Красотка

Терминал пропах выхлопными газами, дешевым табаком и подтаявшим снегом, принесенного на подошвах сотен тяжелых ботинок. Оскар Пиастров сделал первый глоток этого коктейля, едва переступив порог, и почувствовал, как память набрасывается на него не ностальгией, а цепкой, грубой рукой. Здравствуй, Родина. Совсем не соскучилась. Он остановился, давая глазам привыкнуть к тусклому свету и ушам — к гулу. Крики таксистов: «Такси! В город! Центр!», пронзительные, как сирены. Гомон десятков голосов, спорящих, торгующихся, объясняющих что-то на пальцах. Где-то плакал ребенок. Он стоял неподвижной скалой в этом бурлящем людском потоке, в своем серном кашемировом пальто и с дипломатом из мягкой кожи, купленным в Мельбурне. Аномалия. Чужой. — Оскар Сергеевич! — голос пробился сквозь шум, знакомый, но покрытый паутиной лет и, как показалось, новой, грубоватой хрипотцой. К нему пробивался водитель отца — Николай, тот самый угрюмый, с лицом, высеченным из гранита недовольства. Они обменялись кивками, не более. Николай потянулся за чемоданом, но Оскар легким движением перехватил ручку. Не из вежливости. Инстинкт. Здесь свои вещи нужно держать в поле зрения. — Батя ждет, — буркнул Николай, уже поворачиваясь к выходу. «Батя». Приближенные отца всегда звали его так. Раньше это звучало как подпольная кличка. Сейчас, в этом новом, диком мире, это звучало как титул. Дорога в город была картиной апокалипсиса, написанной грязью и ржавчиной. Мимо мелькали фанерные будки «коммерческих киосков», яркие, как ядовитые грибы, и обшарпанные панельные коробки. И повсюду — машины. Старые «Жигули» и новенькие, пузатые иномарки, которые резали глаз своей инородной глянцевостью. — Вот тут банк открылся, — вдруг процедил Николай, указывая подбородком на вывеску, сиявшую неестественно синим неоном. — А там, за поворотом, в прошлом месяце стреляли. Из «Калашниковых». За павильон с видеокассетами. Оскар кивнул, не отрывая взгляда от улицы. Его отец был прав. Золотая лихорадка. Только вместо кирок и лотков — «Калаши» и пачки купюр с запахом типографской краски. В нем, поверх тошноты от этой грубой реальности, начало шевелиться холодное, хищное любопытство. В Мельбурне он строил. Здесь можно было отжимать. Захватывать. Создавать что-то из этого хаоса не постепенно, а взрывом. Он ловил себя на том, что мысленно переводил суммы в доллары, оценивал проезжающие «мерседесы», прикидывал схемы. Это был единственный язык, на котором он мог общаться с этой новой Москвой. Машина свернула на Садовое кольцо. В лицо ударил отблеск кремлевских звезд, тусклых в зимней мгле. — Завтра, — сказал Оскар больше себе, чем водителю, и его собственный голос прозвучал для него странно. В нем все еще сидел легкий, почти неуловимый акцент — не австралийский, а какой-то общий «заграничный», плавающая интонация и чуть слишком четкое «р». Семь лет — достаточный срок, чтобы родной язык начал казаться слегка чужеродным инструментом. Он поправил галстук, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки напрягаются мышцы. Игра уже началась. И он приехал, чтобы выиграть. Машина катилась по ухабистому асфальту, мерно покачиваясь. Николай, не отрывая глаз от дороги, крякнул и бросил в пространство между сиденьями, словко отрыгивая камень: — Батя передал. Завтра, кроме него, с тобой хочет встретиться один влиятельный хер. — Он выдержал паузу, давая словам повиснуть в душном воздухе салона. — Извиняюсь за выражение. Так уж тут... выражаются. Фраза «так уж тут» была сказана с такой плоской интонацией, что звучала не как извинение, а как констатация природного закона. Ветер дует, снег идет, «херами» называют людей, чьего настоящего статуса лучше не касаться. Оскар лишь кивнул, глядя в темное окно, где мелькали отсветы редких фонарей. Его