Красотка

Телефон зазвонил, когда Оскар пытался вникнуть в таможенные коды для очередной партии товара. Резкий, пронзительный трезвон советского аппарата резал тишину кабинета. Он вздрогнул — привыкший к мягким гудкам западной техники. — Алло? — Оскар Сергеич! — Голос «Бригадира» был густым от самодовольства и, возможно, уже выпитого. — Приветствую, хозяин! Как дела-то? Контейнеры твои уже на Горбушке щёлкают, как семечки! Молодец, башку варишь! Оскар поморщился. «Башку варить» — ещё один идиотизм местного лексикона. — Дела нормально. Рад, что вопрос закрыли. — Закрыли, закрыли! — «Бригадир» фыркнул. — Большую копеечку сберёг, я считаю. Так нельзя! Настоящую копеечку нужно отмечать. По-человечески. Вечерком заглядывай в «Барселону». Не в зал, чёрт с ним, с этим залом! У меня там комнатка приватная. Для своих. Отметим. Предложение пахло дешёвым коньяком, похабными анекдотами и липкой близостью людей, которых Оскар терпеть не мог. Он уже открывал рот для вежливого, но железного отказа. — И знаешь что? — «Бригадир» понизил голос до конспиративного шёпота, от которого по проводам, казалось, поплыл запах перегара. — Я нашего... бриллиантика на часок заказал. Для атмосферы. Чтоб не скучно было. На, пользуйся, сынок! Вижу тебе мальчонка в душу запал! Удар ниже пояса был настолько неожиданным и грубым, что у Оскара на секунду перехватило дыхание. «Пользуйся». Как вещью. Как услугой. Как будто речь шла не о человеке, а о бутылке шампанского или тарелке закуски. Ярость, горячая и мгновенная, подкатила к горлу. Он стиснул трубку так, что пальцы побелели. Он хотел сказать что-то резкое, оскорбительное, положить трубку и никогда больше не иметь дела с этим уродом. Но мысль, быстрая и неотвратимая, пронзила гнев: Ландо. В приватной комнате. Наедине. На целый час. Это было унизительно. Для них обоих. Ландо будет там, «заказанный», как проститутка. А он, Оскар, будет сидеть и смотреть, будто согласился с этим мерзким подарком. Это ломало все его планы на тонкую, интеллектуальную игру. Это превращало всё в пошлый, бандитский кутеж. Но... шанс. Единственный и неповторимый. Увидеть его без толпы, без сцены, на расстоянии вытянутой руки. Возможность поговорить? Нет, с таким подходом «Бригадира» разговора не выйдет. Но возможность... увидеть. Прочитать что-то в его глазах. Может, даже... спровоцировать свою реакцию. — Я... подумаю, — выдавил Оскар, ненавидя себя за эту слабость, за это колебание. — Чё думать-то! — «Бригадир» рявкнул уже без тени дружелюбия. — В десять. Комната «Альфа». Не подводи, сынок. Гудки. Оскар медленно опустил трубку.  Его сердце стучал. Он посмотрел на свои руки — чистые, ухоженные. Через час они, возможно, будут сжимать бокал в комнате, где ему «подарили» человека. Он почувствовал приступ тошноты. Это было неправильно со всех сторон. Но искушение было сильнее. Сильнее брезгливости, сильнее гордости, сильнее принципов. Он встал и подошёл к окну. Москва вечерела, зажигая тусклые огни в серых коробках домов. Там, в этой грязной, жирной реальности, была своя правда. Правда силы, денег и власти. И он только что получил шанс применить эту власть к единственному, кто вызывал в нём не алчность, а жгучую, болезненную жажду. Он с силой потёр переносицу. Стыд и желание вели в нём яростную войну. Но когда он поднял глаза, в них уже не было сомнений. Было холодное, выстраданное решение. Он поедет. Не для того чтобы «пользоваться». А для того чтобы понять. И, возможно, чтобы отомстить «Бригадиру» за это унижение, превратив его похабный «подарок» в свой собственный, личный выигрыш. Или в самое большое поражение. Но он поедет. Потому что не поехать он уже не мог.

