Красотка

Даниил застал Ландо уже после полуночи, в тесной подсобке, что служила ему и гримёркой, и убежищем. Ландо скидывал с себя чёрный свитер, его волосы были взъерошены, на лбу — испарина. От него пахло сценой, потом и дорогим, чуждым этому месту одеколоном. — Привет, Ландык. Для тебя передачка, — Даниил аккуратно поставил бархатный футляр на стол, заваленный салфетками, тюбиками грима и старыми газетами. Ландо обернулся, скользнул взглядом по футляру, потом по Даниилу. В его зелёных глазах не было ни удивления, ни интереса. Была только усталость и привычное, ленивое высокомерие. — Очередной ухажёр с деньгами? — голос у него был низким. — Скажи, кому вернуть. Неохота мусором заниматься. — Этот... особенный, — сказал Даниил, прислонившись к косяку. — Не лез, не требовал. Принёс, оставил и ушёл. И денег дал, чтобы передать. Типа, «за труды». Ландо вздохнул, подошёл к столу и тыкнул длинным пальцем в крышку футляра. — Особенный. Ну-ну. Все они особенные, пока штаны не сняли. В жопу ему это засунь, вместе с его деньгами. Нахуй пошли оба. — Он сказал, это не подарок, — продолжил Даниил, игнорируя вспышку. — Типа, «объект для оценки». Без обязательств. — Оценки? — Ландо язвительно усмехнулся. — Хай ён болей сваю дупу абараняе. Прытырак і выблядак.— вот моя оценка. Понял? Пусть сам свои объекты оценивает. Даниил нахмурился. — Чего? Не понял. — Пусть свою жопу защищает, — грубо перевёл Ландо, уже открывая футляр с таким видом, будто собирается вышвырнуть его содержимое в мусорное ведро. — Абараняе — это ж «защищает». Учи теорию, друг мой. Но его руки застыли. Крышка была открыта. В тусклом свете лампочки платиновая зажигалка лежала на чёрном бархате, как холодная, совершенная капля иного мира. Она не сверкала в грязном свете. Она переливалась дорогим блеском. Ландо, привыкший к бандитской позолоте и фальшивому глянцу «Барселоны», замер. Его циничная маска на мгновение сползла, обнажив чистое, немое изумление. Он медленно взял зажигалку. Она была неожиданно тяжёлой, приятно холодной в ладони. Он повертел её, щёлкнул крышкой. Звук был не таким, как у дешёвых зажигалок. Он был... плотным. Дорогим. Он повторил движение. Потом попробовал двинуть колесиком. Вспыхнуло ровное, высокое, почти алое. Совсем не такое, как у его зажигалки, которая давала жёлтый, коптящий огонёк. — Блядь, — тихо выругался Ландо, не отрывая глаз от пламени. — Это ж... Прыгажосць. — Чего опять? — спросил Даниил, наблюдая за метаморфозой с интересом. — Красота, — уже автоматически перевёл Ландо, но слово «прыгажосць» было полное и звучное, куда более подходящее для предмета в его руке, чем плоское русское «красота». — Настоящая. Не наша. Он погасил пламя, снова щёлкнул крышкой. Зажал зажигалку в кулаке, почувствовав, как её грани впиваются в ладонь. Мысли метались. Продать. Можно выручить бешеные деньги. Целый месяц, а то и два, не париться. Или... Или оставить. Как доказательство. Доказательство чего? Того, что этот «особенный» чужак — не совсем такой, как все? Что он не лезет с пошлыми намёками, а бьёт по самому больному — по чувству прекрасного, которое Ландо давно и тщательно хоронил под слоем цинизма? Это был удар ниже пояса, но удар не грубой силой, а... пониманием. — Он кто? — резко спросил Ландо, не глядя на Даниила. — Сын того Пиастрова, «Бати». Тот, что вчера с «Бригадиром» сидел. Смотрел на тебя, как на экспонат в музее. — Сын... — протянул Ландо. Он снова посмотрел на зажигалку. Вещь говорила о владельце больше, чем любые слова. Вкус. Деньги. Связи, чтобы такую вещь сюда привезти. И... наглость. Страшная, тихая наглость, с которой он просто положил это перед ним, как коту миску с икрой, — мол, если захочешь, возьмёшь сам. — Говорил что-нибудь ещё? — голос Ландо стал тише, в нём исчезла