Маска силы: путь избранника

Эбби шёл по школьному коридору, и это ощущение не давало ему покоя. Он ждал изнуряющей усталости, боли в мышцах, того состояния разбитости, которое стало его нормой после тренировок. Но вместо этого его тело было удивительно лёгким, а в голове — непривычно ясно. Он даже не ковылял, а шёл почти уверенной походкой, будто за ночь с него сняли тяжёлый рюкзак, который он таскал годами. Он подошёл к своему шкафчику, быстро набрал код. Дверца щёлкнула, и он, достав учебник по алгебре, резко захлопнул её. Развернулся, чтобы идти на урок, и замер. В проходе, перекрывая путь, стояли они. Оливер, с его вечной язвительной ухмылкой, прислонившись к стене. Рядом, словно тени, вырисовались Зип, с хищным блеском в глазах, и Эдвард, с невозмутимым видом перебирающий в чёрных пальцах какой-то мелкий механизм. — Ну, посмотрите, кто тут у нас сегодня такой шустрый, — протянул Оливер, его голос прозвучал сладко и ядовито. — Как будто муравейник в штанах обнаружил. Зип коротко рассмеялась, подбоченясь. — Или двойку за контрольную стёр. Смотри-ка, даже не сутулится. Эбби почувствовал, как по спине пробежал холодок, но это был не прежний, парализующий страх. Скорее, раздражение. Он попытался просто обойти их, сделав шаг в сторону. — Я... мне на урок, — пробормотал он, глядя в пол. Но Эдвард молча и плавно переместился, снова преградив ему дорогу. Его тёмные, бездонные глаза изучали Эбби с холодным любопытством. — Не торопись, — Оливер оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, нависая над парнем. — Мы с тобой ещё не поговорили. Они сомкнули круг вокруг него. Дыхание Эбби участилось, но не от паники. Внутри что-то новое и твёрдое сжималось в комок. Он снова попытался отступить, но Оливер грубо толкнул его плечом, прижав к холодным металлическим дверцам шкафчиков. — Куда ты? — прошипел он, и его раздвоенный язык мелькнул между острых зубов. — Мы же просто общаемся. Разве нет? В один момент, когда Оливер уже занёс руку-карандаш, а Эбби инстинктивно сжался, готовясь к удару, по коридору прокатился ледяной, металлический голос, в котором власть звучала громче любого крика: — Что здесь происходит? Давление круга мгновенно ослабло. Хулиганы разом отпрянули, как опалённые. На их лицах застыла не столько злость, сколько быстрый, подобострастный страх. В конце коридора, небрежно прислонившись к косяку, стоял он — мистер Баррел. Его высокий силуэт казался ещё массивнее в тесном школьном пространстве. Монитор на левом глазу горел нейтральным белым свечением, но сама его поза и интонация не оставляли сомнений — вопрос был риторическим. — Мы... мы просто... — начал запинаться Оливер, теряя всю свою напускную уверенность. — На урок. Сейчас же, — голос прозвучал ровно, без повышения тона, но это прозвучало как окончательный приговор. Троица, не говоря ни слова, пулей вылетела из коридора, оставив в воздухе лишь запах их страха. Мистер Баррел медленно подошёл к Эбби, который всё ещё стоял, прижавшись к шкафчикам, и тяжело дышал. Взгляд охранника скользнул по его лицу, по дрожащим рукам, и что-то в нём смягчилось. Он поднял свою чёрную, заострённую руку и медленно, почти невесомо положил её Эбби на плечо. Это был не грубый захват, а скорее тяжёлое, ободряющее прикосновение. — Всё в порядке? — произнёс он, и на его мониторе на секунду вспыхнул простой смайлик :) И в этот момент из-за его спины выглянула Маргрет. Её белые волосы растрепались, а в глазах читалась искренняя тревога. — Мистер Баррел, я... я видела, как они его окружили, — тихо проговорила она, обращаясь к охраннику, а затем перевела взгляд на Эбби. — Ты в порядке? Я побежала за помощью, как только их заметила. Именно она, увидев начало травли, не раздумывая, помчалась искать того, кто мог её остановить. И её беспокойство, и вовремя подоспевшая помощь мистера Баррела создали странное, новое для Эбби ощущение — он был не один. В этой школе, пропитанной страхом, нашлись те, кто был готов его защитить. Эбби медленно выпрямился, отрываясь от холодного металла шкафчиков. Глубокий вдох, и он почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. На его лице, обычно искажённом тревогой, дрогнули уголки губ и проступила слабая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. — Всё хорошо, — тихо сказал он, сначала глядя на Маргрет, а потом поднимая взгляд на массивную фигуру охранника. — Спасибо. Правда. Маргрет ответила тёплой, ободряющей улыбкой, и её бант в форме ножниц покачнулся от движения. Мистер Баррел коротко кивнул, и на его мониторе смайлик сменился на нейтральный, но в наклоне головы читалось молчаливое «не за что». — Не задерживайся, скоро звонок, — его голос прозвучал уже не так сурово, а скорее по-деловому. Охранник развернулся и неторопливо двинулся дальше по коридору, его длинный чёрный хвост медленно покачивался за ним. Маргрет, ещё раз ободряюще взглянув на Эбби, побежала к своему классу. Эбби остался один, но чувство лёгкости и странной бодрости не исчезло. Оно смешалось с чем-то новым — с крошечным, тлеющим угольком уверенности. Впервые за долгое время школа не казалась ему гигантской ловушкой. Впервые в его мире, полном страха и давления, нашлись свои защитники.