***

Подсобка «Барселоны» в этот час была похожа на камеру для приговорённого. Тесная, пропахшая старым потом, гримом и пылью, с одним тусклым зеркалом на стене. Ландо стоял перед ним, глядя на своё отражение без особого интереса. В руке — смятая записка от администратора: «V.I.P. 1. «Бригадир». 22:00. Личное взаимодействие. Оплачено». «Личное взаимодействие». Эвфемизм, от которого скривились губы. Он знал, что это значит. Пожилой козёл с грузными руками и взглядом, ползущим по коже, как слизняк. Будет сидеть, пыхтеть, потеть, отпускать тупые шуточки и пытаться налипнуть. Нужно будет терпеть. Улыбаться. Делать вид, что это «исключительная честь». Работа. Как будто бы этот богатый хрыч мог что-то сделать. Он с силой швырнул записку в мусорное ведро, где она приземлилась на пустые пачки всякой всячины. — Ну и пошёл он нахуй, — буркнул он себе под нос с ленивой злостью. — Чтоб провалился. Но работа есть работа. Она оплачивала его квартиру, его еду, его призрачную безопасность в этом городе. И она требовала костюма. Он скинул футболку. В зеркале отразилось гибкое, подтянутое тело — не накачанное, но жилистое, с чёткими линиями мышц, выработанных годами танца и необходимости постоять за себя. Он достал из старого чемодана «рабочий комплект»: штаны из чёрного, тонкого шелковистого материала, которые сидели как вторая кожа, подчёркивая каждую линию бёдер, и рубашку — чёрную, шифоновую, настолько расстёгнутую, что она едва держалась на плечах, открывая всю гладкую кожу груди, ключиц и плоского живота. Боевая раскраска. Доспехи из кожи и намёков. Он наклонился к зеркалу, взяв тонкую кисть. Подводка для глаз. Чёрная, как смоль. Он провёл чёткую, стремительную линию вдоль верхнего века, удлинив к виску. Потом вторую. Глаза сразу преобразились — стали больше, ярче, опаснее. Они горели теперь холодным, неземным блеском. Маска надевалась. В кармане треников что-то тяжело стукнуло о стул. Он сунул руку и вытащил платиновую зажигалку. Положил её на стол рядом с гримом. Две реальности. Его дешёвый «Беломор» и эта безупречная игрушка от того… Пиастрова. Он щёлкнул крышкой. Клик. Приятный, дорогой звук. Мысль о Пиастрове вызвала странное чувство. Не раздражение, какое было на Садовом. Что-то вроде… любопытства. Чужак, который не лез с деньгами напрямую, а прислал загадку. Но сегодня не он. Сегодня — «Бригадир». Отражение смотрело на него пустыми, красивыми глазами проститутки. Он поправил рубашку, чтобы она открывала ещё чуть больше кожи. Чем откровеннее наряд, тем дальше психологическая дистанция. Тело становится не объектом желания, а частью униформы, броней из обнажённости. Он взял с полки пузырёк с дешёвым одеколоном и брызнул в воздух, пройдя сквозь облако. Сладковатый, химический запах. Главное — перебить все остальные запахи. Взгляд упал на зажигалку. На секунду он задумался, не взять ли её с собой. Как талисман. Или как напоминание о том, что есть другой уровень игры. Но нет. К «Бригадиру» это неуместно. Он оставил её лежать на столе рядом с пачкой сигарет. Последний взгляд в зеркало. Перед ним стоял не Ландык из Гродно. Стоял «Ландо» — звезда «Барселоны», дорогая игрушка, холодная и доступная. Он натянул на лицо привычную, томную, немного насмешливую улыбку. Дверь скрипнула. Шоу начиналось.

***

Комната «Альфа» была попыткой изобразить роскошь, но получалось лишь унылое убожество. Красный бархат диванов слезился по швам, на столе стояли кристаллические бокалы с тусклыми разводами, а тяжёлые портьеры пахли пылью и старым табаком. Оскар сидел в кресле, отстранённый и напряжённый, как на допросе. Рядом, развалившись, сидел «Бригадир» с двумя своими бессловесными тумбами. Воздух уже был сиз от дыма и густ от запаха коньяка, которого Оскар не пил. — Расслабься, сынок! — хрипел «Бригадир», хлопая его по колену. — Всё своё, всё родное! Ну-ка, наливай нашему герою, да погуще! Он ж башку парил! Оскар едва сдерживал отвращение. Он смотрел на дверь, и каждая секунда ожидания была пыткой. Ему хотелось, чтобы Ландо не пришёл. И в то же время — чтобы появился сию же секунду. И вот дверь открылась. В проёме возник силуэт. Высокий, прямой, в струящихся чёрных штанах и той самой рубашке нараспашку, о которой думал Оскар, но которую не мог себе представить в такой откровенности. Кожа, гладкая и бледная в тусклом свете, казалась светящейся. Глаза, подведённые чёрным, блестели как у хищной кошки. На губах — та самая профессиональная, сладковато-презрительная улыбка. Он вошёл, закрывая дверь, и его движение было плавным, как у леопарда в клетке. И тут же эта безупречная маска дрогнула. Взгляд Ландо, скользнувший сначала на «Бригадира», переметнулся на Оскара. На его лице на долю секунды отразилось чистое, немое недоумение. Мозг явно отказывался обрабатывать информацию: Какого хуя? Оскар