раздражённая тягучесть, осталась только холодная концентрация. — Сказал: «Скажи правду. От того, кого он сегодня видел у «Берёзки». Кого ему не хотелось бы видеть». Ландо резко поднял голову. Его глаза сузились. Так вот кто это был. Тот самый чужак в идиотски красивом пальто, который смотрел на него, как на помеху. Который испортил ему утренний поход в магазин одним своим присутствием. Этот... Пиастров. Он с силой сжал зажигалку в руке. Платина обещала оставить на коже след. Хорошо. Пусть оставляет. — Ясно, — бросил он. И положил зажигалку не в карман, и не обратно в футляр. Он поставил её на стол, рядом со своей. Две реальности. Грязь и совершенство. Его жизнь и намёк на другую. — Так что, вернём? — уточнил Даниил. — Нет, — коротко отрезал Ландо, снова начиная вытирать грим. — Не вернём. Пусть полежит. Пабачым, што з гэтага будзе. — Опять? Переведи, а? — Посмотрим, что из этого выйдет, — сказал Ландо, уже глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Но в глазах его теперь не было усталости. Там горел холодный, расчётливый огонь. Интерес. Вызов был принят. Но не так, как хотел бы дающий. Это был не старт ухаживания. Это было начало дуэли. И первый трофей уже лежал на его столе. Даниил наблюдал, как Ландо с привычной, почти звериной грацией скинул остатки одежды и натянул старый тренировочный костюм. Он знал Ландыка давно, с тех пор как тот, тощий и злой как черт, впервые пришёл в «Барселону» три года назад. Знакомы были до копейки, до каждой царапины на душе. Но к этим его внезапным вкидам — в речь, в настроение — Даниил привыкнуть не мог. То он замрёт и смотрит в стену часами, то заведётся с пол-оборота, как сейчас, и речь его начнёт пестрить непонятными словечками, будто он нарочно строит стену между собой и этим московским миром. — Ну ты даёшь, Ландык, — протянул Даниил, закуривая. — То молчишь, как партизан на допросе, то прыгажосць да абараняе. Я ж твой белорусский как неродной. Мозг сломать можно. — Не крычы, а то пачуюць, — бросил Ландо, не оборачиваясь, вытирая лицо полотенцем. Фраза звучала как отстранённое бормотание, но в ней была своя, чужая музыка. — Что? — Даниил прищурился. — «Не кричи, а то…» блин, «пачуюць» — услышат? Да тут кроме крыс нас никто не услышит. Ландо обернулся, и в уголке его глаза дрогнула едва заметная усмешка. — Ладно, ладно. На день рождения подарю тебе словарик. Будешь меня понимать без перевода. — Ого, щедрость, — усмехнулся Даниил. — А пока что этот твой щедрый поклонник… я слегка поузнавал. Пиастров-то этот. Оскар Сергеич. Ему, сука, под тридцатник, оказывается. Не мальчик. Видал виды, поди. Ландо замер на секунду, потом продолжил вытирать шею. «Под тридцатник». На десяток лет старше. Не мальчик. Мужик. С деньгами, связями и… странными, дорогими безделушками. — И что? — спросил он с напускным безразличием. — А то, что такие мужики в твои двадцать один год не на «прыгажосць» смотрят, — Даниил сделал хитрую физиономию. — У них другие цели. Более… присвоительские. Ландо резко бросил полотенце в корзину. — Што ты нясéш? — вырвалось у него с резким, гортанным акцентом. — Говорю, он не любоваться тобой хочет, Ландо, — Даниил стал серьёзнее, понизив голос. — Он тебя присвоить себе хочет. Как эту свою зажигалку. Поставить на полочку, чтоб красиво было, и чтобы больше ни у кого такого не было. Игра у него такая. Не про чувства. Про владение. Ландо медленно повернулся. В его глазах, которые только что искрились усмешкой, теперь стоял лёд. Тот самый, который видел Оскар на Садовом. — Прысвоiць як жывёлу? — он произнёс слово на родном языке, и оно прозвучало ещё грязнее, чем по-русски. — Ну хай паспрабуе. Он подошёл к столу, снова взял в руки платиновую зажигалку. Повертел её. Дорогая игрушка. Первый ход в его игре. — Может, он и правда