внутреннее недовольство, клубившееся с момента услышанной в аэропорту искаженной фамилии, получило новую порцию топлива. «Пиастров». «Влиятельный хер». Язык этого нового мира был груб, как наждачка, и стер все тонкости. В нем не было места для «Пиастри», звучавшего на австралийский манер, и уж тем более для «уважаемого человека». — Какой хер? — спросил он на том же языке, на котором ему сообщили. Без интонации. Без интереса. Протокольно. — По кличке «Бригадир». С транспортных артерий, — Николай бросил на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида, проверяя реакцию. — У него... интересы пересекаются с планами бати. Логистика, склады. Решил посмотреть на тебя лично. Сына. «Сына». Не Оскара Сергеевича Пиастрова с дипломом и связями. Не партнера. Сына. Наследника, которого вызвали на смотрины. Оскар почувствовал, как пальцы сами собой сжались на ручке двери. Он представлял себе возвращение иначе. Кабинетные встречи, цифры в документах, четкие договоренности. Не этот полубандитский смотр, где его статус определялся через отца и клички неизвестных «херов». — Понятно, — отрезал Оскар, закрывая тему. Больше вопросов не было. Он отвернулся к окну. Москва за стеклом была похожа на гигантскую стройку, брошенную посреди разрухи. Рядом с осыпающимися хрущевками лепились новенькие, безвкусно яркие павильоны. Он видел в этом хаосе не упадок, а схему. Трещины в системе, в которые можно вбить клин и развалить на лакомые куски. «Бригадир» с его «транспортными артериями» был лишь одной из переменных в этом уравнении. Неприятной, грубой, но решаемой. Машина свернула в темный двор огромной сталинской высотки. Дом отца. Крепость. Или золотая клетка. — Значит, завтра, — повторил Оскар, уже для себя, открывая дверь. Морозный воздух ударил в лицо, чистый и резкий после спертого салона. Он сделал глубокий вдох. Запах снега, угольной гари и далекого, едкого выхлопа. Запах возможности. Первая встреча назначена. Поле обозначено. Игроки начинают выходить на него. Он — один из них. Но правила ему еще только предстоит выучить. Или — диктовать.

***

«Бригадир» оказался человеком лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим добродушного хряка, и маленькими, глубоко утопленными глазками, в которых плавала холодная, оценивающая жилка. Встреча проходила не в кабинете, а в полутемном кабинете ресторана «Прага». Говорил в основном отец, Сергей Пиастров, он же «Батя» для окружающих. Пиастров-младший сидел, откинувшись на стуле, больше наблюдая, чем участвуя. Он переводил разговор о «крышевании» фур, «налоге» на проезд и «решении вопросов» с конкурентами на язык логистики, контроля над цепями поставок и силовой монополизации рынка. Примитивно. Грубо. Но эффективно. «Бригадир» к концу ужина хмыкнул, вытер салфеткой губы, заляпанные жиром от телятины, и сказал, глядя прямо на Оскара. — Умный парень, видно. Заграница. Только тут, Оскар Сергеич, одного ума мало. Надо, чтоб и кишки на месте были. И чтоб своих не забывал. Оскар лишь наклонил голову, вежливо и холодно. Ответил на русском, всё с той же едва уловимой плавающей интонацией. — Я ценю ясность. И взаимную выгоду. «Свои» в его понимании были не здесь, за этим столом. Именно «Бригадир», подвыпив, и предложил «закрепить понимание» в другом месте. «Есть у меня одно заведение, для особых гостей. «Барселона». Покажем молодёжи, какая тут жизнь кипит». Так Оскар и оказался перед облезлой дверью в бывшем ДК, над которой криво светилась неоновая вывеска с пропущенной буквой: «БАРСЕЛОА». Из-за двери доносился не музыкой, а низкочастотным гулом, от которого вибрировал бетон под ногами. Внутри его ударил в лицо волной жаркий, спертый воздух, пропахший парфюмом, потом, дорогим табаком и чем-то сладковато-гнилостным. Интерьер был кричащей пародией на