Красотка

Кабинет отца напоминал музей непонятной эпохи. Массивный дубовый стол, унаследованный ещё от какого-то чиновника, упирался в стену. На столе, однако, царил уже новый порядок: громоздкий компьютер, телефон с мигающими кнопками и стопка бумаг в папке с кричащей надписью «СРОЧНО». Рядом с кожаным креслом Сергея Пиастрова на подставке гордо красовался бюст Ленина, смотрящий пустыми гипсовыми глазами куда-то в пространство над головой сына. Сергей, он же «Батя» для узкого круга, закурил, не предлагая Оскару. Дым тонкой струйкой поплыл к потолку. — Ну что, освоился? — спросил он, не глядя. Его голос был низким, хрипловатым от постоянного курения и, как казалось, от необходимости всегда говорить чуть тише, чем нужно. — В «Барселоне» развлечения оценил? Я-то не сильно люблю там сидеть. Мне жена ближе к сердцу. Местные девушки мне ни к чему. Оскар стоял у окна, глядя во двор, где у разбитой лавочки уже собралась утренняя пьянь. — Развлечения оставили желать лучшего. Бригадир — тоже, — ответил он ровно, без эмоций. — Ага, — отец хмыкнул, наконец подняв на него взгляд. Маленькие, острые глаза, совсем не похожие на карие, спокойные глаза сына. — «Бригадир» — говно, но нужное говно. Как навоз. Без него — ни тебе склада, ни подъезда к складу, ни уверенности, что со склада что-то вывезет. Он — наша... местная санитария. Понял? Оскар кивнул. Он понял. Здесь даже отборные ругательства были частью профессионального лексикона. — Ты тут не в своей Австралии, — продолжил отец, тыча окурком в сторону сына. — Тут твой диплом, твои «мозги» — для начала просто бумажка и повод тебя же и поиметь. Ценят другое. Хватку. Умение держать удар. И... чтобы вовремя всем платил. Всем, блять. От мента у подъезда до такого же, как он, «бригадира», только в другой районе. Баланс, сынок. Весы. Качнул — получил по ебалу. Оскар молчал, впитывая. Он мысленно переводил этот поток сознания в структурированные пункты: 1) сила как инструмент обеспечения операционной деятельности, 2) систематические поборы как неизбежные операционные расходы, 3) важность поддержания отношений между различными силовыми группами. — Я понял, — сказал он вслух. — Я здесь, чтобы систематизировать этот хаос. Превратить этот... навоз, — он почти не запнулся на слове, — в работающую логистическую и финансовую машину. Сергей Пиастров откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. На его лице появилось что-то вроде усмешки, но без тепла. — Машину? — он фыркнул, выпустив клуб дыма. — Хорошая мечта. Только смотри, Оскар, — его голос стал вдруг тише и жёстче, — чтобы тебя самого не перемололи в этой машине нахуй. Шестерёнки тут железные, и пахнут кровью, а не машинным маслом. Он потянулся к папке «СРОЧНО» и швырнул её через стол. Папка скользнула и упала прямо перед Оскаром. — Вот тебе первый тест. Контейнеры с магнитолами на Тульской. Наши. Но какие-то пидоры с Капотни решили, что они теперь их. «Бригадир» свою мразоту послал — их там уже два в больнице. Твоя задача — не положить ещё десять, а чтобы магнитолы были завтра в павильонах на Горбушке. Без кровавой перестрелки. Идеально — чтобы эти ещё и извинились. Деньги уже не наши, их отжали, смирись. Оскар поднял папку. Внутри — несколько размытых фотографий склада, список «пострадавших» и номер телефона с пометкой «Наш человек на месте. Ванька». — Какой инструментарий? — спросил Оскар, уже листая бумаги. — Инструментарий? — отец усмехнулся уже откровенно. — Твой язык, сынок. И твоя, блять, «систематизация». И Николая берёшь, он хоть и мрачный уёбок, но водит хорошо и в драке не спасётся. Больше никого. Покажи, на что способен без папиной «шестёрки». Оскар закрыл папку. В его глазах не было ни страха, ни азарта. Была лишь концентрация. Первая задача. Первый вызов в этой новой, жестокой игре, где правил не было, а язык отца был первым словарём, который следовало выучить наизусть. — Хорошо, — сказал он просто. — Я разберусь. И, повернувшись, вышел из кабинета, оставив отца одного в клубах дыма под безучастным взглядом гипсового Ильича. Машина, которую он собирался строить, только что получила свою первую, конкретную деталь.

