Учиться любить заново

Максу пришёл полный и окончательный кирдык. Таков был его итоговый вердикт сложившейся ситуации. Вывих левой руки, два сломанных ребра слева, травма шеи и ушиб мозга. Врачи — теперь уже целая их армия, а не только доктор Эрнандес — мало что могли сказать о состоянии его мозга. На снимках активность выглядела нормальной. Однако все они сошлись во мнении, что его сезон фактически закончен. Его место займёт резервный пилот. Невероятно. Он не помнил ни черта из последних полутора лет своей жизни. Честно говоря, всё, что ему рассказывали о нынешнем Максе, звучало как рассказ о каком-то другом парне. Хуже всего было то, что чем больше он слушал, тем больше пытался вспомнить, и когда ничего не выходило, каждый раз накатывала паническая атака. Так что врачи полностью запретили поток какой-либо информации, о которой Макс специально не спрашивал. Его друзьям и семье теперь было запрещено рассказывать ему что-либо. И даже несмотря на лёгкое чувство вины, голландец был этому рад. Попытки вспомнить сейчас только терзали его. Прямо как эти улицы терзали его сейчас. Шарля он помнил, конечно, просто не знал, что тот теперь гоняется за Aston Martin. Но это была самая мелкая из проблем Макса. Его друг вез его домой. В их дом. Это было безумием, это казалось сюрреалистичным. Он не мог соединить в голове Джорджа, которого помнил, с Джорджем, с которым ему теперь предстояло жить. С момента первого пробуждения до выписки из больницы прошла неделя. Неделя, проведённая в аду, если бы у Макса спросили. Когда он узнал о своём диагнозе, всё стало... удушающим. Он не знал, что с собой делать, не знал, что делать с этими стеклянно-голубыми глазами, которые смотрели на него с надломом. Макс чувствовал себя как в свои картинговые дни — бестолковым подростком, который, выбравшись из машины, ищет глазами родителей, не зная ничего лучше того, что выбрал для него отец. Но Джордж знал лучше. Он привёл в больницу его семью и друзей в течение нескольких часов, а затем просто исчез из палаты Макса. Тем не менее, голландец прекрасно осознавал его призрачное присутствие в коридоре, слышал приглушённый разговор своей матери с Джорджем, указания врачей, которые давали британцу, любые рекомендации на будущее. Для Макса Джордж был его соперником. Только соперником. От их шаткой дружбы к концу сезона 25-го не осталось и следа. Джордж сам это подтверждал каждый раз, упрямо заявляя всем, кто спрашивал, что они не общаются. Макс и Джордж не друзья. Они — никто. Макс для него был просто ещё одним парнем на трассе. Коллегой. Он в своё время с горечью размышлял, скольким «просто парням» известно, как Расселл звучит в постели. Но, к его величайшему изумлению, теперь Джордж был его парнем, его любовником, и они уже больше шести месяцев жили вместе. Даже эти слова казались слишком слабыми. По крайней мере, по словам Шарля. Тот всё ещё умудрялся подбрасывать информацию о том, как сильно Макс, по идее, должен любить Джорджа. Сам Макс понятия не имел, а из-за отсутствия британца рядом он и вправду ничего не мог уловить. Машина остановилась, и он не смог подавить тяжёлый вздох, вырвавшийся из его груди. — Всё в порядке, — Шарль положил руку ему на колено. Успокаивал. Макс ненавидел эту жалость. И всё же он не закатил истерику. Он вышел из машины, как послушная сторожевая собака, и смотрел, как его друг хватает его спортивную сумку, будто Макс не в состоянии удержать одной рукой три килограмма, и ведёт его к тому, что, по-видимому, и было его собственным домом. У него не было никаких воспоминаний об этом месте. Ничто не напоминало ему ни о входе, ни о пути из гаража, ни об одиноком садовом кресле. Это будка для собаки? — Не волнуйся, приятель! Джордж отправляет тебя туда только иногда. — Он уставился на хихикающее лицо друга, не выражая