западную роскошь: липкий черный бархат, фальшивые позолоченные колонны, свет от хрустальных люстр, в котором клубился сигаретный дым. Всё было слишком, громко, нарочито. Оскар почувствовал, как его западный костюм здесь — такой же кафтан, как пальто в аэропорту. Их провели на резервный столик у самого края небольшого танцпола. «Бригадир» что-то кричал на ухо отцу, жестикулируя. Оскар отстранённо осматривал зал. Новые русские в малиновых пиджаках, девушки в блестящих платьях с голыми плечами, охранники с каменными лицами. Мир, вывернутый наизнанку, где деньги были богом, а сила — единственным законом. Внезапно свет в зале погас. На секунду воцарилась напряженная тишина, прошитая гудением динамиков. Затем включился один-единственный софит, ослепительно белый, выхватив из тьмы пустую площадку перед пианино. Фоновая техномузыка смолкла, и из колонок полились первые, томные, узнаваемые ноты — это был кавер на «Sweet Dreams», но растянутый, искаженный, превращенный в нечто мрачное, пульсирующее и чувственное. И он вышел. Не вышел — появился. Из темноты в луч света шагнул парень. Оскар забыл вдохнуть. Это не была красота, которую он знал. Не утонченность Запада и не грубая привлекательность улиц. Это было что-то третье. Молодой человек в простом, но идеально сидящем черном свитере и узких черных штанах. Его движения под медленную, тягучую музыку не были танцем соблазна. Это была демонстрация. Каждое движение плеч, изгиб спины, поворот головы — было выверено, сильно, наполнено не грацией, а абсолютным, животным контролем. Он не заигрывал с залом. Он им владел. Его взгляд, подчеркнутый едва заметной, блестящей стрелкой под глазами, скользил по столикам не как приглашение, а как холодный, безоценочный аудит. И этот взгляд на секунду — всего на долю секунды — остановился на Оскаре. Оскар почувствовал удар под дых. Не желание. Не влюбленность. Это было что-то более острое и опасное. Признание. В этих глазах он увидел не объект, а субъект. Существо, которое, как и он сам, оказалось в этом аду не по своей воле, но нашло способ не выживать, а царствовать. Ландо продавал не тело. Он продавал иллюзию власти над собой. И делал это с таким высокомерием, что эта власть становилась самым дорогим и недостижимым товаром во всей этой грубой толпе. Музыка нарастала, переходя в жёсткий, ломаный бит. Ландо в движении был гибок и опасен, как лезвие. Его улыбка, мелькнувшая в сторону какого-то кричащего с столика «нового русского», была не улыбкой, а оскалом. Красивым, смертельным. И снова взгляд. На этот раз задержался чуть дольше. В нём не было ни интереса, ни любопытства. Была лишь оценка. Безразличная, как у бухгалтера, изучающего новый актив. «И что ты здесь забыл, чужак?» — словно спрашивали эти зелёные, ледяные глаза. Музыка оборвалась так же резко, как и началась. Свет погас, окутав фигуру Ландо темнотой. В зале взорвался восторженный рёв, свист, аплодисменты. Свет зажегся вновь, уже обычный, мерзковато-цветной. На сцене никого не было. Оскар медленно выдохнул. Он не осознавал, что сжимал бокал с коньяком так, что костяшки пальцев побелели. В горле стоял ком. В ушах еще звенела та искаженная мелодия. «Бригадир», похохотав, толкнул Оскара локтем. — Ну что? Говорил — диковинка! Наш, но не местный, а смотрится, будто с луны свалился. Мечта, а не пацан. Только вот... — он понизил голос, делая умное лицо, — бесполезная мечта. Не продаётся. Ни за какие деньги. Только смотреть. Для избранных. Оскар наконец оторвался от пустой сцены. Он поставил бокал на стол. Звук стекла о мрамор прозвучал необычно громко. — Всё продаётся, — произнёс он тихо, больше себе, чем другим. Его голос был ровным, но в нём появилась новая, стальная нота. — Просто не все понимают настоящую цену. Он поднял глаза. Его взгляд был уже