер не лжет ему, хотя бы в том, насколько мучительным будет этот переход. тут точно владыка проявляет безоговорочную честность и прямоту: всё, что не касается его самого напрямую, вываливает как на духу.       — поверь, ты сразу всё поймешь, — отвечает Люцифер, продолжая пребывать в эфемерности. Аластор лишь пожимает плечами и продолжает идти вперед.       время преломляется, и начинает казаться, что впереди уже не ждет ничего, кроме повторяющихся пейзажей безжизненной природы — дыхание давно покинуло эти края, воссозданные из отрывков чужой памяти. всё настолько серо и однообразно, что становится даже скучно: пиная воздух, Аластор чувствует, как напряжение заползает под ребра и мягко стучит по костям. раздумья не спасают его от ощущений, а, наоборот, утяжеляют их, опуская до пока ещё легкой параноидальности. но он ведь.. не одинок.       — Люцифер? — окликает радиодемон, останавливаясь напротив сокрытого за деревьями лесного озера. в зеркальном полотне воды дрожит его расплывчатое отражение, к которому Аластор присматривается с равнодушием.       — да?       — раз мы так весело проводим вместе, позволите мне задать вам несколько вопросов?       падший ангел покорно, в одно мгновение, принимает свою прежнюю форму — от его внезапного появления Аластор едва заметно отшатывается, но быстро берет себя в руки, продолжая разглядывать поверхность воды. Люцифер молчит, позволяя тем самым проявить неназванное любопытство.       — почему вас низвергли? — спокойно спрашивает Аластор, не глядя на Люцифера, в чьих глазах моментально вспыхивает удивление. столь банальный вопрос, но так необычно слышать его именно от радиодемона.       — мне казалось, эта история и так на слуху, — лениво отвечает Люцифер, стряхивая с рукавов невидимую пыль. — ты что, не знаком с библией и с трудами других спекулянтов?       — при жизни, увы, имел несчастье ознакомиться с этими пересказами, — небольшая пауза позволяет Аластору ухмыльнуться. — но в посмертии разве каждый удостоен чести узнать историю из первых уст?       некрасивая полоса текста в его так называемой биографии — Люцифер предпочел бы пролить на нее несколько крупных чернильных капель: пусть люди и им подобные гадают о причинах и последствиях самостоятельно, выкручивают детали до пронзительного скрипа — разве не за это он, в целом, боролся? свобода интерпретации, простота пересказа, пусть и лживого до последней точки в абзаце. сколько бы ни присуждали ему уродливого лика, кровожадного желания занять божий трон, это не способно задеть его.       — с каких пор ты обладаешь таким явным уважением ко мне, Аластор? — спрашивает падший ангел и почти снисходительно улыбается, разглядывая человеческий облик своего собеседника. — думаешь, что задобрив меня глупой лестью, ты сможешь избежать последствий своего нахождения здесь? не будь столь наивным.       — напротив, Люцифер, я просто не хочу упускать своего шанса: раз я обречен потерять рассудок, то было бы не лишним закрыть пару пунктов из моего личного списка, — Аластор медленно расхаживает по береговой линии, отдаляясь от владыки. — не бойтесь, я тронусь умом, и мне никто не поверит, если вы расскажете.       хрупкая плетенная сеть подводных растений опоясывает береговую линию, бирюзовая лохматая пена грудой сваленных облаков размывает границу между влажной землей и стеклянной водой. фланируя по кругу, Аластор проявляет небывалое терпение — растянувшееся молчание замещает любопытную праздность разговора. он чувствует пристальный взгляд владыки, знает, сколько вариантов реплик пронеслось уже в его мыслях. это льстит, это пленяет. но всё же он надеется на ответ.       — а вдруг мне не поверишь ты? — вопрос, заданный владыкой, вылетает из обоймы внутренних сомнений, как шустрая пуля, врезаясь в затылок Аластора. будь Люцифер охотником, точно бы поразил его одним ударом. ещё бы, как он мог не изучить его, находясь с ним под одной крышей?       — удивительно, что вас это волнует, ведь вы буквально существо, чью историю не суждено услышать, — есть доля правды в его словах, это признает Люцифер, медленно кивая. — я думал, вы уже давно примирились с подобным раскладом.       — то, что я примирился с этим, не значит, что я с этим согласен, Аластор, и уж тем более, что мне это нравится, — заунывное признание владыки вызывает у радиодемона незнакомое понимание. — и, знаешь, это место не прощает промедления: чем дольше мы тут стоим и любуемся водной гладью, тем сложнее будет найти выход.       — красивый предлог, чтобы уйти от разговора, — отвечает Аластор, после чего плетется вперед, склоняя голову из-за острых еловых веток.       — ещё успеем наговориться, — бросает напоследок Люцифер, вновь принимая расплывчатую форму, позволяющую ему беспрепятственно пересекать пространство.       полет для падшего ангела не приносит ничего, кроме легкости передвижения, — он знает, что не сможет увидеть новые элементы и локации, пока их не увидит виновник произошедшего. блуждание здесь — это маленькое знакомство с чужим сознанием, с воспоминаниями и мыслями, и пока Аластор сам их не откроет, они не поддадутся контролю Люцифера, каким могущественным его бы ни задумали небеса. изощренная ловушка, в которой он неоднократно бывал как в одиночестве, так и в компании с..       — ваша супруга была первой грешницей? — внезапно спрашивает Аластор, сощуривая глаза в попытке разглядеть то, что располагается вдалеке от него. с недоверием он констатирует: на серебристой выжженной траве стоит сервированный стол. неужто в самом деле?       — она не грешила, — отвечает владыка, спускаясь ниже. и без того его спокойный голос звучит, как дрожащее эхо, раздающееся меж кривых деревьев. порой кажется, словно Люцифер сообщает информацию напрямую сознанию, перескакивая любые звуковые искажения.       — значит, это была Ева? — остановившись в паре десятков метров от стола, интересуется радиодемон и впервые жалеет, что не может увидеть выражение лица своего проводника. ему хочется надеяться, что упомянутое с пренебрежением имя заставит его хотя бы скривить губы.       — нет, снова ошибаешься, — бесшумно Люцифер приземляется подле Аластора, с каким-то сожалением глядит перед собой, скользя взглядом по застывшему на канделябрах воску. — это был Каин, её сын.       — вы знаете, где он? — полушепотом спрашивает Аластор, не понимая, почему перешел на полушепот. владыка горько ухмыляется.       — в отличие от разношерстной компании моей дочери, исправно несет свое наказание, — яркие воспоминания наползают на Люцифера, и чтобы спровоцировать его на откровение, момента лучше и не найдется.       — вы встречали его?       Аластора разрывает между желанием утолить свое любопытство здесь, в этом разговоре, и там, прикоснувшись к изогнутой спинке деревянного стула. он не узнает открывшуюся локацию, но твердо уверен, что, подойдя поближе, избавится от холодного ощущения дежавю.       — честно, я ждал, когда хоть кто-то спустится, пусть и верил, что этого не произойдет, — опуская взгляд на собственные руки, Люцифер говорит с паузами. тяжелой цепью стягивает горло. — знаешь, когда вы все появляетесь здесь, я ведь не чувствую этого, хотя должен. я не знаю ни ваших имен, ни ваших историй, ни уж тем более грехов, воплощенных вами при жизни.       — милосердие небес, — хмыкает Аластор, бросая короткий взгляд на владыку.       — не то слово, — ухмыляется Люцифер. — однако так было не всегда. появление Каина и последующих.. людей я мог почувствовать. возможно, когда их число перевалило за миллион, мои ощущения притупились. однако тот день я помню до сих пор... там был ровно такой же стол.       падший ангел нерешительно шагает вперед, склоняется над столешницей и улыбается — какой-то странной ностальгией сквозит кривизна его губ, светлым сожалением полны его янтарные глаза. Аластор, как любопытный ребенок, идет за ним следом и рассматривает те же вещи, куда не так давно был обращен взор владыки.       — хотите сказать, что это какой-то общечеловеческий символизм? деревянный стол со скудной сервировкой? — с долей привычного скептицизма спрашивает Аластор, занося руку над покосившейся свечкой, но не решаясь прикоснуться к ней. — неужели вы под каждого новоприбывшего накрывали такой стол? как жаль, что я не родился многим раньше. может, удалось бы разделить с вами чашку ароматного чая.       — смейся, Аластор, тебе никогда не понять того ожидания, что обуревало меня в те годы, — мягко отвечает Люцифер. — тебе, в общем-то, никогда меня не понять.       — как и вам, Люцифер, признайте это, — их взгляды пересекаются друг с другом, насильно и вынуждено, пока падший ангел не опускает голову, слабо ухмыляясь. — и что же произошло с Каином?       — я не мог не принять его, — сквозь пробудившуюся древнюю боль отвечает Люцифер. — бесконечно расспрашивал о том, как выглядит земля. в тот момент я не мог увидеть её воочию, и мне было любопытно. я не знал, за что именно его сослали в мою обитель, а когда узнал... разве я мог осудить его? разве я мог.. отвернуться от него? я выбрал любить людей в ущерб самому себе. любить тех, кого не приняли небеса. но..       — даже любовь имеет свои пределы, — с непривычным сочувствием отмечает Аластор и сам удивляется своему порыву: что за сентиментальный надрыв? куда утекла его ехидная бравада?       