Маска силы: путь избранника

Тихий вечер, окутавший спальный район, был внезапно разорван. Сначала — отдалённый, но быстро приближающийся вой сирен, похожий на крик раненой металлической птицы. Затем — оглушительный треск выстрелов, короткие и резкие, будто рвущаяся ткань. Две машины, похожие на тёмных хищников с заляпанными грязью номерами, пронеслись по улице, подбрасывая на ухабах. Из их окон высовывались стволы, и огненные язычки выстрелов озаряли сумерки. Позади, упрямо преследуя, не отставая ни на шаг, мчался полицейский крейсер с мигалками, раскрашивающими фасады домов в сине-красные тона. — Пригнись! — крикнул один из грабителей на водительском месте, резко выворачивая руль и вписываясь в узкий переулок. Полицейский автомобиль последовал за ними, его двигатель ревел от напряжения. Но удача была на стороне беглецов. Один из грабителей на заднем сиденье, высунувшись по пояс, всадил всю обойму в переднюю часть преследующей машины. Раздался оглушительный хлопок — пуля угодила в переднее колесо. Полицейский крейсер резко клюнул носом, его занесло, и он с грохотом врезался в припаркованный фургон. Стекло посыпалось мелкой крошкой, сирена захлебнулась и умолкла. В машине грабителей раздался ликующий, хриплый вопль. Они резко прибавили газу и скрылись за поворотом, получив драгоценные минуты форы. На улице остались лишь запах гари, бензина и тишина, которая теперь казалась ещё более зловещей после недолгого, но яростного хаоса. В это же время на грани одной из крыш, возвышавшейся над местом погони, стояла тёмная, неподвижная фигура. Ветер трепал полы его длинного чёрного плаща и глубокий капюшон. Глаза, скрытые маской, безразлично наблюдали за разворачивающимся внизу хаосом. Он видел, как грабители, словно тараканы, ускользали из-под носа у правоохранителей. Видел, как полицейская машина, беспомощно крутя спущенным колесом, врезалась в фургон. В его сознании, холодное и отстранённое, прозвучала мысль: «Не справляются». Это была не оценка, не осуждение, а констатация факта Он сделал шаг вперёд, к самому краю крыши. Его пальцы в чёрных перчатках сжались. Он не был героем, а был корректором, а исправлением ошибки. И пока внизу полицейские пытались выбраться из разбитого крейсера, а грабители уже почти скрылись из виду, тёмная фигура шагнула в пустоту. Но падения не последовало. Он растворился в воздухе, лишь на мгновение оставив после себя лёгкую дымку, которую тут же развеял ветер. Ошибка должна была быть исправлена. И он знал, как это сделать.

***

Машина с грабителями лихачила по ночным улицам, и в салоне царило пьянящее чувство победы. Один из них, коренастый мужчина с шрамом на щеке, размахивал пачкой купюр, хрипло смеясь: — Видели эти рожи? Как коровы с трактора уставились! Его напарник за рулём, нервно ухмыляясь, давил на газ, пытаясь максимально оторваться. Но их торжество было недолгим. Из тёмного, беззвёздного неба на них спикировала тень. Бесшумная, как сова, и стремительная, как падающий камень. БА-БАХ! Оглушительный удар потряс машину, будто в неё врезался бетонный блок, сброшенный с небоскрёба. Капот с грохотом сложился пополам, из-под него вырвался шипящий пар и запах горелой проводки. Мотор, раздавленный невероятной тяжестью, заглох с последним, предсмертным хрипом. Машина резко и бесповоротно замерла посреди дороги, её передняя часть была превращена в груду металлолома. В салоне воцарилась оглушённая тишина, нарушаемая лишь шипением радиатора. Затем её сменили стоны. Грабители, не пристёгнутые ремнями, с силой ударились о передние сиденья и лобовое стекло. Шрамовидный схватился за нос, из которого хлестала кровь, водитель беспомощно дёргал ключ зажигания, пытаясь завести мёртвую машину. И тут они увидели его. Из-за смятого капота, из клубов пара, медленно и величаво поднялась фигура. Тёмный плащ окутывал его, как крылья, маска скрывала лицо. Он стоял на развороченном металле, словно демон, рождённый из самого хаоса, который они же и устроили. Ни пылинки, ни царапины — абсолютно невредимый. Он сделал шаг вперёд, и его сапог с глухим стуком встал на асфальт. Подросток в чёрном, неспешно, словно прогуливаясь, обошел смятый автомобиль. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в сердцах грабителей гулким эхом неминуемой расплаты. Он остановился у водительской двери. Одной рукой в чёрной перчатке он взялся за верхний край водительской двери. Другой — за стойку задней пассажирской. Металл слабо заскрипел под его пальцами. Испуганные взгляды троих мужчин, ещё секунду назад чувствовавших себя королями ночи, были прикованы к нему. Они застыли, не в силах пошевелиться, предчувствуя нечто ужасное. Затем последовало резкое, короткое движение. Не крик, не усилие — просто быстрое отведение рук в стороны. Звук рвущегося металла оглушил их громче любого выстрела. Двери были вырваны с корнем, словно лепестки с цветка. Скрепляющие их петли лопнули с сухим треском, оставив после себя рваные, блестящие на срезе раны в кузове. Одну дверь он просто отбросил в сторону. Она с грохотом пролетела несколько метров и ударилась о стену здания. Вторую, водительскую, он взял обеими руками. Мышцы на его руках даже не напряглись. Он просто свёл ладони и прочный стальной лист, способный выдержать боковой удар, с ужасающим скрежетом порвался пополам, будто это была не металлическая дверь, а лист картона. Он раскрыл руки, и две половинки с глухим лязгом упали к его ногам. В салоне воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, захлебывающимся дыханием грабителей. Они смотрели на него, и в их глазах не было ничего, кроме животного, примитивного страха. — Если не хотите, — начал он, и его голос был на удивление тихим, почти шёпотом, но он прорезал тишину с леденящей душу чёткостью, — чтобы я и вас на такие же куски порвал... Он сделал крошечную паузу, давая им прочувствовать каждое слово. А затем его голос зазвучал твёрже стали, обрёл металлическую, не терпящую возражений власть: — ЛИЦОМ К СТЕНЕ! БЫСТРО! Этот крик прозвучал как удар хлыста. Грабители, парализованные ужасом, вдруг ожили, подгоняемые инстинктом самосохранения. Они, толкаясь и спотыкаясь, начали вылезать через образовавшиеся проёмы и, не раздумывая, бросились к ближайшей кирпичной стене, прижимаясь к ней лбами и ладонями, замирая в полной покорности. Парень смотрел на их спины, напряжённые и потные, и его голос прозвучал спокойно, почти разочарованно: — Сегодня вам крупно не повезло, ребятки. Вдалеке, нарастая, послышались новые сирены — подмога, вызванная по рации из разбитого крейсера. Парень на мгновение отвлёкся, его маска повернулась в сторону звука. И один из грабителей, тот самый со шрамом, почувствовал прилив агонизирующей надежды. Его рука дрогнула и рванулась в карман куртки, где лежал запасной пистолет. Но движение не успело завершиться. Тёмная фигура метнулась быстрее, чем он смог моргнуть. Железная хватка в перчатке сдавила его запястье с такой силой, что кости затрещали. Грабитель вскрикнул от боли, а его руку с грубой силой вывернули и прижали к его же спине, заломив так, что слёзы брызнули из глаз. — Давай без глупостей, — прозвучал над самым его ухом тот же голос, беззлобный, но не оставляющий места для спора. Свободной рукой человек в маске залез в карман грабителя и извлёк компактный пистолет. Он поднял его перед глазами ошеломлённых преступников, зажал в кулаке и сжал. Раздался негромкий шипящий звук. Из его сомкнутых пальцев потекла тонкая струйка расплавленного металла, капая на асфальт и застывая причудливыми серебристыми каплями. Грабители смотрели на это, не в силах поверить своим глазам. В этот момент на площадку, освещая её мигалками, выехали два полицейских крейсера. Двери распахнулись, и офицеры, укрывшись за дверцами, навели на него оружие. — Руки вверх! Не двигаться! — прозвучал резкий, нервный окрик. Человек в чёрном медленно разжал пальцы, он отпустил грабителя, и тот, пошатываясь, присоединился к своим прижавшимся к стене