***

Тула, даже не место, а какое-то предместье ада. Складской ангар стоял посреди замёрзшего грязного поля, обнесённого ржавой сеткой. В воздухе висела едкая смесь мазута, угольной пыли и того специфического запаха промзоны, который въедается в одежду навсегда. Николай заглушил двигатель «Волги». Оскар вышел из машины. Холод обжёг лицо. Он был в том же пальто, и оно здесь выглядело нелепо, как фрак на бойне. Но он не стал его снимать. Это был его доспех, его напоминание самому себе, кто он и зачем здесь. У входа в ангар, прислонившись к бетонной стене, курили трое. Не бандиты из криминальных драм, а просто крепкие, злые парни в куртках и стёганых ватниках. У одного из них — того, что пошире в плечах, — лицо было разбито в кровь. Это был «Ванька», их человек. Увидев Оскара, он выпрямился, выронив окурок. — Оскар Сергеич? — хрипло спросил он, искоса поглядывая на Николая, который вышел из машины и встал чуть позади, как тень. — Я, — кивнул Оскар. — Что по ситуации? — Ситуация — говно, — откровенно буркнул Ванька, плюнув розовой слюной. — Там, внутри, их семеро. С «калашами», суки. Говорят, контейнеры теперь их. Двух наших, которые охраняли, отправили в больницу вместе со мной. Говорят, «передайте вашему Бате — это теперь территория Капотни». Оскар молча выслушал. В голове уже выстраивалась схема. Силовой захват. Мотивация — быстрорастущий рынок контрафактной электроники. Слабое место — сбыт. — Они с кем-то из крупных на рынках работают? — спросил он Ванька. Тот нахмурился, почесал разбитую бровь. — Ну... вроде как с Лехой «Горбатым» на Горбушке паслись. Он у них сбытовик главный. Оскар кивнул. Он достал из внутреннего кармана пальто блокнот и ручку. На чистой странице нарисовал два круга: «Капотня» и «Горбушка». Соединил стрелкой. Потом от «Горбушки» нарисовал несколько стрелок в разные стороны — павильоны, киоски. Затем взял другой листок, быстро написал что-то и протянул Николаю. — Николай. В город. Телефон в машине есть. Найди этого «Горбатого». Не подходи, просто найди, где он бывает, кто рядом. И привези мне сюда его домашний адрес. Из телефонной книги, через знакомых, не важно. И адрес его матери. Быстро. Николай, не задавая лишних вопросов, взял листок, кивнул и развернулся к машине. Его лицо оставалось каменным. Пока он уезжал, Оскар подошёл к входу в ангар. Дверь была сорвана с петель. Из темноты внутри пахло сыростью, деревом от ящиков и металлом. — Эй, там! — крикнул Оскар, не повышая голоса. Его слова отчётливо прозвучали в морозном воздухе. Из темноты вышли двое. Один — молодой, с лихими усиками, в кожаной куртке, с АКС-74У на ремне через плечо. Другой — постарше, коренастый, с умными, хищными глазами. — Чего надо? — бросил молодой. — Я представитель собственника этого груза, — сказал Оскар, не двигаясь с места. Его русский с лёгким акцентом прозвучал здесь как инопланетная речь. — Вы создаёте логистический коллапс. — Собственник теперь мы, интеллигент. Ваш «собственник» просрал территорию. Такие тут правила. — Правила меняются, — парировал Оскар. Он сделал шаг вперёд. Молодой парень нервно дёрнул автомат, но старший его остановил жестом. — Вы берёте два контейнера сегодня. Неплохо. Но завтра у вас не будет ни одного павильона на Горбушке, ни одного ларька в центре, куда можно сбыть хотя бы одну магнитолу. Ваш канал сбыта будет перекрыт к вечеру. Коренастый смерил его долгим взглядом. — Грозить приехал? У нас стволы, у тебя — язычок. — Не угрозы. Экономика, — холодно ответил Оскар. — Вы потеряете в десять раз больше, чем стоит этот груз. Вам это невыгодно. Я предлагаю альтернативу. Вы отдаёте контейнеры. Взамен получаете гарантию, что ваш сбыт на Горбушке никто не тронет. И... процент с будущих поставок через этот склад. Чисто символический. Как плата за спокойствие. В глазах коренастого мелькнуло колебание. Он оценивал. Оценивал не силу Оскара, а его уверенность. И тот факт, что этот «интеллигент» знает про «Горбатого». В этот момент вернулась «Волга». Николай вышел, подошёл к Оскару и тихо, но отчётливо сказал на ухо: — Леха «Горбатый». Лавка №47. Живёт на улице Строителей, 10, кв. 34. Мать — Валентина Ивановна, пенсионерка, дача в Малаховке. Оскар не стал это скрывать. Он повторил адрес вслух, глядя на коренастого: — Улица Строителей, 10, квартира 34. Малаховка, дачный участок Валентины Ивановны. Всё верно? Лицо коренастого дрогнуло. Это был не выстрел, но удар прикладом в солнечное сплетение. Угроза семье — самое табуированное, но и самое действенное в их диком кодексе. И этот чужак в дорогом пальто только что продемонстрировал, что знает правила их игры. И готов играть грязнее. Наступила долгая, тягучая пауза. — ...