Люцифер предпочитает промолчать — не в этот раз, на те же грабли. хоть и понимает, что, возможно, Аластор пройдет этот путь без лишних травм возможного преображения. и что же тогда? — этот вопрос ловкой змеей заползает в сознание, душа своим хвостом зачатки иных мыслей. любить людей в ущерб самому себе — мишура страдания, с ухмылкой признаваемая Люцифером отрепетированная формула его вины. он говорил это на небесном суде — говорит и сейчас, даже не отрекаясь от навязанного смысла этих слов.       любить людей в ущерб самому себе — слабый анестетик, холодная печаль на очагах его самосуда. Люцифер знает: любить настолько, что собственноручно толкать в пропасть, — можно. ведь Эдем был ареной, над которой рассекали на своих крыльях серафимы, мысленно просчитывая, куда дальше заведет людей этот эксперимент. падший ангел сам смотрел на них, как на запертых в лоне природы птиц: с участием и живым интересом. и если первые зачатки бунта его супруги все восприняли с недовольным придыханием, клеймя Лилит как сломанную и неудачную версию, то Люцифер, спускаясь к ней, не мог не возжелать её.       что толкает людей к мечам и секирам самозащиты, проектированию ловушек сознания, в которых так легко оступиться? всё, что знают люди, все их навыки и термины, придуманы на небесах. для Эдема был создан свой сценарий — действие пошло не по плану. "по вине режиссера", — ухмылка дрожала на бледном лице. чуть позже, когда люди дошли до создания театра, Люцифер уже знал, с какими трудностями они столкнутся до появления метода Станиславского. хороший режиссер знает всё наперед, готовится к тому, что декорации треснут и рассыпаются в труху. падший ангел никогда не хотел божьего престола — он хотел сцены, на которой можно развесить липкие сети, с замиранием сердца смотреть за тем, как люди самостоятельно выдумывают способы преодоления навязанных препятствий.       режиссер должен любить всех своих актеров — даже самых невзрачных, даже тех, кто блистает в отравленном свете софитов. кто-то рождался на сцене, вылезая из влажной утробы диалогов и действий, а кто-то — создан для закулисья, и там, нежась в ногах у режиссера, расцветает медленно и бережно, как под стеклянным куполом, сотканным из удушающей заботы. жизнь всегда — перфоманс, акционизм до последнего хриплого вдоха, попытка обратить на себя взор небес. тот самый взор, что нередко оставался слепым, незрячим, неспособным к сопереживанию — истинному, рожденному из любви к надрывным потугам, к слезам проступающего на лбу пота. Люцифер ценил действие — за самоотверженность, за уважение формы и необъятную веру в собственное совершенство. ценил, пока сценарии не изжили себя.       на смятых страницах человеческой истории проливались океаны крови — багряные реки предсмертных стонов, агонии и мучения. режиссер, согнанный с подмостков, не может обеспечить порядка — люди вгрызались друг другу в глотки за возможность, хотя бы на тщедушное мгновение, побывать под водопадом янтарного света. люди дошли до оружия более разрушительного, чем простая непокорность, — жажда признания, голод внимания. с ужасом Люцифер наблюдал за происходящим. кто-то рождался на сцене — он же на ней и погибал, захлебываясь и утопая в плавленом олове собственных ошибок.       — Аластор? — выплывая из пучин гноящихся раздумий, Люцифер обращается к нему. раскаленный до предела стыд выжигает внутренности, заставляя чуть ли не морщиться от боли. с трудом владыка договаривает: — что бы ни случилось, ориентируйся на мой голос и говори со мной. поверь, так будет легче.       расплываясь в дымке, Люцифер коршуном парит над ним — то ли из желания, искреннего желания уберечь, то ли из любопытства перед наблюдением. таких, как Аластор, тысячи, если не миллионы, — подобные ему признают правила игры только для того, чтобы поступить по-своему, переписать неудавшиеся строчки, не прячась за тяжелыми темными занавесями. у всех на виду — плюнут под ноги, вставят свои рассуждения в текст, перекраивая изначальный смысл, и ухмыльнутся. победно, самодовольно, жадно. и падший ангел, открыто любуясь россыпью кудрявых волос своего компаньона, тем, как вздымается его грудная клетка, под которой теплится переживание, твердо уверен: Аластор не поменяется — изрыгнет свою окровавленную суть и поглотит обратно, удавится желчью, но отыграет. отыграет так, как нужно, — вызовет шквал оваций и задушенный восторг.              со смехом Люцифер думает: "любить т а к и х людей в ущерб самому себе". жалобно скрипит отодвигаемый стул, и Аластор, усаживаясь в него, громко вздыхает. пальцы нервно поправляют овальную металлическую оправу. сердце мечется в ожидании — да будет свет!