товарищам. Сделав несколько неторопливых шагов назад, он поднял голову, глядя на полицейских, которые снова крикнули, чтобы он замер. Но он не стал их слушать. Вместо этого он резко подпрыгнул, его тело взметнулось вверх с неестественной лёгкостью. Он оттолкнулся от стены одного здания, перелетел узкий проулок, толкнулся от противоположной стены и, сделав ещё пару таких же невероятных прыжков, словно гравитация для него была лишь рекомендацией, оказался на крыше. Ещё одно мгновение и его тёмный силуэт растворился в ночи. Полицейские, на секунду опешив, опустили оружие. Они понимали — погоня бессмысленна. Вместо этого их взгляды, полные облегчения и недоумения, переключились на трёх грабителей, всё ещё стоявших лицом к стене и дрожащих от страха. Добыча была не такой зрелищной, но зато хоть какой-то понятный результат в этой безумной ночи. Тем же временем на крыше здания, в тени высокой кирпичной трубы, тёмная фигура опустилась на колени, а затем бессильно прислонилась спиной к прохладной кладке. Тишина здесь была оглушительной после недавнего хаоса. Лишь отдалённый гул города и приглушённые голоса полиции внизу напоминали о том, что произошло. Он сидел так несколько секунд, словно пытаясь прийти в себя. Затем его рука в чёрной перчатке медленно поднялась к лицу. Он стянул маску, откинул голову назад и сделал глубокий, сдавленный выдох, в котором смешались усталость, адреналин и горечь. Под маской был Эбби. Его лицо, бледное и осунувшееся, было мокрым от пота. Он нервно провёл пальцами по векам, с силой надавливая, будто пытаясь стереть только что увиденное — страх в глазах грабителей, расплавленный металл, собственное отражение в разбитом стекле машины, искажённое маской. — Вот это ночка... — прошептал он в тишину, и его голос, лишённый искусственной мощи маски, звучал юношески, уставше и растерянно. Он сидел на крыше, пахнущей пылью и старым кирпичом, и чувствовал себя абсолютно опустошённым. Он снова сделал то, что должен был. Но с каждой такой ночью пропасть между ним и обычным миром, миром уроков и ужинов с семьёй, становилась всё шире и неотвратимей.

***

Для тех, кто не понял, что тут происходит и как всё произошло,

переместимся на два дня назад.

***

Эбби стоял на своей знакомой горе, на том самом каменном пятачке, где когда-то его тело извергало чёрную гниль, а теперь он парил, впрямом смысле. Он только что, сам того до конца не понимая, открыл для себя новую грань магии — не разрушительную, не взрывную, а внутреннюю. Он научился усиливать своё тело. Поначалу это были робкие попытки — поднять валун, который и втроём не сдвинуть. Затем — бег, превратившийся в стремительный, почти невесомый полёт по склону. А сейчас он прыгал, отталкиваясь от земли с такой силой, что на несколько секунд зависал в воздухе, выше вершин сосен. Он смеялся, радостно и по-детски беззаботно, пробуя свои новые силы. Он снова чувствовал себя не орудием, не избранным, а просто парнем, открывающим что-то крутое. Он с силой ударил кулаком по скале, и та, к его изумлению, дала глубокую трещину. — Видишь?! — воскликнул он, оборачиваясь, чтобы поделиться победой с единственным зрителем и его улыбка медленно угасла. Первый стоял поодаль, на самом краю обрыва, и смотрел не на него, а на уходящее солнце, окрашивающее горизонт в багровые и золотые тона. С тех пор, как Эбби вернулся из того мимолётного, шокирующего путешествия в будущее, его наставник вёл себя странно. Он стал замкнутым, отстранённым. Раньше он, даже в самые тяжёлые моменты тренировок, находил повод для ободряющей ухмылки, поддерживал его, и лёгкая, вечная улыбка почти не сходила с его уст, скрывая за ней возрастную мудрость и боль. А сейчас от него так и излучалась горечь. Он стоял, впитывая последние лучи, и его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о знании того будущего, которое видел Эбби. О «Новом поколении», пришедшем на смену старому. О потере, которая была настолько огромной, что о ней даже нельзя было