никаких эмоций. Шарль подмигнул, указывая на роскошный дом. — Ты жив, и ты настоящий мальчик, Пиноккио. — Он был слишком жизнерадостен для того, кто выбрался из кровавой бойни с дырявой башкой. Макс Ферстаппен, четырёхкратный чемпион мира, получил удар в боковую дверь от пары безмозглых богатых подростков на перекрёстке. Ирония. Шарль открыл им дверь. Джордж передал им ключи. Он уехал гораздо раньше, сославшись на необходимый поход по магазинам и прочие дела. Но Макс знал, что тот передал это дело Шарлю потому что... Скажем так, голландец не позволял британцу слишком часто прикасаться к себе. Дело было не в безопасности. Просто в его сознании он не мог представить, чтобы Джордж стоял на том месте, на котором для него стоял Шарль. Вот и всё. Макс улыбнулся своим питомцам, приветствовавшим его, и поиграл с ними, пока Шарль исчез где-то, скорее всего, чтобы отнести сумку. Активно двигаться всё ещё было запрещено из-за травмы шеи. Поэтому, после короткого приветствия, он выпрямился, оглядывая огромную гостиную. Боже, помоги ему. Он ничего не помнил. Он мог, по крайней мере, отличить, какая часть декора, должно быть, соответствовала его вкусу, а какая вызывающая хрень кричала о Джордже. Он неуверенно прошёлся по комнате, намеренно отводя взгляд от вереницы фотографий на стене, и уселся на серый угловой диван. Он был удобным и застелен мягким коричневым пледом. Макс сжал ткань в пальцах — мягкая. Знакомая? Он часто спал здесь? Он ведь устал. Подушка бы не помешала. Его врачи верили, что отдых прояснит его пустую голову. Голландец поднялся, но тут же замер. Его взгляд метнулся между лестницей и длинным коридором, уводящим вглубь первого этажа. Неуверенность. Он не знал, где находилась его собственная спальня. — Макс? — он вздрогнул от оклика. Шарль стоял наверху лестницы, с болезненной улыбкой на лице. Макс ненавидел это, ненавидел быть беспомощным, как младенец. Не говоря ни слова, он тихо поднялся по лестнице, следуя за другом в чёртову спальню. Неуверенность. Нерешительность. Вот всё, что он мог чувствовать в последнее время. — Может, ты хочешь поспать? — Да, — быстро отрезал он, не теряя времени на то, чтобы снять футболку. Он ехидно усмехнулся — он ведь тоже не знал, где лежит его одежда. В животе закипела злость. Но Шарль был здесь. Наверное, он знал. Должен ли Макс спрашивать Джорджа, где, блять, даже его нижнее бельё? Каждый раз? Как чёртов дятел? Расселлу бы это понравилось, не так ли? Макс, полностью в его власти. Может, невыносимый британец вручил бы ему руководство для начинающих по этой проклятой избе. Макс нисколько не сомневался, что Джордж был способен пойти и распечатать что-то подобное. Стиснув зубы, он наконец забрался под мягкое, шёлковое, тёмно-синее одеяло. Его подушки тоже были шёлковыми. Он задался вопросом, было ли здесь что-то, выбранное им самим, или же Джордж успешно колонизировал его свободную волю? — Ладно, — Шарль сложил руки перед собой, и он выглядел довольно нерешительным. Он, наверное, понял, что Макс в бешенстве. — Я подожду внизу, пока не вернётся Джордж. — Теперь он был полон желания убраться от голландца подальше. Макс фыркнул, раздумывая, как долго британец ещё продержится. Ему не нужна была нянька для его задницы, но ему было плевать на драгоценное время Шарля. Поэтому он ничего не сказал, даже спасибо. Он ворочался, упрямо закрывая глаза, гоняясь за сном, как маньяк за своей жертвой. Он был слишком зол, его тело слишком напряжено. Макс тяжело вздохнул. Он начал медленно перекатываться по кровати, перемещаясь к другой паре подушек. Рука так сильно его беспокоила. Эта пара подушек казалась несколько удобнее. Приятный запах манил его обоняние. Он успокаивал его напряжённые конечности, медленно расслабляя. Глубокий вдох, глубокий выдох. Макс подозревал, что кондиционер