хочет присвоить, — сказал Ландо уже спокойно, глядя на холодный блеск металла. — Но чтобы присвоить, нужно сначала заслужить. Или отнять. А отнять у меня… — он щёлкнул крышкой, резко, почти агрессивно, — гэта яшчэ трэба паспрабаваць. Он сунул зажигалку в карман треников. Она оттянула ткань своим весом. — Пусть играет в свои игры. Посмотрим, чьи правила окажутся круче. Мои… или его. Даниил вздохнул. Он знал это выражение лица. Ландо только что принял вызов. Не как жертва, а как равный противник. И это было в сто раз опаснее, чем если бы он просто испугался или обрадовался подарку. — Ладно, герой, — покачал головой Даниил. — Только смотри, чтобы потом не пришлось жалеть. Ландо уже надевал куртку. На его губах играла та же язвительная, опасная улыбка, что и на сцене. — Не будзем спяшацца, Даня.Пусть сам проявит инициативу. А мы… посмотрим. Он вышел из подсобки, оставив Даниила одного в комнате, пропахшей гримом, табаком и теперь — тонким, чужим металлическим запахом дорогой вещи. Игра, которую затеял Оскар Пиастров, только что перестала быть игрой в одни ворота.

***

Клуб окончательно выдохся. Музыка смолкла, последние пьяные гости были выдворены, охранники щёлкали замками. Даниил остался один в огромном, зловеще тихом зале, чтобы доделать свою работу — пересчитать выручку и протереть стойку. Тряпка монотонно скользила по липкому лакированному дереву, но мысли Квята были далеко. Они упрямо возвращались к Ландо. К его глазам, в которых вспыхнул не страх, а тот самый холодный, смертельный азарт, когда тот говорил «пусть попробует». «Не каждый же день появляются богатые ухажёры на десяток лет старше», — пронеслось в голове Даниила. И не просто богатые. Сын «Бати». Человек с другой планеты, судя по той платиновой хуйне. Он принёс не букет цветов и не пачку долларов в конверте — этого добра у Ландо и так было предостаточно. Он принёс вызов. Завёрнутый в бархат и платину, но вызов. И Ландо блять этот вызов принял. Даниил выжал тряпку, наблюдая, как грязная вода стекает в раковину. Он беспокоился. Не как старший брат — они были почти ровесниками. Но как человек, который видел Ландо в разное: и в той самой тоске по дому в Беларуси, которая выливалась в ночные стаканы дешёвой водки, и в ярости после особенно наглых приставаний какого-нибудь «нового русского», и в редкие, по-настоящему счастливые моменты, когда тот смеялся, забывшись. Ландо был сильным. Крепче, чем выглядел. Но эта сила была хрупкой — как лёд на Москве-реке в начале зимы. С виду прочно, а ткни в нужное место — провалишься. И этот Пиастров… у него был вид человека, который знает, куда ткнуть. Не кулаком. Чем-то похуже. Деньгами, связями, этим своим «вкусом», который ударил Ландо в самую незащищённую точку — в его подавленное, но живое чувство прекрасного. «Присвоить», — вспомнил Даниил своё слово. Да, именно. Не обласкать, не покорить романтикой. Купить, как вещь. И поставить на полку. И самое паршивое, что Ландо это понял. И вместо того чтобы швырнуть зажигалку в харю этому Пиастрову, он положил её в карман. Он вступил в эту игру. А с такими, как Пиастров, на равных не играют. Их либо избегают, либо… ломают. Или ломаются сами. Даниил вздохнул, потушил свет за стойкой. В полумраке пустого зала «Барселона» выглядела жалко и убого — потрёпанный бархат, потускневшая позолота, пятна на ковре. Мишурное царство, где его друг был королём. Но королём в картонном замке. А снаружи уже стучался в ворота настоящий лорд с железной дружиной. «Смотри, Ландык, не обожгись, — мысленно сказал он пустоте. — Эта его платина холодная. А игра — горячая. И проиграть в ней можно всё». Он щёлкнул последним выключателем и вышел в чёрный, морозный коридор, задвигая тяжёлую дверь на засов. Тишина за ней была теперь абсолютной. Как перед бурей.