Процент какой? — наконец спросил коренастый, его голос потерял браваду. — Пять. От логистической стоимости груза, проходящего через эту территорию. Не от выручки. Вам — чистая прибыль за отсутствие проблем. Ещё одна пауза. Молодой парень с автоматом растерянно смотрел на своего шефа. — И контакты на Горбушке остаются в неприкосновенности? — уточнил коренастый. — Гарантирую. Коренастый медленно кивнул. Потом плюнул на грязный снег. — Чёрт с тобой. Забирай свои ящики. Привези завтра бумагу с процентами. Без печати — нахер пошлю. — Договорились, — сказал Оскар. Он повернулся и пошёл к машине, не оборачиваясь, чувствуя на спине их тяжёлые взгляды. Он сел на пассажирское сиденье. Николай завёл мотор. Только когда склад скрылся из виду, Оскар разжал ладони. Они были влажными. В горле стоял ком. Он победил. Не силой, а расчётом, холодным умом и готовностью переступить черту. Он только что систематизировал хаос, превратив бандитский наезд в договор о партнёрстве. Но цена этой систематизации легла на его душу тяжёлым, холодным камнем. — В город, — тихо сказал он Николаю. — И остановись где-нибудь... мне нужно вымыть руки. «Волга» катилась обратно в город, подпрыгивая на колдобинах. Николай молчал. Оскар смотрел в окно на проплывающие мимо унылые пейзажи, заснеженные пустыри и облезлые пятиэтажки, но не видел их. Перед его внутренним взором стояло лицо того коренастого бандита в тот миг, когда он произнес адрес. Не злоба, не ярость. Страх. Чистый, животный страх за самое святое. И Оскар знал, что запустил этот страх. Хладнокровно и расчетливо. В кармане его пальто лежал тот самый блокнот, где он нарисовал свои схемы. Теперь к схеме незримо пририсовалась ещё одна стрелка. От его имени — к дому старушки в Малаховке. Стрелка, нарисованная не чернилами, а грязью. Он почувствовал тошнотворный привкус победы. Она была горькой, как полынь. «Мама была права», — пронеслось в голове. Её голос, таким ясным и печальным, каким он звучал в их последнем разговоре в Сиднее. «Оскар, дорогой, эта страна… она высасывает душу. Она превращает хороших людей в монстров. Не возвращайся туда. Строй свою жизнь здесь, на солнце». Он сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями застряла мелкая грязь со склада. Грязь, которой не было в его опрятном мире с виноградниками и прозрачными деловыми соглашениями. Он был безмерно рад, что она, его элегантная, хрупкая мать не живёт здесь, в этой грязной, холодной России. Она не видела бы его сегодня. Не видела бы, как её сын, которого она учила честности и благородству, угрожает чужой бабушке, чтобы выиграть в грязной игре за ящики с ворованной электроникой. Неправильно. Слово отозвалось в нём глухим ударом. Это было неправильно. Грязно. Подло. Он переступил черту, которую сам для себя всегда считал неприкосновенной. Семья — святое. Это аксиома, не требующая доказательств, усвоенная с молоком матери и отточенная в чопорных кругах Мельбурна. Даже в жёстком мире бизнеса там были правила, и это правило было первым. Он посмотрел на свои руки. Чистые, с тонкими пальцами пианиста или хирурга. Но он чувствовал на них невидимую, липкую плёнку. Не крови, а чего-то похуже — моральной грязи. — Николай, — его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Этот адрес… адрес матери. Ты его никому. Никогда. Не передашь. Забудь. И скажи тому, кто тебе его дал — забудь. Это не инструмент. Это была ошибка. Николай медленно повернул к нему голову. В его тусклых глазах на секунду мелькнуло что-то вроде удивления, а затем — молчаливого