для белья усыплял его. Может, это была его настоящая сторона кровати. — Сейчас на первом месте, — сказал ему по радио GP, ещё чуть-чуть, ещё быстрее. Нужно было закрепить поул-позицию. Всё или ничего. — Я бы не отказался оказаться на подиуме, — хихикнул Шарль, глаза его лукаво блеснули. — Я выставлю Максу счёт, — отмахнулся от журналистов Нандо. Все отпускали в его адрес колкости и шутки. Держась за призрачную надежду. — Ты просил у Макса «буксир»? — Да. — Получил? — Нет. — Позже он наблюдал на маленьком экране за красивым и улыбающимся лицом Расселла. Расчетливым, хитрым, всегда высматривающим следующую лазейку. Не выпускающим когти, как кот, выпрашивающий еду. Макс лениво открыл глаза, на секунду окинув взглядом комнату. Веки снова сомкнулись. — Фокус с Ландо не сработал, а? Его футболка прилипла к телу от пота, а тонкие пальцы пробежались по мокрым каштановым кудрям. — Как будто ты бы не стал. Ты бы схватил трофей когтями, если бы пришлось, — Макс прошептал ему на ухо, бас-гитара играла слишком громко. Джордж хихикнул, пожал плечами, его большие глаза заблестели. — Я бы схватил его зубами, если бы пришлось. — Он сделал жевательное движение в его сторону. Макс действительно хотел укусить его в ответ, за губы, за мочку уха. Неважно. Постепенно перед ним возникал тот же пейзаж, его взгляд расфокусировался на потолке, и снова — сон. Вот так он и спал всю последнюю неделю. Дремота, прерываемая периодами сновидений и пробуждений. Пытка. Иногда он даже не знал, о чём ему пытались рассказать сны. Незнакомые места, странные люди. Врачи предполагали, что это и есть его настоящие воспоминания. Однако Макс не мог найти никого, с кем можно было бы ими поделиться. Расселл? Именно на нём настаивала доктор Эрнандес. Проблема была в Максе. Максе, который не знал ничего после Гран-При в Абу-Даби. Потребовалось мучительно долгое время, прежде чем он смог переварить тот факт, что, ну, он не выиграл, и та призрачная надежда в груди, всё ещё тянувшая, будто у него была гонка для победы. Что ж, она тоже оказалась ложной. Однако у нынешнего него были куда более серьёзные проблемы, застрявшего между прошлым и будущим. Макс, который ничего не знал о британце. Макс, который не знал, как существовать с Джорджем. Он был настолько не на своём месте в собственной жизни, не соответствовал ни одной из норм, в которые верил Макс, или, по крайней мере, в которые он верил в 2025-м. Этот образец Макса 2027 года был ещё тем парнем. Может, и Джордж тоже изменился? Этого Макс тоже не знал. А его друзья? Они были абсолютно бесполезны. По крайней мере, Джордж, к величайшему удивлению, умел держать язык за зубами рядом с ним. Шарль таращился на него, когда Макс хандрил из-за вынужденного окончания сезона. Ну и что, если он пару раз сказал, что ему плевать на чемпионство? Как Шарль мог не разглядеть, что, чёрт возьми, Максу было не всё равно, он всегда переживал. Сколько раз он терял голову во время гонки, когда всё летело к чёрту. Почему Расселл улавливал его горечь гораздо быстрее всех остальных? Макс не хотел быть таким уязвимым и обнажённым перед мужчиной... мужчиной, которого он не знал. С тяжёлым вздохом он поднялся, опустив ноги на мягкий ковёр. Голова снова гудела от боли, вот тебе и отдых, и прояснение мыслей. Как и ожидалось, он не знал, где взять обезболивающее или вообще должен ли он что-то принимать. Медленно, и он никогда бы в этом не признался, но пошатываясь на ногах, он направился к лестнице. Ему пришлось сделать глубокий вдох и заставить глаза сфокусироваться, прежде чем он смог спуститься. Однако Расселл появился внизу лестницы гораздо быстрее, чем Макс успел добраться до её середины. — Почему ты не... — У меня рука в гипсе, а не нога, Расселл, — фыркнул он. Макс старался в последнее время не смотреть на уставшее