говорить. И Эбби, глядя на его спину, понимал, что его детская радость от новых сил — это лишь крошечный, сиюминутный лучик в тени того огромного, мрачного полотна судьбы, которое ему уготовано. Его смех затих, уступив место тяжёлому, безмолвному вопросу. Он опустил руку, всё ещё способную дробить камень, и почувствовал, как бремя будущего вновь ложится на его плечи, куда тяжелее любого валуна. Эбби осторожно подошёл и присел рядом, на самом краю обрыва, свесив ноги в пустоту. Он не решался нарушить тяжёлое молчание, царившее между ними, но и не мог больше его выносить. Минуту он просто сидел, глядя на тонущее в багровых тонах солнце, чувствуя холод камня сквозь ткань штанов. — Знаешь, — наконец тихо начал он, подбирая слова, — я... я тоже потерял подругу... Скотч... Если хочешь... могу с тобой об этом поговорить? Он предложил это как утешение, как попытку разделить боль, которую видел в спине наставника. Первый не ответил сразу. Тишина затянулась, наполненная лишь свистом ветра на высоте. И когда он наконец заговорил, его голос прозвучал приглушённо, словно доносясь из очень глубокого колодца памяти. — Они не могли просто так умереть. — Он произнёс это не как предположение, а как непреложный, горький закон мироздания. — Первые... могут жить вечно. А умереть только в двух случаях. — Он сделал паузу, и Эбби почувствовал, как по его спине пробегает холодок. — Если их кто-то убьёт... Он замолчал, и Эбби мысленно представил титаническую битву, способную положить конец жизни такого масштаба. — ...или... — голос Первого дрогнул, став тише и беззащитнее, чем Эбби слышал когда-либо. — ...если сами захотят умереть. Последние слова прозвучали с такой пронзительной, безысходной грустью, что у Эбби сжалось сердце. Это была не ярость от предательства или горечь от поражения. Это было осознание чего-то куда более страшного — добровольного ухода. Потери воли к бесконечному существованию. Тоски, настолько всепоглощающей, что даже вечность становилась невыносимой пыткой. И в этом молчаливом признании Эбби наконец понял глубину горя своего наставника. Он потерял не просто товарищей. Он потерял их, потому что они захотели уйти. И, возможно, часть его вины заключалась в том, что он не смог этого предотвратить, не смог дать им ту самую искру, ради которой стоит жить даже целую вечность. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и густые, как свинцовый туман. «...если сами захотят умереть». Эбби смотрел на закат, но больше не видел его красок. Он видел лишь бездонную пропасть того отчаяния, которое может заставить вечное существо добровольно угаснуть. — Они... устали? — тихо спросил Эбби, боясь потревожить эту боль. Первый медленно кивнул, его взгляд был устремлён вглубь тысячелетий. — Устать можно от всего, Эбби. От бесконечных битв. От созерцания того, как миры, которые ты создал, рождаются, стареют и умирают, словно пузыри на воде. От того, что каждый, кого ты любил... каждый, с кем смеялся и делил хлеб... превращается в прах у тебя на глазах. Остаётся лишь память. А память... она со временем становится не утешением, а каменным саваном, который давит всё тяжелее. Он повернулся, и в его глазах, обычно полных огня и решимости, Эбби увидел ту самую древнюю усталость. — Мы создавали миры, но не могли создать вечность для других. Мы могли даровать силу, но не могли даровать счастье. И в конце концов, некоторые из нас просто... исчерпали все «завтра». В их вечности не осталось ничего нового, лишь бесконечное эхо вчерашнего дня. Эбби молчал, переваривая это. Его собственная потеря — внезапная, жестокая смерть Скотч — казалась крошечной и острой, как заноза, по сравнению с этой глобальной, всепоглощающей скорбью. Но принцип был тот же. — Я её почти не помню, — прошептал он. — Скотч. Иногда ловлю себя на том, что забываю звук её голоса. И это... это хуже, чем сама боль. Это как будто она умирает во второй раз. Уже внутри меня. — Так и есть, — тихо согласился Первый. — Смерть физическая — это лишь первый удар. Второй, порой более жестокий — это смерть в памяти живых. И ты будешь переживать её снова и снова. За свою долгую жизнь я похоронил столько лиц, что они начали сливаться в одно. Остались лишь имена, высеченные на камне моей памяти. И пустота, которую они оставили. Он посмотрел на Эбби пристально, и в его взгляде появилась новая, щемящая нота — нечто среднее между жалостью и предостережением. — А ты, Эбби... Пока маска с тобой, пока сила Первого Света течёт в твоих жилах... ты, по сути, тоже обречён на вечность. Или, по крайней мере, на жизнь, длящуюся так долго, что её конец не виден. Эбби замер. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Сила, магия, способность защищаться — всё это он воспринимал как инструменты для выживания сейчас. Он боролся за то, чтобы просто дожить до завтра. А тут ему открыли страшную перспективу — у него может быть неисчислимое количество «завтра». И тогда осознание обрушилось на него с леденящей душу ясностью. Он посмотрел на свои руки — те самые, что только что дробили камень. Они останутся такими же сильными, пока в них есть сила. А его родители? Его мать, мисс Малум, с её тёплыми объятиями и тревожным взглядом? Его отец, с его шутками и молчаливой поддержкой? Лана, Энджел, Клэр, Баббл, Маргрет, Марвин? Их смех, их глупые шутки, их жизнь? Они состарятся. Их лица покроют морщины, волосы поседеют, а затем они умрут. Как умерла Скотч. Он будет вынужден смотреть на это. Он будет стоять над их могилами, а время будет бессильно перед его собственным существованием. Он будет помнить их такими, какими они были, пока эти воспоминания не станут тусклыми и болезненными, как старые шрамы. — Они... все... — голос Эбби сорвался, и он с ужасом увидел будущее, выстроившееся перед ним, как бесконечная вереница гробов. — Мама... папа... все мои друзья... Я... я переживу их всех? Первый смотрел на него с безграничной печалью. — Да. Это цена силы, которую ты носишь в себе. Ты станешь немым свидетелем ухода целых поколений. Ты будешь пытаться держаться за воспоминания, но однажды поймёшь, что держишь лишь пепел. И тогда ты окажешься на моём месте. С вечностью за спиной и тишиной впереди. Эбби сглотнул ком в горле. В его глазах стояли слёзы — не только от горя, но и от страха перед этим одиноким, бесконечным будущим. — И что же тогда делать? — его шёпот был полон отчаяния. — Как с этим жить? — Не знаю, — честно ответил Первый, и в его признании была своя, страшная свобода. — Одни находят новый смысл в защите того, что осталось. Другие... ломаются. А третьи просто продолжают идти вперёд, потому что остановиться — значит сдаться. Возможно, твой ответ будет иным. Но помни, Эбби: с этой силой ты берёшь на себя не только могущество, но и бремя всех будущих прощаний. И это, возможно, самая тяжёлая ноша из всех. Они сидели в полной тишине, двое бессмертных — один уставший от пройденного пути, другой — в ужасе от пути, который ему только предстояло пройти. А солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив мир во тьме. Первый, увидев неподдельную грусть и смятение на лице ученика, положил свою прозрачную руку ему на плечо. Прикосновение было легким, почти неосязаемым, но Эбби почувствовал его, как дуновение ветра. — Не волнуйся... — начал он, и его голос прозвучал мягче обычного. Эбби поднял на него взгляд, полный тяжёлых мыслей. — ...когда ты сможешь научиться магии созидания, ты создашь для меня тело, и я заберу маску и силу вместе с собой. Но эти слова не принесли Эбби облегчения. Напротив, они легли на душу новым, холодным камнем. Он отвел взгляд, уставившись на узкую алую полоску на горизонте, последний след ушедшего солнца. Эта перспектива звучала не как освобождение, а как приговор. Он представил, как возвращает своему наставнику физическую форму, а тот, забрав маску, уходит и остаётся один. Снова. Навечно. Неся на своих плечах всё ту же неподъёмную ношу вечности, которую Эбби сам так испугался. Он сам умрёт