одобрения. Он кивнул, один раз, резко. — Понял. Не было никакого адреса. «Не было», — эхом отозвалось у Оскара внутри. Но было. Он это сделал. Он не мог отменить сам факт. Он мог только дать себе клятву. Тихую, но железную. Больше — никогда. Семью не трогать. Это святое. Если я стану тем, кто играет такими картами… то кем я буду лучше этих уродов в ватниках? Он отвернулся к окну. Москва уже приближалась, её силуэт вырастал из зимней мглы. Город возможностей. Город грязи. Место, где он только что одержал свою первую победу и впервые проиграл самому себе. Дорога к империи отца была вымощена такими вот компромиссами с совестью. Но теперь он знал — есть компромиссы, и есть падения. И он только что заглянул в пропасть. Он не хотел падать. Он хотел строить. Даже из этого дерьма. Но не ценой собственной души. И уж точно не ценой чужих матерей. Машина въехала в поток городского транспорта. Оскар закрыл глаза, стараясь вытеснить из памяти страх в глазах того бандита и подставить вместо него холодную, оценивающую синеву других глаз. Глаз, которые видели в нём чужака, но не знали, на какую грязь этот чужак только что решился. Может, в этом и был смысл? Доказать тому, с ледяным взглядом, что можно играть в их игры, не становясь таким же? Или это была просто наивная самонадеянность? Он не знал. Но клятва была дана. В тишине машины, пахнущей бензином и старым кожзамом, он поклялся сам себе. Первое и последнее падение. Больше — никогда. После склада Оскар заставил Николая свернуть в центр. Ему нужно было стереть с себя запах мазута и страха, раствориться в безликой толпе, почувствовать под ногами не грязный лёд промзоны, а твёрдый асфальт большого города. Пусть и большого города-помойки. — Остановись у ЦУМа, — бросил он Николаю. Самый людный перекрёсток. Самый шумный. И, что немаловажно, там были магазины, где можно было купить нормальные сигареты. Не эти вонючие «Явы» или «Петры Первого», которые он с отвращением курил у отца, а что-то настоящее. Частичку своего прежнего, упорядоченного мира. Он вышел из машины и, втянув голову в плечи от резкого ветра, пошёл к подъезду «Берёзки» — того самого островка заграничного шика в море советского дефицита. У входа, как и всегда, толпились «ценители» с томными взглядами и шёпотом предлагавшие «вейст коут, блю джинсы», и просто зеваки, глазеющие на витрины с недоступной роскошью. Оскар, стиснув зубы, протиснулся к двери, игнорируя перешептывания. Его внимание было приковано к списку импортных товаров на табличке. Именно в этот момент, отворачиваясь от двери с твёрдым намерением пойти в соседний специализированный табачный киоск, он увидел его. Сначала — просто силуэт в толпе. Высокий, очень прямой. Длинное чёрное пальто с высоким воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. Но этой прямоты осанки, этого специфического угла, под которым была надвинута на лоб чёрная шерстяная шапка, было достаточно. Ландо. Он шёл по тротуару, неспешно, словно просто прогуливался, а не пробирался через уличную толчею. В руках у него был простой коричневый бумажный пакет из гастронома. Совершенно обыденная картина. Если бы не одно. Их взгляды встретились. Случайно. Оскар замер на мгновение, пропуская поток людей. Ландо шёл, глядя прямо перед собой, и его зелёные глаза, не затемнённые сейчас, были ясными, холодными и... абсолютно пустыми. Они скользнули по Оскару, зацепились на долю секунды — и в них вспыхнула искра удивления. Резкого, почти неприятного. Это было не то игривое, оценивающее внимание со сцены. Это было настоящее, живое раздражение. «Ты? Здесь? При свете дня? Зачем?» Ландо не изменил походки, не сбавил шаг. Он чуть отвел взгляд, будто отстраняясь от неприятного зрелища, и его тонкие брови, видные из-под шапки, слегка сдвинулись. Затем он резко, почти грубо, отвернулся, сделав вид, что разглядывает витрину соседнего магазина «Океан» с банками крабов и икры. Он стоял к Оскару вполоборота, и в этой позе было столько нарочитого, демонстративного игнора, что это било сильнее любой насмешки. Оскар почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Не от гнева. От