лицо, насколько это было возможно, но всё же отметил тёмные круги под глазами и неубранные волосы. Казалось, британец в последнее время запустил свой аккуратный вид. Когда он спустился, Джордж наконец решил сдвинуться с места вместо того, чтобы сверлить его мозг своими раздражающе большими глазами. Он медленно прошёл к двери в коридоре, жестом приглашая Макса следовать за собой без слов. В доме стояла гробовая тишина. — Присаживайся, — он повернулся к нему спиной. — Я только что разогрел. Кухня, выполненная в светлых тонах, имела большой остров посередине, отделявший стойки от обеденного стола. На деревянном столе стояла белая тарелка, полная овощей, и стакан простой воды. И то, и другое было нетронутым. Макс задумался, где ему следует сесть. Во главе стола или напротив Расселла? Он мог бы спросить? Ни за что. Нерешительно он сел напротив, наблюдая за движущейся фигурой. На Джордже была мягкая, возможно, хлопковая, белая рубашка на пуговицах. Она хорошо облегала плечи. Его волосы вились, и он двигался вокруг как попало. Наконец он вернулся с ещё одной тарелкой, почему-то улыбаясь. — Пока ты на таблетках, твоя еда будет немного пресной, но врачи сказали, что после следующего осмотра всё будет в порядке. — Варёный картофель, яйца, зелёная фасоль и кусок мяса. Джордж поставил для него и стакан. Британец уселся, на секунду опустив глаза, пока Макс наблюдал за ним. Он что-то скрывал. Проклятая таблетница была поставлена перед ним. — Что это за хрень? Джордж сглотнул. — На случай, если меня не будет рядом. Так тебе будет проще. Верно. Единственная причина, по которой Макс согласился вернуться сюда. Потому что у Джорджа не вскрыли череп в аварии, он всё ещё гоняется. Летние каникулы заканчивались на этой неделе, и другому предстояло вернуться к своим обязанностям, оставив Макса одного. — Я же не беспомощный, Расселл. Я бы, блять, знал, какие таблетки пить, если бы ты мне нормально объяснил. — Макс, я не хочу тебя обидеть. — Это чертовски обидно. Британец глубоко вздохнул. — Ладно, тогда не будем ей пользоваться. — Он медленно достал каждую таблетку из контейнера. Выложил их в ряд, как нелепый паровозик. Он сдался слишком быстро. Почему? Неужели Джордж, блять, Расселл тоже его жалеет? — А обезболивающие здесь есть? — Макс ткнул указательным пальцем в таблетки. — Да, — встревоженные круглые глаза уставились на него, — ты в порядке? Макс не ответил. Аппетита у него тоже не было. Преcная еда вызывала только отвращение. Он протянул руку, сгрёб таблетки в горсть и собрался проглотить их все разом. Но его остановили, конечно же. — Нет, малыш, — у голландца ёкнуло в животе от этого прозвища, пока британец продолжал тараторить, — сначала нужно поесть. Ты же ничего не ел с самого утра. Нельзя их просто так принимать. Это будет тяжело, не так ли? Макс стиснул зубы, выдернув руку из захвата. — Слушай, Расселл, — он сделал акцент на фамилии, давая другому понять, на каких они условиях. — Во-первых, не смей, блять, называть меня «малыш», «дорогой» или как там ещё тебя понесло. Во-вторых, не указывай мне, что делать, и не нянькайся со мной, как с ребёнком. — Он уставился в его теперь уже заплаканные глаза. Нет, он не отступит. — Понял? Джордж замер, а Макс откинулся на спинку стула. В замутнённых глазах печаль уступила место чему-то другому. Решимости? И вдруг другой резко наклонился вперёд и забрал одну из таблеток. — Какого чёрта? — Я же сказал, — твёрдо, как невыносимый засранец, каким он и был, — нельзя принимать обезболивающие на пустой желудок. Остальные таблетки можешь выпить, Макс. — Круглые глаза. Раздражающие. Бесящие. — Я за тебя в ответе, и знаешь что? Я не позволю тебе загоняться. — Британец огрызнулся. Голландец фыркнул. В ответе за него. Только когда он рядом, конечно. — Когда уезжаешь? — Что? — мохнатые