обычной смертью, а его учитель будет обречён жить дальше, возможно, с новой порцией боли от этой разлуки. Смотря на всё это под новым углом, Эбби почувствовал не эгоистичный страх за себя, а острую, щемящую жалость к тому, кто стал ему дорог. Первый, услышав поток его мыслей, не стал его переубеждать или отрицать эту возможную боль. Вместо этого на его лице появилась мягкая, понимающая улыбка. Он видел, что парень волнуется не о себе, а о нём. И в этом был крошечный, но такой важный лучик света в их общей тьме. — Аэлиан. — тихо произнёс он. К этому моменту солнце окончательно ушло за горизонт, и последний луч угас, оставив мир в сумерках. Эбби посмотрел на него, не поняв: — Что?.. — Это моё имя. Аэлиан. — повторил он, и звуки этого имени, странные и мелодичные, будто пришедшие из иной реальности, повисли в прохладном вечернем воздухе. Оно звучало не по-человечески, в нём слышался шум ветра в кронах неземных деревьев и отголоски звёздной пыли. Оно прямо излучало свою древность. Эбби смотрел на него, и по его лицу медленно расползлась улыбка — не радостная, а тёплая, полная глубокого понимания и внезапно возникшей близости. Учитель перестал быть просто «Духом» или «Главой Первых». Теперь у него было имя. — Приятно познакомиться, Аэлиан, — тихо ответил Эбби. В наступивших сумерках они сидели уже не наставник и ученик, а два одиноких странника, на мгновение нашедшие друг в друге опору перед лицом безжалостной вечности. И в этом знании имени таилась первая, крошечная победа над всепоглощающим одиночеством, которое несла в себе их сила.

***

Ближе к вечеру Эбби вошёл в местный магазин, сжимая в руке бумажку со списком продуктов от матери. Он механически складывал в корзину молоко, хлеб, банку с горошком, его мысли были далеко — в горах, в будущем, в тяжёлом разговоре с Аэлианом. Подойдя к кассе, он наконец оторвался от своих раздумий. У кассы стояла девушка лет двадцати, в фирменном фартуке, и её лицо выражало явное раздражение и дискомфорт. Рядом толпились трое парней такого же возраста. Они не покупали ничего, просто стояли, переминаясь с ноги на ногу, и обменивались глупыми шутками, явно пытаясь «подкатить» к кассирше. — Ну же, Кристи, не будь занудой, — говорил один, самый развязный. — Смена же почти кончилась, посидим где-нибудь? — Я сказала, что занята, — отрезала девушка, стараясь не смотреть на них и перекладывая банки с энергетиком, которые они для вида взяли. Эбби всё понял. По их разговорам и по тому, как они называли её по имени, было ясно — они учились вместе в колледже, а она здесь подрабатывала, и их внимание ей было глубоко неприятно. В нём что-то ёкнуло — воспоминание о собственной беспомощности, о Оливере и его травле. Но сейчас он был не тем запуганным подростком. Он сделал шаг вперёд и твёрдо, без агрессии, произнёс: — Эй. Парни недовольно обернулись, оценивающе оглядев его с головы до ног. На их лицах читалось явное раздражение от того, что кто-то посмел прервать их «ухаживания». — Если ничего не покупаете, — продолжил Эбби, глядя им прямо в глаза, — то с дороги. Людям надо проходить. Самый наглый уже открыл рот, собираясь наехать, но его приятель тихо тронул его за локоть и кивком указал на камеру наблюдения под потолком. Парни пробурчали что-то неразборчивое, бросили на Эбби злой взгляд и, в конце концов, нехотя покинули магазин. Когда Эбби разобрал свои покупки на ленту, девушка-кассир, Кристи, с облегчением выдохнула. — Спасибо вам, — тихо сказала она, проводя сканером упаковку сока. — Они уже полчаса тут торчали. — Она посмотрела на него с искренней благодарностью, смешанной с лёгким удивлением. Не каждый парень его роста и возраста решился бы вступиться против троих явно старших. Эбби улыбнулся в ответ. Это была простая, человеческая улыбка, лишённая той тяжести, что лежала на нём последние дни. — Не за что, — просто ответил он, расплачиваясь. Выйдя на улицу с пакетом в руке, он почувствовал странное, мимолётное тепло. Среди всех сложностей