азарта. Цель не просто была недоступна. Она была живой, она ходила по этим улицам, покупала продукты в гастрономе, и она его презирала. Она видела в нём не интересную диковинку, а назойливую помеху. Этот холодный, мгновенный щелчок отторжения был честнее всех взглядов из «Барселоны». Он видел, как Ландо, прождав пару секунд, словно давая Оскару время убраться с глаз долой, резко развернулся и пошёл дальше, быстро растворяясь в толпе на Садовом кольце. Он не оглянулся ни разу. Оскар так и не двинулся с места. Он стоял, сжав в кармане пачку тех самых сигарет, которые так и не купил. В ушах шумело. Победа на складе, горечь от собственного падения, клятва — всё это отступило на второй план, сметённое одной-единственной вспышкой в чужих глазах. «Исключение», — подумал он, глядя в спину, которая уже скрылась за углом. — Оно не просто красивое. Оно ядовитое. И оно меня ненавидит. И в этом неожиданном, остром осознании была странная, извращённая правда. Это была честная эмоция. Не продажная улыбка Катюши из «Барселоны», не расчётливая злоба бандитов. Чистое, незамутнённое отвращение. Оскар медленно разжал пальцы. Он больше не хотел сигарет. Он хотел понять правила игры, в которой даже презрение было ценнее показного интереса. Он повернулся и пошёл обратно к машине, где ждал Николай. На его лице не было ни растерянности, ни злости. Была та же сосредоточенность, что и перед входом на склад. Только теперь поле битвы было невидимым, а противник только что нанес точечный, идеально точный удар, даже не удосужившись узнать его имя. «Ландык», — мысленно повторил он кличку, услышанную от «Бригадира». С белорусским акцентом. Со стальными нервами. С пакетом из гастронома и взглядом, который режет стекло. Игра усложнилась. И Оскар, стиснув зубы, решил, что он в неё сыграет. До конца.

***

«Барселона» днём была другим местом. Без музыки, без толпы, без гула голосов. Пустой зал тонул в полумраке, освещённый лишь аварийными лампами да полоской света из-под двери служебной комнаты. Оскар, переступив порог, почувствовал себя грабителем, проникшим в зал после бала. За стойкой бара, в луче галогеновой лампы, одинокую фигуру вырисовывал парень. Он усердно полировал хрустальный бокал, движения его были точными, почти медитативными. Это был не просто бармен — это был хранитель тишины. Услышав шаги, он поднял глаза. Не испуганные, не настороженные — оценивающие. Умные, насмешливые глаза, которые, казалось, уже успели повидать за этой стойкой всё. Это был Даниил. Лет двадцати пяти, в простой чёрной футболке, с острыми чертами лица и лёгкой, небрежной ухмылкой на губах. Он узнал Оскара сразу — не как клиента, а как явление. Того самого «чужака» с прошлого вечера, который смотрел на Ландо не так, как все. — Заведение закрыто, — произнёс Даниил, не прекращая полировать бокал. Голос у него был приятным, бархатным, но с лёгкой хрипотцой. — Атмосферу накапливаем. Выпьем вечером. — Я не за атмосферой, — отозвался Оскар, подходя к стойке. Его шаги гулко отдавались в пустоте. — Мне нужно передать кое-что. — Обычно передачи оставляют у швейцара, — парировал Даниил, ставя бокал на полку. Теперь он смотрел на Оскара прямо, скрестив руки на груди. В его позе не было враждебности, но была плотная стена осторожности. Он был фильтром. Первым и, вероятно, самым главным. — Это не для швейцара, — Оскар положил на стойку бархатный чёрный футляр, маленький, изящный, без опознавательных знаков. — Это для вашего... артиста. Для Ландо. Даниил даже бровью не повёл. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах что-то шевельнулось — смесь любопытства и усталой предсказуемости. — Он подарки не принимает. Особенно от незнакомцев. Особенно после таких... спектаклей. — Это не подарок, — поправил Оскар. Он говорил спокойно, деловым тоном, как на переговорах, но без угроз. — Это — объект. На предмет оценки. Без обязательств, без намёков. Просто... объект. Он щёлкнул застёжкой футляра. Внутри, на чёрном бархате, лежала платиновая зажигалка. Небольшая, холодно поблёскивающая в тусклом свете. Совершенная в своей минималистичной роскоши. Вещь, которой в этой Москве просто не могло быть. Вещь из другого мира. Мира Оскара. Даниил наконец оторвал взгляд от Оскара и посмотрел на зажигалку. Он не протянул руку, не стал её рассматривать. Просто посмотрел. — Он не курит, — сказал он просто. — Она не для того, чтобы прикуривать, — парировал Оскар. — Она для того, чтобы понимать, что такое качество. И что за неё можно было бы купить пол-«Барселоны». Но я её отдаю просто так. Он закрыл футляр и немного пододвинул его к Даниилу. Потом достал из внутреннего кармана конверт, набитый купюрами. Не стал его вскрывать, просто положил рядом с футляром. — Это — за труды. За передачу. Не за результат. Даниил взглянул на конверт, потом снова на Оскара. Ухмылка на его губах стала чуть шире, но глаза оставались серьёзными. — Вы странный. Обычно либо грубят, либо лезут с деньгами, думая, что всё купят. Вы же... что, извините, выкурили? Вы ему как будто не подарок делаете, а экзамен устраиваете. — Возможно, — согласился Оскар. Впервые за этот разговор в углу его рта дрогнуло что-то вроде улыбки. Быстрой, почти невидимой. — Скажите ему, что никакого экзамена нет. Есть просто... вещь. Которая теперь его. Может выбросить, может продать, может оставить как безделушку. Его право. Он отступил от стойки, давая понять, что разговор окончен. Его миссия выполнена. Ход сделан не на силу, не на деньги, а на понимание. Понимание того, что Ландо — не вещь. И что Оскар это знает. — А если он спросит, от кого? — крикнул ему вдогонку Даниил, когда Оскар был уже у двери. Оскар остановился, обернулся. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне светлого прямоугольного входа. — Скажите правду, — ответил он просто. — От того, кого он сегодня видел у «Берёзки». Кого ему не хотелось бы видеть. И вышел, не оборачиваясь, оставив Даниила одного в тишине пустого клуба с бархатным футляром и конвертом на стойке. Даниил долго смотрел на дверь, потом медленно взял в руки футляр. Открыл. Платина была холодной, почти живой. Он щёлкнул крышкой. Чистый, металлический звук. Он свистнул сквозь зубы. Не восхищённо — скептически. — Ну и чудила, — пробормотал он про себя, глядя на дверь. — Ну, брат, тебе тут не подарок подсунули. Тебе тут головоломку. А мы головоломки... не любим. Но конверт он всё же спрятал. А футляр — аккуратно поставил под стойку. Фильтр сработал. Послание передано. Теперь всё зависело от того, захочет ли ядовитое, красивое «исключение» эту головоломку разгадывать. Игра, начатая взглядом, теперь обрела свой первый, материальный ход.

***

Квартира в сталинской высотке, которую отец отвел Оскару, была огромной и пустой. Парадные комнаты с высокими потолками и паркетом «ёлочкой» стояли без мебели, лишь в одной из них пылился рояль с отбитой клавишей. Оскар обжил только кабинет — бывшую гостевую спальню с балконом. Здесь стоял привезённый из отеля складной стол, примитивный стул, чемодан в углу и кровать. Икона минимализма посреди былой роскоши. На столе — блокнот с расчётами по складу, папка отца и та самая вторая, идентичная платиновая зажигалка. Он купил их пару когда-то в Мельбурне, как безделушку. Теперь одна из них стала пешкой в самой странной партии в его жизни. Он стоял у балкона, распахнув створку несмотря на мороз. Холодный воздух обжигал лёгкие, но это было лучше, чем спёртая атмосфера комнаты, пропитанная запахом старой пыли и его собственного нервного напряжения. В руке он механически щёлкал зажигалкой. Чистый, дорогой звук клик-клик-клик нарушал ночную тишину. Вспыхивало маленькое, ровное пламя, освещая на мгновение его пальцы, напряжённое лицо, затем гасло. Снова щелчок. Снова пламя. Прошло уже несколько часов с момента визита в «Барселону». Мысли метались, как тигры в клетке. Примет ли? Выбросит в первую же урну? Подарит тому бармену? Или... сохранит? Последняя мысль казалась самой невероятной. И самой желанной. Не потому что это означало бы его победу. А потому что это означало бы — любопытство. Первую, крошечную трещину в той ледяной стене презрения, которую он сегодня видел в глазах Ландо на Садовом. Оскар не был романтиком. Он был