***

Последний урок на сегодня была химия. Воздух в кабинете был густым и едким, пахнущий озоном от только что прошедших опытов и пылью от мела. За своим столом, похожим на пульт управления, восседала мисс Блуми, а рядом с колбами и горелками неотлучно дежурил Мистер Стронций, её молчаливый и неулыбчивый помощник. Мисс Блуми вела занятие с холодной, методичной точностью. Она задавала вопросы, и её взгляд, скользя по рядам парт, был подобен скальпелю. Того, кто отвечал неправильно, она не ругала. Она просто смотрела. Сверлила его ледяным, недовольным взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Но и тем, кто отвечал верно, было немногим лучше — они удостаивались такого же скептического, оценивающего взгляда, будто она подозревала их в обмане. И вот её палец с длинным, отполированным ногтем указал на Эбби. — Бойл-Мариотт. Сформулируйте закон. Эбби застыл. Сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. В голове всплыли обрывки параграфа, но они тут же рассыпались в панический хаос. Он чувствовал, как по спине ползёт холодный пот, а взгляд мисс Блуми тяжелеет на нём, словно гиря. И тогда в его сознании, чётко и ясно, как если бы кто-то стоял прямо за его плечом и нашептывал на ухо, прозвучал голос — спокойный, размеренный и неоспоримый: «Для данной массы газа при постоянной температуре произведение давления на объем есть величина постоянная.» Голос Первого Избранного. Он прозвучал не как эхо, а как собственная, внезапно всплывшая мысль. Эбби дёрнулся, сделал короткий вдох и, почти не осознавая слов, повторил: — Для данной массы газа... при постоянной температуре... произведение давления на объем есть величина постоянная. Он замолчал, затаив дыхание. Мисс Блуми не моргнув глазом смотрела на него ещё несколько секунд. Её скептический взгляд не изменился, но в нём промелькнула тень, но не удивления, а скорее лёгкого разочарования, что ошибки не нашлось. — Верно, — отрезала она наконец и перевела взгляд на следующую жертву. — Следующий. Эбби медленно выдохнул и опустился на стул. В ушах звенело. Он не почувствовал облегчения. Лишь странную, щекочущую нервы смесь благодарности и ощущения, что он снова, пусть и в мелочи, пошёл на сделку с силой, которую не до конца понимал.