не растерянным взглядом чужака. Это был взгляд стратега, обнаружившего на карте не отмеченную ранее, но ключевую высоту. В этом хаосе, среди всей этой позолоты и пошлости, он нашёл то, что не поддавалось грубой силе или простой покупке. Игру только что усложнили. И Оскар Пиастри, он же Пиастров, только что решил в неё вступить. «Бригадир», откинувшись на стуле и поигрывая массивной золотой печаткой на мизинце, наблюдал за Оскаром оценивающе. Жирный довольный блеск в его маленьких глазёнках сменился на колкий, заинтересованный. — Ну что ты, Оскар Сергеич? — растянул он, и в голосе его поплыла густая, подгулявшая панибратская нота. — Заинтересовал наш бриллиантик? А? Глазёнки-то блестят. Вижу, вижу. Оскар медленно перевёл на него взгляд. Не оправдываясь, не отрицая. Просто давая понять, что слышит. Его лицо оставалось бесстрастной маской. — Эксклюзив, я тебе скажу, — продолжал «Бригадир», размашисто жестикулируя, так что лёд в его стакане звенел. — Многие метили. И с деньгами такими, что мама не горюй. А хлопец — железный. Себе на уме. Знает себе цену, гад. — Он громко хмыкнул, будто это было и восхитительно, и слегка обидно. — «Красотка» у нас тут, да. Но не для всех. Он наклонился через стол, запах перегара и дорогого одеколна ударил Оскару в ноздри. — Может, тебе местных девчулек показать? — «Бригадир» подмигнул, явно считая это проявлением заботы о традиционных ценностях гостя. — Чистеньких, симпатичных. На любой вкус. А то этот… Он ж исключение, понимаешь? Игрушка для гурманов. Опасная игрушка. Оскар не ответил. Его молчание «Бригадир» принял за желание слушать дальше и разоткровенничался ещё больше. — Зовут-то его… Ландо. Хотя близкие, слышал, Ландыком кличут. С белорусским акцентом, поди, — он улыбнулся, как будто белорусский акцент был чем-то слегка смешным. — Тяжёлое детство у хлопца, говорят. С мамкой одной мыкался. Батя, подлюга, ещё до рождения смылся. А мамка его… — он понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг и так бушевал грохочущий ад, — поговаривают, они ещё и с Западной Беларуси были. Понимаешь? Почти что поляки. Граница рядом. Он выпрямился, сделав многозначительное лицо человека, сообщающего важную государственную тайну. — Так что, Оскар Сергеич, я тебе как друг отца говорю, — «Бригадир» постучал пальцем с печаткой по столешнице, — не ведись на миловидную внешность. Под ней — сталь. И гвозди острые. Понял? Не наш он всё же, хоть и люблю его нашим называть. Совсем. Чужая кровь, чужая повадка. Оскар наконец отреагировал. Он взял свой бокал, сделал маленький, чисто символический глоток уже тёплого коньяка и поставил его на место. Его движения были медленными, точными. — Я ценю информацию, — произнёс он ровно. Его голос перекрыл грохот музыки, не повышая тона. — И предупреждение. Больше он ничего не сказал. Но в его серых глазах, холодных и ясных, уже не было ни растерянности, ни простого интереса. Была уверенность. Уверенность охотника, который только что получил полное досье на самую ценную и опасную дичь в лесу. «Чужой», — подумал Оскар, глядя в ту сторону, где исчез Ландо. «Совсем не наш». Именно это и делало его бесконечно интересным. В этом мире самозваных «своих» и грубых «херов» настоящая ценность была только у того, кто был совсем не наш. «Бригадир», удовлетворившись тем, что «донёс», отвлёкся на подошедшую к столику «девчулю» в блёстках. Оскар же продолжал сидеть, отстранённый и спокойный, достраивая в голове новую, сложную схему. В ней теперь была не только логистика, склады и транспортные артерии. В центре её появился новый, самый сложный и ценный актив. Ландо. Отец ушёл раньше, ещё до выступления Ландо, сославшись на «неотложные дела», которые в его мире всегда пахли деньгами или опасностью. Оскар остался, зажатый между ожиданиями «Бригадира» и внезапно нахлынувшей усталостью от всего этого цирка. Он жалел, что не последовал его примеру. Но «Бригадир», видимо, счёл своей обязанностью обеспечить молодого партнёра «культурной программой». Не успел Оскар сделать ещё один глоток, как к их столику подошли две девушки. Они были красивы той яркой, нарочитой красотой, что ценилась здесь: высоченные каблуки, платья, отливающие синтетическим блеском, тщательно уложенные волосы и густой слой макияжа, который плохо скрывал юную, испуганную или, наоборот, уже циничную наглость в глазах. — Это для тебя, Оскар Сергеич! — «Бригадир» широко ухмыльнулся, жестом усаживая девушек по обе стороны от Оскара. — Катюша и Аллочка. Лучшие цветочки нашего сада. Развлекайся! Девушки тут же включились в роль. Одна, Катюша, тут же прильнула к его плечу, её голос стал сладким и сиропным: — Оскар, да? Какое красивое имя. Вы такой... импортный. Другая, Аллочка, застенчиво (или делая вид) опустила глаза, наливая ему из стоящей на столе бутылки коньяк, который он уже не хотел. Оскар почувствовал, как его охватывает холодное, плотное раздражение. Он не отстранился резко — это было бы оскорблением для «Бригадира» и жестокостью по отношению к этим девушкам, которые просто выполняли свою работу в этом жёстком пищевом цепочке. Но его тело стало неподвижным, как скала. Он позволил Катюше висеть на его рукаве, но его собственная рука лежала на колене, сжатая в расслабленный, но чёткий кулак. Он кивнул Аллочке, когда она поставила перед ним бокал, но не притронулся к нему. Его отсутствие интереса было настолько плотным, почти физически ощутимым, что через пару минут девушки замолкли, поняв, что их чары здесь не работают. Они переглянулись, затем неуверенно посмотрели на «Бригадира». Тот, уже изрядно поддавший, лишь отмахнулся. — Ну что вы к нему пристали? Видите, человек уставший. Сидите тихо, вина хотите? В этой паузе, в этом молчаливом провале ожидаемого сценария, Оскар снова позволил своим мыслям уйти туда, куда им хотелось. Не к синтетическому блеску платьев, не к сладкому запаху дешёвых духов. Его внутренний взор снова выхватывал из памяти тот ослепительный луч света, пластику движений, полных скрытой силы, и тот взгляд. Холодный, оценивающий, абсолютно чуждый всей этой фальши. Всё здесь было «как у людей»: громкая музыка, доступные красотки, пафос, деньги на виду. Всё было просто, грубо и понятно. А тот, Ландо… Он был исключением. Нарушением всех правил этой купли-продажи. Аномалией в этом вывернутом наизнанку мире. И именно эта аномальность притягивала Оскара с силой магнита. Не красота сама по себе, а та непродажность, что сквозила в каждом его жесте. «Бригадир» предупредил его. Но это предупреждение сработало не как отпугиватель, а как гарантия подлинности. «Не ведись на миловидную внешность. Под ней — сталь». Оскар почти улыбнулся про себя. Это было именно то, что он искал. В мире, построенном на песке показухи, ему нужна была сталь. Даже если эта сталь была отлита в форме запретного, опасного и абсолютно недостижимого плода. Он вежливо, но твёрдо освободил руку от Катюшиного объятия и поднялся. — Спасибо за гостеприимство, — сказал он «Бригадиру», голосом, не терпящим возражений. — Но дорога была долгой. Позвольте откланяться. «Бригадир» что-то пробурчал, уже полупьяный и равнодушный. Девушки смотрели на него с немым вопросом. Оскар кивнул им на прощанье — сухо, без улыбки, но и без презрения. Просто констатация факта: он здесь чужой, и они ему не нужны. Выходя из духоты «Барселоны» в колючую зимнюю ночь, он сделал глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие, но был чист. Он знал теперь, зачем он здесь. И он только что увидел свою самую амбициозную, самую нерациональную и самую желаемую цель. Имя ей было — исключение.