увидел, как сузились те самые подведённые глаза, как слетела с гул готовый томный вздох. Но профессионализм был сильнее шока. Маска не упала — она лишь на мгновение стала неподвижной, как фарфоровая. Потом Ландо медленно перевёл взгляд обратно на «Бригадира», и улыбка вернулась — чуть более натянутая, чуть более острая. Оскар же, в свою очередь, переживал свой собственный внутренний взрыв. Он знал, что Ландо будет в откровенном наряде. Но видеть это вживую, в двух шагах от себя — было совсем другим делом. Его захлестнула волна чувств, такая сильная, что он физически ощутил её как удар в солнечное сплетение. Завороженность. Он был... совершенен. Каждая линия тела, каждый изгиб мышц под тонкой кожей говорили о силе и контроле. Это была не красота картинки, а красота смертоносного механизма. Ярость. Его так одели. Его так приготовили. И для кого? Для этого жирного скота, который сейчас похабно хихикал, разглядывая Ландо как товар на полке. И он, Оскар, сидел здесь как соучастник этого унизительного спектакля. И под всем этим — желание. Острое, физическое, животное. Оно пришло внезапно и беспощадно, сведя низ живота тугой, болезненной узкой. Он хотел прикоснуться к этой бледной, гладкой коже. Хотел стереть с этих губ эту фальшивую улыбку. Хотел... Он сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ну вот и наш бриллиантик! — прогремел «Бригадир», разливая ещё коньяка. — Красавец, да? Как картинка! Садись к нам, Ландо, не стесняйся! Оскар Сергеич, кстати, наш новый партнёр. Герой! Ты уж его... развесели, а? Мы на часок отлучимся, дельце есть. А вы знакомьтесь! Оскар чуть не поперхнулся. «Отлучимся». Значит, план был таков с самого начала. Его подставили. Посадили в ловушку наедине с тем, кого он желал, но в таких условиях, что само это желание становилось грязным и постыдным. «Бригадир» поднялся с одобрительным хрюканьем, его люди — следом. Он снова хлопнул Оскара по плечу. — Отдыхай, сынок! Всё оплачено! Я обижусь, если ты уйдешь! И они вышли, громко хлопнув дверью. Тишина, густая и тяжёлая, заполнила комнату. Их осталось двое. Оскар, застывший в кресле с бокалом в одеревеневших пальцах. И Ландо, стоящий посреди комнаты в своём откровенном наряде, с лицом, на котором теперь не было и следа улыбки. Только холодная, изучающая настороженность. Их взгляды встретились. В воздухе запахло не коньяком и табаком, а чистым, неразбавленным напряжением.

***

Тишина после хлопнувшей двери была оглушительной. Она висела в комнате, густая, как сигаретный дым, и в тысячу раз тяжелее. Ландо первым нарушил её. Не словом — движением. Он медленно, с преувеличенной театральностью, повернул голову, осматривая комнату, будто впервые видя её. Его взгляд, скользнув по запотевшим бокалам, по пятну на бархате, снова вернулся к Оскару. И на его губах появилась улыбка. Но это была не та улыбка, которую он готовил для «Бригадира». Это было что-то другое — острое, язвительное, почти оскал. — Ну что же, — голос его прозвучал непривычно чисто, без единого намёка на белорусскую тягучесть. Он говорил на безупречном, почти театральном русском, каким говорят дикторы. Это был его профессиональный щит. — Кажется, нас оставили... наедине. Скучно же будет просто молчать, правда? Оскар не ответил. Он сидел, вцепившись в бокал, и просто смотрел. Его взгляд был не пьяным и похотливым, как у ожидаемых клиентов. Он был гипнотическим. Хищник, замерший перед прыжком, изучающий каждую деталь будущей добычи. Этот взгляд считывал Ландо с ног до головы: разрез рубашки, тень между ключицами, линию пресса, плотно обтянутые тканью бёдра. И Ландо под этим взглядом чувствовал себя не объектом желания, а... экспонатом под микроскопом. Это сводило с ума и заводило одновременно. — Музыку бы... для атмосферы, — продолжал Ландо, делая шаг к старенькому проигрывателю в углу. Он наклонился, нарочито выгибая спину, зная, как при этом тянется ткань штанов. Щелчок, шипение пластинки, и из колонок поплыли первые, томные ноты танго. Не того, что играли в зале, а старого, страстного, с хриплым саксофоном. Он выпрямился и, ловя ритм, начал двигаться. Это не был танец со сцены. Это была провокация в миниатюре. Медленные, чувственные покачивания бёдрами, плавные взмахи рук, при которых расстёгнутая рубашка то открывала, то скрывала плоский живот. Он приблизился к Оскару, не касаясь его, но сокращая дистанцию до опасной. — Что, скучали? — прошептал Ландо, наклоняясь так, что его губы оказались в сантиметре от уха Оскара. От него пахло дешёвым одеколоном и чем-то своим, тёплым, человеческим. — Я вот не очень. Но работа есть работа. Оскар даже не дрогнул. Он лишь слегка повернул голову, и их лица оказались так близко, что Ландо увидел мельчайшие детали: карие, холодные как сталь глаза, тонкую сетку морщин у их уголков, плотно сжатые губы. От