стратегом. И стратег понимал — чтобы завоевать неприступную крепость, нужно сначала вызвать интерес к тому, что происходит за стенами. Его подарок был таким зрелищем. Демонстрацией силы иного рода. Не денег (хотя они там были), а вкуса, качества, происхождения. Вещь говорила: «Смотри. Вот мир, из которого я пришёл. Он другой. В нём есть такая красота и такое совершенство. Хочешь понять?» Щелчок. Пламя. А что, если он её продаст? — холодная, логичная мысль. Ландо ведь не дурак. Он знает цену деньгам. Продаст зажигалку какому-нибудь «новому русскому» за бешеные деньги. И будет прав. Это будет рационально. Это будет ход сильного игрока, который не поддаётся на сантименты. Щелчок. Пламя погасло, не зажглось. Бензин кончился. Оскар замер, глядя на бесполезный теперь блестящий предмет в своей руке. Ирония ситуации ударила его с неожиданной силой. Он послал Ландо идеальный, вечный инструмент для создания огня. А свой собственный, точно такой же, только что исчерпал свой ресурс. Символично. Глупо. По-человечески. Он с силой кинул пустую зажигалку на стол. Она звякнула, покатилась и упала на пол. Глупо. Всё это было глупо. Он приехал строить империю, а вместо этого играет в загадочные игры с мальчиком из подпольного клуба, тратит нервы и деньги на непредсказуемый результат. Отец был прав — его могли перемолоть эти шестерёнки. Но не те, про которые говорил отец. Другие. Невидимые. Шестерёнки собственного неожиданно проснувшегося, иррационального желания. Он схватился за стакан с виски, оставшийся с вечера, и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, принеся временное, обманчивое тепло. Внезапно его взгляд упал на блокнот. На холодные цифры, схемы, расчёты рентабельности. Мир, который он понимал. Мир, в котором он был силён. И рядом — пустая платиновая безделушка на полу. Мир чувств, импульсов, красоты и опасности. Мир, в котором он был полным профаном. Оскар глубоко вздохнул, поставил стакан. Подошёл, поднял зажигалку с пола. Положил её аккуратно рядом с блокнотом. Два мира. Они должны были сосуществовать. Он не мог позволить одному разрушить другой. Его деловая хватка, его ум — это был фундамент. Без него он был бы ничем, очередным мечтателем, которого сожрут. А это странное, болезненное влечение к «исключению»... оно было роскошью. Опасной роскошью. Как эта зажигалка. Красивой, но бесполезной, если нет горючего. Но он хотел этой роскоши. Впервые в жизни хотел чего-то не потому что это было логично, прибыльно или престижно. А потому что это было недостижимо. Потому что это бросало ему вызов на том уровне, где все его прежние козыри были бесполезны. Он не ждал ответа. Он ждал реакции. Любой. Даже отрицательной. Даже если этой реакцией будет молчание, которое продлится вечность. Главное — не остаться в подвешенном состоянии. Не тлеть в этом ожидании. Но пока что ему приходилось именно тлеть. Как тому пламени в зажигалке — короткими, нервными вспышками надежды в ледяной темноте неопределённости. За окном погас последний свет в окне напротив. Москва засыпала, или делала вид. Оскар потушил свет на столе. Сидел в темноте, слушая редкие гудки машин внизу. Его лицо, освещённое лишь тусклым светом с улицы, было усталым и сосредоточенным одновременно. Игра шла. На двух фронтах. И на самом опасном из них он сделал свой ход. Теперь очередь была за противником. Противником, который даже не знал, что они играют. Или знал? И потому отреагировал сегодня тем ледяным, брезгливым взглядом? Щелчок в тишине. Тишина. Оскар встал и резким движением отшвырнул блестящую безделушку в дальний угол. Глухой стук о плинтус, потом тишина — уже полная. Любовь? Мысль показалась ему не просто чужой, а абсурдной. Пошлой. Любовь — это то, о чём поют в тех самых дурацких иностранных песнях, что крутили в «Барселоне». Слабость, слюнявая сентиментальность, удел тех, кто не умеет контролировать свои инстинкты. Нет. Этого не было. Привязанность? Тоже нет. Он не знал этого человека. Только его пластику, его взгляд, его презрение. К чему можно привязаться? К тени? К химере? Интерес. Да. Это было точное слово. Острый, колющий, навязчивый