его новой жизни, среди магии и вечности, оставались простые вещи. И возможность помочь кому-то в самой обычной, земной ситуации напомнила ему, что каким бы могущественным он ни становился, внутри он всё ещё тот, кто не может пройти мимо несправедливости. И это, возможно, было самой важной его силой. Пройдя пару метров в сторону дома, Эбби услышал за спиной ускорившиеся шаги и грубый окрик: — Эй, щенок! Куда это ты так спешил в магазине? Он обернулся. Трое тех самых парней, злые и раздражённые, уже окружали его, отрезая путь к отступлению. Но страха не было. После огненных шаров, фарфоровых щелкунчиков и взглядов древних существ эти разозлённые подростки казались ему не опаснее назойливых мух. Понимая, что просто так его не отпустят, Эбби спокойно проговорил: — Сейчас, подождите. Он, не обращая внимания на их удивлённые и злые взгляды, подошёл к ближайшей стене здания и аккуратно поставил на землю пакет с продуктами. Воздух рядом с ним дрогнул, и появился Аэлиан. Его призрачная фигура была видна только Эбби. «В серьёз будешь с ними драться?» — прозвучал в его сознании спокойный, слегка ироничный голос. «Главное ведь не убить и сделать так, чтобы завтра полиция не явилась?» — мысленно уточнил Эбби, глядя на задир. Первый вздохнул, понимая, что ученик не отступит, и в этом был его характер. «Ну да... Сломанные носы и синяки — максимум, что они заслуживают. И постарайся без магии. Лишние свидетели ни к чему.» Эбби кивнул и выпрямился. Он повернулся к троице, его лицо было спокойным. Он указал большим пальцем в сторону узкого, тёмного переулка за углом. — Давайте отойдем туда, — предложил он, и в его голосе внезапно прозвучала стальная уверенность, заставившая одного из парней невольно насторожиться. — Чтобы никто лишний не видел ваш позор. Как вы получаете от школьника. Его слова сработали лучше любого вызова. Самый крупный из них, тот, что был за рулём, а теперь явно считал себя главным, злорадно ухмыльнулся. — Ну, раз ты так просишь, малыш... Пойдём, «обсудим» твоё поведение. Они двинулись в сторону переулка, а Эбби последовал за ними, чувствуя, как в груди закипает не ярость, а холодная, сосредоточенная готовность. Это была не битва за жизнь, а гигиеническая процедура. Очистка улиц от мусора. И он чувствовал себя идеальным инструментом для этой работы. Уже через пять минут Эбби стоял, даже не запыхавшись, и смотрел на результат своей работы. Трое парней лежали среди разбросанного мусора в переулке, тихо постанывая. У одного был явно сломан нос, у другого — рассечена губа. Самый главный задира торчал из мусорного бака по пояс, бессмысленно бормоча что-то под нос. Никакой магии, только отработанные на горе мышцы, скорость и пара грязных, но эффективных приёмов. Эбби похлопал руками, отряхивая пыль и пятна от уличной грязи. На его лице промелькнула лёгкая усмешка. Не так, как сражение с монстрами, а по-другому — просто и понятно. Он вышел из переулка, подобрал свой пакет с продуктами и уже собрался идти домой, как воздух рядом с ним снова дрогнул. «Раз уж ты тут стал справедливостью для местных хулиганов, то...» — прозвучал голос Аэлиана, а призрачная рука указала в сторону следующего перекрёстка. — «Там у кое-кого хотят деньги забрать. И ему, наверное, стоит помочь». Эбби вздохнул, но во вздохе этом не было раздражения. Скорее, лёгкая досада, что вечер не может быть спокойным. — Сначала отнесу продукты, — твёрдо сказал он. — Мама волноваться будет. Он огляделся, убедившись, что на пустынной вечерней улице никого нет, и сосредоточился. Образ его комнаты, запах дома, ощущение безопасности. Холод маски на мгновение коснулся его кожи, и мир поплыл. Через секунду он стоял в своей комнате, ставя пакет на стол. Ещё одно мгновение и он снова был на улице, в тени, всего в паре десятков метров от того самого перекрёстка. «Ну...» — мысленно сказал он Аэлиану, глядя в сторону, откуда доносились приглушённые угрозы. — «Покажем им, что справедливость сегодня работает сверхурочно».