этого лица, от этой ледяной неподвижности, по спине Ландо пробежал холодок. Но он был профессионалом. Он привык к разным реакциям — к слюнявому восторгу, к грубой хватке, к пьяным угрозам. Молчание было новой, неизведанной территорией. И Ландо решил её завоевать. Он опустился на корточки прямо перед Оскаром, положив локти ему на колени. Поза одновременно подчиненная и вызывающая. Он смотрел снизу вверх, его подведённые глаза широко раскрыты, губы приоткрыты в наигранном ожидании. — Ну? — выдохнул он, и его голос снова стал томным, кокетливым. — Я здесь, чтобы развлекать. Прикажите, и я... исполню. Его ладонь медленно потянулась к руке Оскара, лежавшей на колене. Кончики пальцев едва коснулись дорогой шерсти брюк, начали медленно, смущающе медленно, скользить вверх, по бедру. Именно в этот момент Оскар наконец пошевелился. Не для того чтобы оттолкнуть. Его свободная рука резко сжала Ландо за запястье. Хватка была железной, почти болезненной. Он не сводил с него своего ледяного взгляда. В его глазах не было ни страсти, ни гнева. Было что-то более пугающее: абсолютное, всепоглощающее внимание. Как будто он изучал редкий, ядовитый цветок, пытаясь понять механизм его действия. Ландо замер. Его сердце бешено заколотилось. Он попытался вырваться — безуспешно. Сила в этих длинных, аристократических пальцах оказалась неожиданной. Они смотрели друг на друга в течение долгой, тягучей секунды. Музыка танго накаляла атмосферу до предела. Оскар медленно, почти нежно, разжал пальцы и отпустил его руку. Но он не отодвинулся. Он продолжал смотреть. И Ландо, вскочив, понял, что проиграл этот раунд. Он пытался вести игру, а его просто... проигнорировали как шум. Это было унизительнее любой грубости. И в тысячу раз интереснее. Оскар снова откинулся в кресло, сделав вид, что смотрит куда-то поверх его головы. Но это было невозможно. Периферийное зрение, предательски острое, фиксировало каждое движение. А Ландо, отскочив, не ушёл. Он начал медленную, затяжную игру на нервах, будто поняв, что молчание — не слабость, а новый, странный вызов. Оскар пытался смотреть на лицо. На эти насмешливые, подведённые глаза, на усмешку на губах. Но взгляд его, против воли, срывался вниз. Туда, где чёрная шифоновая ткань, мягко колышась, открывала и скрывала грудь. Это была не женская грудь. Мягких округлостей, которые рисовало воображение при слове «обнажёнка», здесь не было. Были плоские, гладкие плоскости грудных мышц, чётко очерченные даже в расслабленном состоянии. И на них — небольшие, тёмные соски. Они не были прикрыты или скрыты тканью. Рубашка скользила по ним, иногда цепляясь, и тогда они выступали более явно под тонкой материей. У Оскара перехватило дыхание. Он знал, что это должно казаться ему чужим, неправильным. Но это не казалось. Это было шокирующе эротично. Эта мужская, атлетичная плоть, выставленная напоказ с такой дерзкой откровенностью, зажигала в нём огонь куда более яркий, чем любое женское декольте. Кожа на груди Ландо была гладкой, без волос, цвета мёда — загорелая, медово-медная, будто впитавшая в себя какое-то далёкое, не московское солнце. Контраст с его бледными руками и лицом делал эту кожу ещё более соблазнительной, словно скрытым, интимным сокровищем. Ландо заметил. Заметил этот мелькнувший, скользнувший вниз взгляд. В его глазах вспыхнула искра — не гнева, а торжествующего азарта. Так, значит, холодный «австралиец» не так уж и холоден. Значит, щит можно пробить. Он сделал шаг назад, к низкому столику с бутылками, разыгрывая небрежное безразличие. Потянулся за водой, нарочито медленно. И в этом движении — наклон вперёд, протянутая рука — случайность случилась. Края его рубашки, и без того едва державшиеся, разъехались ещё шире. Ткань соскользнула с одного плеча, открывая не только всю ключицу и округлость плечевого сустава, но и значительную часть груди. Правая сторона, от соска и почти до подмышки, оказалась полностью обнажённой, освещённой тусклым светом лампы. Это длилось всего пару секунд. Ландо, будто застеснявшись (хотя в этой позе не было ни капли стеснения), ловко дёрнул плечом, и ткань вернулась на место, скрыв видение. Но видение уже впечаталось в сетчатку Оскара. Чёткий контур мышцы, тень под грудью, тёмный сосок на медной коже. Оскар почувствовал, как по его собственному телу прошла горячая волна. Стыдная, неподконтрольная реакция зарождалась где-то глубоко внутри, угрожая вырваться наружу и навсегда разрушить образ непробиваемого хозяина положения. Он с силой сжал бокал, и стекло тонко звякнуло под давлением. Ландо, тем временем, стоял, прислонившись к столику, и смотрел на Оскара через прищур. Уголок его рта был поднят. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел, позволяя тому самому визуальному удару, который он только что нанёс, делать свою работу. Оскар заставил себя поднять глаза. Встретиться с этим насмешливым, всепонимающим взглядом. Внутри него бушевала война: желание схватить этого наглого, прекрасного мальчишку и прижать к этой же плюшевой спинке дивана, заставить замолчать его ухмылку... и леденящий ужас от потери контроля, от понимания, что он попал в ловушку, расставленную не только «Бригадиром», но и его собственными, непрошеными инстинктами. — Нравится вид? — наконец произнёс Ландо, голос его снова стал бархатным, томным, с едва уловимой, но теперь уже нарочитой тягучестью на последнем слове. Он делал вид, что говорит о комнате, о обстановке. Но они оба знали, о каком именно «виде» речь. Оскар не ответил. Он лишь чуть заметнее сжал челюсть. Его молчание было уже не оружием, а последним бастионом, который трещал по всем швам. А Ландо, стоявший перед ним в своих штанах и разъезжающейся рубашке, был живым, дышащим воплощением того шторма, который вот-вот должен был обрушиться изнутри. Молчание Оскара было громче любой правды. Ландо воспринял его не как отпор, а как приглашение к более дерзкому штурму. Если холод не работает, значит, нужен огонь. Он медленно, с преувеличенной грацией кошки, сделал пару ленивых шагов, покачивая бёдрами в такт затихающему танго, и остановился прямо перед Оскаром. Теперь он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах плескалась смесь вызова и дешёвого соблазна. — Что-то вы, Оскар Сергеич, слишком... пассивный, — прошептал он, снова начиная говорить на своём безупречном, без акцентном русском. Это был голос не Ландыка, а «Ландо», дорогой игрушки. — Может, я не угадал с программой? Может, вам хочется чего-то... конкретнее? И, не дожидаясь ответа, он медленно, давая Оскару время оттолкнуть или протестовать, сел ему на колени. Сначала осторожно, лишь касаясь, затем перенеся весь вес. Шёлк штанов Ландо скользнул по шерсти брюк Оскара. Тепло тела, ранее видимое лишь на расстоянии, стало физической реальностью, тяжёлой и невероятно живой. Оскар вздрогнул, как от удара током. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались в кулаки. Он не оттолкнул. Он позволил. Его взгляд, прикованный к лицу Ландо, был диким смешением ярости, шока и того самого желания, которое уже не получалось отрицать. Он чувствовал под собой упругость бёдер, тонкую талию, всей своей кожей воспринимал эту близость как пытку и награду одновременно. Ландо, ободрённый тем, что его не сбросили, продолжил спектакль. Он приложил ладонь к груди Оскара, ощущая через ткань рубашки быстрые, глухие удары сердца. Его губы снова оказались у самого уха. — Заказ был на «личное взаимодействие», — выдохнул он горячим шёпотом, и в голосе снова проскользнула та самая белорусская певучесть, теперь уже как часть игры. — Могу показать... на что я способен. Если прикажете. Он слегка поёрзал на коленях, имитируя более интимный контакт. Это был грязный, дешёвый трюк, но он работал. Оскар замер. Всё его тело напряглось, как струна. Он дышал неглубоко, рвано, стараясь не выдать, какой хаос творился у него внутри. Ландо улыбнулся, довольный собой. Он выигрывал. Он раскачал этого железного человека. Его рука медленно поползла вниз, к пряжке ремня Оскара — И в этот момент что-то в Оскаре щёлкнуло. Терпение, контроль, вся выстроенная за годы дисциплина — рухнули в одно мгновение под тяжестью этой наглой провокации. Его руки, до сих пор неподвижные, взметнулись вверх. Они не притянули Ландо для поцелуя. Не оттолкнули. Они впились ему в бёдра — длинные, сильные пальцы вцепились в упругие мышцы под тонким шёлком с такой силой, что Ландо ахнул от неожиданности и боли. Хватка была железной, почти звериной, фиксирующей его на месте, не дающей пошевелиться. — Хватит, — прорычал Оскар. Его голос, обычно ровный и холодный, был низким, хриплым, пропитанным яростью и чем-то ещё, что заставило Ландо внутренне сжаться. — Хватит этих... шлюшьих игр. Они замерли в этой странной, напряжённой позе: Ландо сидит на коленях у Оскара, а тот держит его как добычу, пальцы впиваются в плоть его бёдер. Близость стала невыносимой, опасной. Музыка давно закончилась. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая их тяжёлым дыханием. Ландо попытался вырваться, но хватка только усилилась. Боль пронзила его, ясная и отрезвляющая. Он поднял глаза и увидел лицо Оскара впервые с такой близости без масок. И увидел там не желание, а ярость. Ярость на ситуацию, на «Бригадира», на него самого, на эту потерю контроля. И в глубине этой ярости — тот самый, неистовый, неподдельный огонь, который он пытался разжечь. Оскар смотрел на него, и в его карих глазах бушевала буря. Он хотел не обладания, не покупки. В этот момент он хотел сломать. Сломать эту наглую, прекрасную маску. Заставить исчезнуть эту язвительную усмешку. И способ, которым он хотел этого добиться, был написан в каждом мускуле его напряжённого тела. Он проиграл игру в холодность. Но он только что начал другую игру. Гораздо более опасную. И правила этой игры писались не на языке денег или намёков, а на языке силы и боли. Боль в бёдрах была острой и ясной, но Ландо не отпрянул. Вместо этого его улыбка стала ещё шире, ещё более ядовитой. Он перестал вырываться, позволив пальцам Оскара впиваться в свою плоть, будто принимая это как часть нового, более жёсткого сценария. Он наклонился вперёд, так что их лица снова оказались в опасной близости, и его шёпот стал бархатным, полным фальшивого сочувствия. — Ой, Оскар Сергеич... — он нарочито протянул имя. — Я же чувствую... вам, наверное, неудобно. Что у вас там подо мной такое... твёрдое и настойчивое упирается. Оскар замер. Его лицо, и так напряжённое, стало каменным. Он пытался дышать ровно, но дыхание сбивалось. Он старался не думать о том самом неуместном, постыдном свидетельстве своего возбуждения, которое Ландо не мог не чувствовать, сидя у него на коленях. И этот наглый мальчишка имел наглость озвучивать это. — Что, — Ландо продолжил, игриво приподнимая брови, — падать не хочется, да? Признаться, что вам, такому важному, такому... заграничному, тоже может чего-то хотеться? От такого... — он сделал паузу, и его голос потерял дешёвый слащавый тон, став вдруг низким и осознанно дерзким, — московского бриллианта? Он подчеркнул слово «бриллианта». Это не было кокетство. Это была декларация. Он знал себе цену. И он видел, что Оскар — не какой-то там «новый русский» с купюрами в кулаке. Он видел его зажигалку. Чувствовал его силу. И понимал, что цена здесь может быть не в деньгах, а в чём-то другом, более сложном и опасном. Пока он говорил, его руки, лежавшие на груди Оскара, медленно сдвинулись к его собственным плечам. Он взялся за расстёгнутые полы шифоновой рубашки и, не отрывая взгляда от Оскара, медленно, театрально, стянул ткань. Сначала с одного плеча. Потом — с другого. Рубашка сползла, застряв на согнутых в локтях руках, и повисла у него на спине, как тёмные крылья. Теперь он сидел на коленях у Оскара полуобнажённый. Медно-загорелая кожа груди и живота, чёткие линии мышц, всё было открыто, выставлено напоказ в тусклом свете комнаты. Он не стеснялся. Он демонстрировал. Оскар невольно бросил взгляд вниз. На эту обнажённую плоть. На соски, уже не скрытые тканью. И снова заставил себя поднять глаза к лицу Ландо. Но было уже поздно. Ландо поймал этот взгляд, и в его зеленых глазах вспыхнуло торжество. — Нравится? — спросил он просто, и в его голосе не было уже ни намёка на акцент или кокетство. Только холодная, вызывающая правда. Оскар ничего не ответил. Но его пальцы на бёдрах Ландо разжались на долю секунды, прежде чем снова впиться, уже с новой, отчаянной силой. Он не отталкивал. Он держал. Как будто эта физическая хватка была единственным, что ещё связывало его с остатками самообладания. Ландо почувствовал эту перемену. Ярость отступила, сменившись чем-то более глубоким, более опасным. И ему это нравилось. Нравилось выводить этого железного, неприступного человека на чистую воду. Видеть, как под маской аристократа и стратега бушуют те же самые тёмные, простые инстинкты, что и у всех. Это давало ему власть. Власть, которую он никогда не продал бы за деньги, но которую с удовольствием использовал бы в своей игре. Он медленно, почти нежно, провёл пальцем от ключицы Оскара вниз, к воротнику его рубашки. — Не обязательно молчать, — прошептал он. — Можно... приказать. Я же для этого здесь. Оплачено. Последнее слово он произнёс с лёгким, едва уловимым язвительным ударением, напоминая им обоим об унизительной ситуации, в которую они были загнаны. Но в его глазах горел вызов: Давай. Сломай правила. Покажи, что ты можешь на большее, чем этот старый урод. Оскар смотрел на него, и буря в его глазах утихала, сменяясь холодным, вычислительным блеском. Игра изменилась. Провокация сработала, но не так, как ожидал Ландо. Она не сломала Оскара. Она разбудила в нём хищника. И теперь этот хищник начинал оценивать свою добычу не как объект желания, а как сложную, интересную цель, которую нужно не просто заполучить, но и подчинить. Совершенно новыми методами. Хватка Оскара на бёдрах Ландо ослабла не для того, чтобы отпустить. Она сменилась движением. Его большие, сильные ладони начали медленно, почти неощутимо скользить вверх по внешней стороне бёдер. Шёлк штанов шелестел под его пальцами. Движение было не ласкающим, а изучающим. Тактической разведкой. Он ощупывал упругость мышц под тонкой тканью, контуры тазовых костей, и каждый его прикосновение был обжигающе осознанным. Ландо затаил дыхание. Игра снова сменила правила. Теперь это был не его провокационный танец, а методичное, молчаливое вторжение. Он сидел