интерес. Как к сложной математической задаче, где все переменные неизвестны, а ответ должен быть красивым и точным. Или как к редкому, смертельно опасному экземпляру в коллекции. Ты не любишь ядовитую змею. Ты хочешь её иметь. Изучить. Понять механизм её действия. Приручить, чтобы она жалила только по твоей команде. Или, на худой конец, чтобы её яд украшал флакон в твоей витрине как трофей. «Присвоить», — прошипел он сам себе в темноте, и это слово повисло в холодном воздухе, откровенное и грязное. Именно так. Ему хотелось присвоить. Сделать эту диковинную, ядовитую красоту своей. Не для того чтобы любить. Для того чтобы владеть. Чтобы доказать самому себе, что может. Что нет таких крепостей, которых он не мог бы взять. Что нет таких «исключений», которые он не мог бы вписать в свою, выстраиваемую с таким трудом, систему. Это было эго. Чистое, неразбавленное эго. И оно грызло его изнутри, потому что натыкалось на стену. Стена смотрела на него синими, безразличными глазами и покупала продукты в гастрономе. Стена носила пальто и жила своей, абсолютно непостижимой для него жизнью где-то там, за пределами «Барселоны». Он шагнул к чемодану, нащупал в нём потайной карман. Вытащил оттуда плоскую склянку. Водка. Самая дешёвая. Он ненавидел её. Ненавидел этот обжигающий, маслянистый вкус, этот запах перегара, который въедается во всё. В Австралии он пил виски. Или хороший джин. Это было цивилизованно. Это было по правилам. Но здесь, в этой проклятой, пожирающей душы России, водка была не напитком. Она была растворителем. Растворителем мыслей, сомнений, этой тошнотворной смеси азарта и стыда, что клокотала у него внутри. Она приводила хаос в голове к какому-то примитивному, звериному знаменателю. К «русскому» знаменателю. Пей — и всё станет просто. Пей — и будет не больно. Пей — и перестанешь быть чужим самому себе, потому что все вокруг — такие же. Он открутил крышку, не стал искать стакан. Приставил горлышко к губам и сделал долгий, глубокий глоток. Огонь прошёлся по пищеводу, ударил в желудок. Он закашлялся, глаза наполнились слезами. Но почти сразу же пришло то самое — тупая, тяжёлая волна тепла, которая начинала смывать острые углы. Мысли, которые секунду назад метались, как перепуганные птицы, начинали тяжело и лениво кружить на одном месте. Интерес. Присвоить. Владеть. Слова потеряли свою ядовитую остроту. Они стали просто констатацией факта. Да, он хочет. И точка. Не надо это ничем прикрывать. Ни романтикой, ни судьбой. Хочет — потому что не может не хотеть. Потому что это красиво и опасно. Потому что это вызов. Он сделал ещё глоток. Теперь горечь была уже привычной, почти приятной. Он прислонился лбом к холодному стеклу балконной двери. Где-то там, в этой тёмной, спящей Москве, был Ландо. Может, спал. Может, так же, как и он, смотрел в ночь. Держал ли он в руках ту зажигалку? Смотрел ли на неё с тем же холодным любопытством, с каким Оскар сегодня смотрел на него? Или она уже лежала на прилавке какого-нибудь скупщика, превращаясь в пачку зелёных бумажек? От этой мысли ему стало не больно, а… пусто. Пусто и горько, как от этой водки. Если так — значит, он ошибся. Значит, «исключение» оказалось не таким уж исключительным. Значит, оно играло по тем же грубым правилам, что и все здесь. И тогда… тогда интерес должен был угаснуть. Как пламя в пустой зажигалке. Он отпил ещё, почти до дна. Тело стало тяжёлым, мысли — вязкими и медленными. Ненависть к напитку сменилась смиренной благодарностью. Она делала его своим в этом чужом мире. Она превращала Оскара Пиастри обратно в Оскара Пиастрова. Пусть на время. Пусть ценой утренней головной боли и горечи на языке. Он допил остатки, поставил пустую бутылку на пол. В темноте она блеснула тускло, как его надежды. Он повалился на раскладушку, не раздеваясь. Глаза закрылись сами. Последней мыслью перед провалом в тяжёлый, водочный сон была не образ Ландо. А звук. Чистый, металлический клик зажигалки. Звук, который он послал в темноту. И тишина в ответ. Игра продолжалась. И он, пьяный и одинокий в чужой роскошной квартире, всё ещё был в ней игроком.