***

Эбби брел по опустевшему школьному коридору, приглушённый гул шагов отдавался эхом в его уставшей голове. Усталость была странной — не физической, тело, напротив, чувствовало себя удивительно легко после вчерашних мучений. Это была моральная измотанность, тяжесть от постоянного напряжения, от необходимости быть начеку и в классе, и в собственных мыслях. Внезапно чья-то рука перекинулась через его плечо с товарищеской небрежностью, нарушая уединение. — Эй, Эбби, как дела? Эбби вздрогнул и повернул голову. Рядом шагал Марвин — старший брат его одноклассницы Маргрет и, что куда важнее, его собственный хороший знакомый. Его присутствие всегда было таким простым и бесхитростным. Напряжение в плечах немного ослабло, и на губах Эбби дрогнула слабая, но искренняя улыбка. — Привет, Марвен. — Как прошли уроки? — беззаботно спросил Марвин, не убирая руки. — Нормально, — Эбби пожал плечами, чувствуя, как простая беседа понемногу разгоняет мрак в голове. — А у тебя? Марвин фыркнул, и на его лице появилось выражение преувеличенной скуки. — Скукотища, как всегда... Чуть мозг не взорвался. И вот очередной поворот. Они свернули за угол, и мир остановился. Ноги их приросли к полу, а дыхание застряло в горле. Коридор перед ними был не просто грязным — он был осквернён. По стенам и полу тянулись широкие, размазанные полосы тёмно-красной, почти чёрной крови. А в центре этого кошмара лежало оно — изуродованное, разорванное тело, в котором с трудом угадывались человеческие черты. Но самое жуткое были даже не останки. Рядом, словно расчищая дорогу от упавшей ветки, с абсолютно безучастными лицами работали школьные уборщики. Один сгребал окровавленные клочья в большой чёрный мешок, другой водил шваброй по луже, оставляя за собой мокрые, розовые разводы. Они двигались методично, спокойно, будто мыли пол после пролитого супа. Эбби застыл, и его тело начало мелко и часто трястись. В глазах потемнело, а в ушах зазвенела оглушительная тишина. Он даже не сразу понял, что по его щекам медленно, предательски, катятся слёзы. Внезапно ладонь Марвина, тёплая и живая, грубо накрыла ему лицо, полностью скрыв ужасную картину. — А знаешь... — его голос прозвучал нарочито бодро и громко, перекрывая леденящий душу стук швабры о пол. — Давай пойдём другой дорогой! Там, помнишь, тот стенд с дурацкими рисунками... Он резко развернул Эбби и, не убирая руки с его глаз, повёл за собой. Эбби, ослеплённый, шёл, пошатываясь, спотыкаясь о собственные ноги. На секунду пальцы Марвина дрогнули, и Эбби мельком увидел его лицо. Ни тени былой беззаботности — только бледность и принуждённая, напряжённая улыбка, не достававшая до глаз. Эбби сжал губы, пытаясь подавить подкатывающий к горлу ком. — ...и вот он, представляешь, пытается скрыться, а у него эти чернила по всему лицу! — Марвин продолжал тараторить что-то бессвязное и якобы весёлое, но его голос срывался на фальцет. Он болтал, чтобы заполнить пугающую тишину, чтобы заглушить звук их мыслей. Он смеялся, но в этом смехе слышалась трещина — отчаянная попытка убедить и Эбби, и самого себя, что всё в порядке. А всё было не в порядке. В этой школе убийство было обыденностью. Чуть ли не каждый день кто-то умирал. В основном — ученики. И самое страшное заключалось не в самой смерти, а в том, что с этим ничего нельзя было поделать. Учителям и персоналу было дано официальное разрешение убивать за оценки. Обращаться в суд? Бесполезно. Суд скорее засудит семью жертвы за «плохое воспитание». В полицию? Полицейские первым делом закроют дело на самого заявителя, обвинив в клевете на «престижное учебное заведение». Система была выстроена так, что это чудовищное колесо перемалывало жизни, и это — каким-то извращённым образом — устраивало всех, у кого была хоть капля власти. Если бы убийство происходило за стенами школы — это был бы другой случай. Но здесь, внутри, царил свой, особый, безнаказанный ад. Когда они подошли к выходу, Марвин убрал руку с его плеча, словно снимая невидимый повязку. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, но не смог смыть привкус крови и ужаса. Марвин отошёл на несколько шагов, неуверенно попрощался и почти побежал, не оглядываясь, стараясь поскорее оставить кошмар позади. Эбби же остался стоять на месте, будто вкопанный. Та картина — размазанная кровь, обезличенное тело, равнодушные уборщики — продолжала пылать у него перед глазами, застилая реальность. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Он не сдержался, отшатнулся к кустам у школьного забора, и его вырвало. Он стоял, согнувшись, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Слезы смешивались с потом и рвотой. В голове стучала одна и та же мысль, ясная и беспомощная: «Всё это неправильно. Это ужас. Я хочу это изменить» Но как? Он был всего лишь учеником, песчинкой в жерновах этой бесчеловечной системы, у которой не было ни пробелов, ни жалости. И тут он услышал тихий, исполненный глубочайшей скорби голос позади себя: — Ужас... Эбби медленно обернулся, вытирая рот рукавом. Там, почти неотличимый от вечерних теней, стоял мужчина. Его взгляд был прикован к мрачному зданию школы, и в его глазах, обычно таких твёрдых, читалась неприкрытая боль. — Когда мы создавали миры... я не думал, что их обитатели смогут настолько... деградировать. — Он прикрыл глаза, словно не в силах вынести зрелище. — Прости меня за это. Он, один из творцов этой реальности. И теперь видел, во что превратилось его детище — в легитимизированную бойню, в кошмар, который он, по сути, породил. И он нёс за это тяжёлую, немую вину. Эбби, всё ещё дрожа, выпрямился. Он посмотрел на страдающее лицо древнего существа, и его собственный ужас на мгновение отступил, уступив место чему-то другому — горькому пониманию. Он покачал головой, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо, без тени упрёка: — Ты не виноват в этом. Он говорил не чтобы утешить. Он говорил потому, что понимал: зло родилось не из акта творения, а из сердец тех, кто населил этот мир. И винить в этом того, кто когда-то мечтал о свете, было бы самой большой несправедливостью.