неподвижно, позволяя рукам Оскара исследовать его, чувствуя, как по коже под шёлком бегут мурашки. Его собственное дыхание стало чуть чаще. И вдруг это медленное скольжение оборвалось. Ладони Оскара резко перенеслись выше, обхватив его талию. И сжали. Это был не порыв страсти. Это был акт захвата. Сильные пальцы впились в узкое место между рёбрами и тазом, с такой силой, что Ландо невольно ахнул — короткий, резкий выдох, больше похожий на стон. Боль смешалась с шоком и странным, мгновенным проблеском чего-то, что было не в его сценарии. Его собственное тело на мгновение обмякло, подчинившись этой внезапной демонстрации силы. Оскар не сказал ни слова. Он лишь смотрел на него, его лицо было так близко, что Ландо видел тёмные точки в его карих радужках, тонкую трещинку на нижней губе. В этих глазах не было ни злобы, ни торжества. Была концентрация. И понимание. Понимание того, что он только что нашёл уязвимое место и нажал на него. Боль отступила, сменившись нарастающей волной жара. Ландо не стал вырываться. Вместо этого он придвинулся ещё ближе, так что их груди почти соприкоснулись — его обнажённая, медная кожа к дорогой ткани пиджака Оскара. Его губы снова оказались у самого уха, и его шёпот стал тихим, густым, лишённым всякой театральности. В нём слышалась только плоть и обещание. — Вот видишь... — выдохнул он, и его дыхание обожгло кожу Оскара. — Ты же сильный. Мог бы... просто сломать. Если бы захотел. — Он сделал крошечную паузу, давая словам осесть. — Мог бы перевернуть... и взять. Так, как тебе нужно. Никто бы не вошёл. Никто бы не услышал. Оскар не шелохнулся, но его пальцы на талии Ландо снова сжались, на этот раз чуть слабее, но утверждающе. Он слушал. И Ландо, почувствовав эту реакцию, продолжил, его голос стал ещё тише, ещё интимнее, превратившись в голос самого искушения. — Мог бы заставить меня замолчать... вот этими руками. Мог бы сделать всё, что захочешь. Я бы... не сопротивлялся. — Это была ложь, и они оба это знали. Ландо сопротивлялся бы яростно. Но в этом шёпоте была другая правда — правда о том, что эта борьба, это подчинение, сама эта опасность были частью влечения. — Ведь тебе же хочется, да? Не просто смотреть. Чувствовать. Доказать, что ты здесь хозяин. Не он. Ты. Он произнёс последнее слово, и оно повисло между ними, как вызов и как приглашение одновременно. Ландо откинулся на дюйм назад, чтобы увидеть реакцию в глазах Оскара. Он видел там бурю. Борьбу между диким, первобытным порывом, который он только что описал, и железной клеткой самоконтроля, воспитания, страха перед последствиями. Ландо улыбнулся. Не язвительно. А с каким-то странным, почти одобрительным пониманием. Он вывел его на чистую воду. Заставил признать в себе того самого зверя. И теперь этот зверь смотрел на него из-за решётки, и в его взгляде было уже не просто желание присвоить. Было желание завоевать. Самой тёмной, самой прямой дорогой. Шёпот Ландо, густой и соблазняющий, стал инструкцией, сценарием самого тёмного желания. И Оскар, казалось, начал ему следовать. Его руки, всё ещё обхватывающие узкую талию, начали двигаться. Теперь уже не хватать, а гладить. Широкими, медленными кругами он водил ладонями по рёбрам, по плоскости спины, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждый напряжённый мускул. Прикосновения были тяжёлыми, властными, но в них появилась новая нота — почтительная, изучающая жадность. Ландо ответил на это движением бёдер. Лёгким, едва уловимым потёршимся о напряжённую мышцу бедра Оскара. Потом ещё одним, уже более явным, имитирующим неглубокий, соблазнительный толчок. Шёлк его штанов шуршал о шерсть брюк, и этот звук казался неприлично громким. — Вот так... — выдохнул Ландо, его голос снова приобрёл ту театральную, томную сладость, но теперь она была приправлена хрипотцой настоящего возбуждения. — Ты мог бы... положить меня на этот диван. Или на пол. Мне всё равно. — Он прижался лбом к виску Оскара, его губы скользнули по скуле. — И начать... снимать с меня всё. Не торопясь. Разорвать эту тряпку, — он дёрнул за висящую на локтях рубашку, — и увидеть всё... что купил. Оскар замер, его пальцы впились в кожу Ландо у основания позвоночника. Дыхание стало совсем рваным. — А потом... — Ландо продолжил, его шёпот стал горячим и влажным прямо в ухе Оскара. Он начал тереться о его бедро уже не имитируя, а по-настоящему, с нарастающим давлением, и сам почувствовал, как отвечает его собственное тело. — Потом ты мог бы войти в меня... так глубоко, как только захочешь. Сначала вот так... медленно... чтобы я почувствовал каждый твой сантиметр... И тут он изобразил. Резко закинул голову назад, обнажив длинную линию горла, и тихо, но очень выразительно простонал ему прямо в ухо: «Глубже... пожалуйста, Оскар Сергеевич... мххх... да...» Звук был настолько откровенным, таким искусно поддельным и в то же время невероятно эротичным, что у Оскара в глазах потемнело. Он резко, почти грубо, притянул Ландо обратно к себе, так что тот вскрикнул уже по-настоящему — от неожиданности. Их тела сплющились друг о друга, и теперь Оскар не мог скрыть своё состояние — твёрдый, отчётливый силуэт под тканью брюк упирался в промежность Ландо. В комнате воцарилась тяжелая, звенящая пауза. Они оба дышали, как после спринта. Ландо смотрел на Оскара расширенными глазами, в которых блестел и страх, и дикий, ликующий азарт. Он довёл его до края. Он вытащил наружу всего этого спрятанного зверя. И теперь этот зверь держал его в стальных объятиях, и в его взгляде читалась лишь одна мысль: сейчас. Но «сейчас» не наступило. Снаружи, за дверью, послышались громкие, неуверенные шаги и раскатистый, пьяный хохот «Бригадира». Реальность, грубая и пошлая, вломилась в комнату, словно таран. Магия (или наваждение) момента рассыпалась в прах. Оскар оттолкнул Ландо от себя так резко, что тот едва удержал равновесие, пошатнувшись и ухватившись за спинку кресла. Его лицо в одно мгновение снова стало ледяной, непроницаемой маской. В его глазах не осталось и следа от бури — только холодное, отстранённое презрение, направленное и на ситуацию, и, возможно, на самого себя. Ландо, оглушённый и физически, и эмоционально, инстинктивно потянулся к своим плечам, натягивая сползшую рубашку. Его собственное тело горело, предательски возбуждённое игрой, которую он затеял. Дверь распахнулась, и ввалился «Бригадир», весь сияющий от выпитого и собственной «гостеприимности». — Ну что, развлеклись? — рявкнул он, окидывая их запыхавшихся, странно одетых (один — в расстёгнутой рубашке, другой — бледный и собранный) взглядом. Ландо первым пришёл в себя. Он выпрямился, и на его лице снова появилась та самая, профессиональная, сладкая улыбка. — Всё было прекрасно, — сказал он гладким, безжизненным голосом, глядя куда-то в пространство между Оскаром и «Бригадиром». Оскар молча встал, поправил пиджак. Он даже не взглянул в сторону Ландо. Его движения были чёткими, автоматическими. Он лишь кивнул «Бригадиру», что-то буркнул насчёт «благодарности» и «дел», и направился к выходу, обходя Ландо стороной, будто того не существовало. Ландо стоял, улыбаясь своё фальшивой улыбкой, и смотрел ему вслед. В груди клокотала странная смесь — ярость, досада, опустошение и... неутолённое, болезненное возбуждение. Он выиграл этот раунд. Он заставил железного человека дрогнуть. Но почему же тогда он чувствовал себя так, будто проиграл что-то гораздо более важное? А в кармане, где лежала платиновая безделушка, словно жгло кожу. Когда «Бригадир», довольно хрюкнув, отвернулся к столику, чтобы налить себе ещё коньяка, Ландо сделал шаг вперёд. Он был в полуметре от Оскара, который уже взялся за ручку двери. Шёпот был настолько тихим, что скорее читался по губам, чем слышался, но Оскар уловил каждое слово. В нём не было ни намёка на ту томную сладость или язвительный вызов, что были раньше. Это был ровный, низкий, абсолютно серьёзный голос, который не предназначался для ушей «Бригадира». — Приходи на выступления. На обычные. И прежде чем Оскар успел хоть как-то отреагировать — кивнуть, нахмуриться, удивиться — Ландо уже отступил назад, и на его лице снова расцвела та самая, пустая и блестящая, улыбка для «клиента». Он повернулся к «Бригадиру», что-то сказал про «незабываемый вечер» и «щедрость», полностью включившись в свою роль. Оскар замер на долю секунды, его пальцы сжали холодную металлическую ручку. Эти три слова прозвучали громче любого стона или пошлого намёка, что он слышал за этот час. Это был не вызов. Это было приглашение. Но приглашение не в приватную комнату, оплаченную чужими деньгами. А на свою территорию. На сцену. Туда, где он был хозяином. Туда, где правила диктовал он. Оскар вышел, не оглядываясь. Хлопнувшая за ним дверь отрезала свет и звуки комнаты. В коридоре было тихо и пусто. Он прислонился к холодной стене, чувствуя, как трясутся колени. В ушах всё ещё стоял тот шёпот, как навязчивая мелодия. Приходи на выступления. Это означало конец одной игры и начало другой. Настоящей. Без подстроек «Бригадира», без похабных «оплаченных взаимодействий». Всё, что было между ними до этого — платиновая безделушка, взгляды на Садовом, этот бурлящий, грязный час в комнате — было лишь прелюдией. Прологом. Ландо только что сам протянул ему нить. Добровольно. После всего, что только что произошло. После того как Оскар чуть не сломал его. Оскар медленно выпрямился. Дрожь в руках утихла. В глазах снова появился тот самый холодный, расчётливый блеск. Но теперь в нём была и новая, острая, почти лихорадочная решимость. Игра принимала его правила. Теперь ход был за ним. И он сделает его. На тех самых выступлениях.