брови нахмурились. — В четверг или в среду? Джордж закрыл глаза. Будто Макс был непослушным малышом. — На этой неделе я не гоняюсь. — Что? Почему? Он закрыл лицо тонкими пальцами, делая слышимые вдохи. — Фред будет гоняться вместо меня. — Ты борешься за чемпионство и пропустишь первую гонку после перерыва? Ответа не последовало. Макс почувствовал, как у него закипает кровь. — Ты совсем, блять, с катушек слетел? Расселл убрал руки, глаза теперь полыхали яростью. — Нет. Я чуть не потерял парня в автомобильной аварии. Я не провёл ни часа на симе за последний месяц, я разбит и не в том состоянии. Я был бы опасен для себя и для всех остальных. — На глазах заблестели слёзы, и Максу стало страшно. Страшно, потому что он знал этот взгляд, эту злость, направленную на него, дрожащий подбородок и краснеющие глаза. Вызывающий, оскорблённый голос. Страшно, потому что он не мог понять, откуда он знает этот взгляд. Пит-лейн? Комната стюардов? Нет, нет, нет. Его дыхание стало прерывистым, рука начала неконтролируемо трястись. — Макс? — Он не мог оторвать взгляда от своей дрожи. — Макс? Чёрт! Какая-то суета, какое-то бормотание. Белый шум оглушительно гудел в ушах. — Вот, малыш, выпей это. — Ему сунули стакан, от которого ужасно пахло мятой. Он хотел сопротивляться, но рука была настойчивой. — Это успокоит, давай, дорогой. Макс выпил лекарство, смешанное с водой. Рёбра впивались в лёгкие. Вдох, выдох. Это Джордж направлял его? Знакомый запах, как от подушек, утишал его. Сколько времени потребовалось, чтобы нервы успокоились? Гораздо, гораздо позже он почувствовал руку, рисующую круги на его спине. Он больше не сидел на стуле. Его голова лежала на сгибе шеи Джорджа, другая рука мягко перебирала его волосы. А он вцепился в белую рубашку британца, будто в спасательный круг. Макс сглотнул. Чёрт, он тоже плакал. Ему, к стыду, хотелось остаться в этих объятиях, но он боролся с желанием, медленно отодвигая голову назад. Ради своего достоинства он мог подтвердить, что Расселл, должно быть, плакал вместе с ним. Глаза, воспалённые от слёз, мокрые щёки — британец смотрел на него в ответ. Унизительно, но Джордж поднял руку и стёр заблудшую слезу с лица Макса. — Давай вернём тебя в постель, а? Он ничего не сделал, даже не кивнул. Расселл просто взял его на руки и поставил на ноги, как малыша с разбитым коленкой, которому нужны родители. И тут Макс пошатнулся от резкой боли, пронзившей голову. — Чёрт, — прошипел он. Джордж прикрыл его голову ладонями. — Давай наверх, я позвоню врачу насчёт обезболивающих. Пошли. — Его голос был так надломлен, дрожал от беспокойства и тревоги. Максу потребовалось добрых полчаса, чтобы снова смириться с постелью. Второй наконец вручил ему обезболивающее и остальные таблетки. Он лёг на удобную сторону кровати, отчего Расселл уставился на него своими нелепо большими глазами на несколько секунд, прежде чем снова исчезнуть. Он появился с тарелкой в руке. — Просто бутерброд с моцареллой и помидором. Это всё ещё в рамках твоей диеты. — Он объяснял так, будто голландец вообще спрашивал. — Можешь съесть когда угодно. Но съешь, Макс. — Он поставил тарелку на прикроватную тумбочку, вздохнул, глядя на него печальными глазами. — Пожалуйста. Макс сглотнул ком в горле, о существовании которого даже не подозревал. Что-то ныло внутри от этой слабой мольбы, отчаянной попытки убедиться, что он поел. Джордж заботился о нём. — Ладно. Второй кивнул. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — Намного лучше. — Честно говоря, он не хотел разговаривать. Он не хотел, чтобы Джордж был рядом, лез в голову. Его присутствие либо раздражало Макса, либо сжимало сердце, трепало нервы так, что он не выдерживал. — Я... — его и без того высокий, противный голос сорвался на полуслове, типично, — я извиняюсь за ссору. Не надо было наседать. Я должен был знать лучше. Ну и что Макс должен был теперь сказать? Он уставился на свои колени, на тёмно-синее покрывало. — Твоя карьера, твои проблемы, полагаю. Британец ничего не ответил на это. Между ними повисла странная тишина. Он прочистил горло. — Макс, — голландец поднял взгляд, — ты... — он снова выглядел растерянным, — ты хочешь, чтобы я спал с тобой? — Нет. — Это был честный, лёгкий ответ. На самом деле, Джордж только что вывел его из себя парой фраз. Макс не представлял, что может сделать с его головой близость. Его разум не помнил этого мужчину, но у него была яростная реакция и на то, что он его не помнит. — Ещё нет. Джордж кивнул, делая вид, что всё в порядке. Даже младенец мог бы сказать, что британец разваливается на части. Его нижняя губа задрожала, глаза замутились. Это было выше его сил — понять, что делать с Джорджем. — Хорошо, я буду в гостевой спальне в конце коридора, ладно? Позови, если что понадобится. — Его голос дрогнул, британец достал что-то для себя из гардероба, а затем исчез в ванной. В комнате была ещё одна дверь. Макс предположил, что это гардеробная. Джордж снова появился, глядя на него так... безнадёжно. Они не сказали друг другу больше ни слова.

***

Визит к врачу оказался адским. Его прогнали через десятки аппаратов, заставили ответить на сотни вопросов — всё без толку. Он не помнил ни черта, и всякий раз, когда на него накатывало ощущение чего-то знакомого, он срывался в спираль паники. Самым печальным был ответ на его вопрос. — Но... я всё вспомню? — Какой смысл, если в конце туннеля нет света? — Видите ли, мистер Верстаппен, мы не можем гарантировать никакой операции или лечения. Человеческое тело действует в своём собственном ритме для каждого из нас. — Врач облокотился на стол, а британец молчал. — Я не могу дать вам ответ, почему вы помните эмоции, но не можете вспомнить сами события, или почему ваша головная боль иногда усиливается. Это может быть признаком того, что ваш мозг перегружается работой, что вы можете восстановить все воспоминания в какой-то момент. Через месяц, через полгода. Я не знаю. — Вздох. Максу захотелось, блять, свалить отсюда и никогда не возвращаться. Будь он самым известным нейропсихологом во Франции, Макс чувствовал себя проклятым в его кабинете. — Но вы также можете восстановиться частично. Всё, что мы можем сделать, — это ждать и смотреть, как пойдёт. На данный момент мы можем порадоваться, что ваша КТ чиста. По крайней мере, с рукой дела шли лучше. Как и у Расселла. Тот должен был появиться на гонке на следующей неделе, даже несмотря на то, что его освободили от общения с прессой, и он успешно пережил неделю с ним. Голландец мало что знал о текущих делах. Только смутное представление о расписании гонок, о том, что Джордж борется за первое место, и что Aston Martin подаёт надежды. Вот и всё. Ему всё ещё не вернули телефон. Он вернулся к работе на симуляторе, оставляя Макса наедине с его ежедневной тоской. Макс иногда приходил и наблюдал, как британец напрягается в кресле. Нахмуренные брови, круглые глаза, приклеенные к экрану, не моргающие, и острый подбородок напряжён — Джордж был прекрасным зрелищем по сравнению с бесконечной скукой и тоской Макса. В нём хватало мужественности, чтобы признать, что всегда считал британца привлекательным, красивым. Джордж был лабораторной лягушкой Макса для гипер-анализа, а Макс — игрушкой Джорджа, которую тот мог заставлять делать всё, что хотел. Он хотел поехать с Джорджем на пит-лейн, насколько ему было известно, они были открыты для публики и всё такое. Сначала он был в ярости, когда узнал об этом от Шарля, даже несмотря на строгий запрет рассказывать Максу что-либо, о чём он специально не вспомнил и не спросил. Но его друг настаивал на том, чтобы Макс не обращался с Джорджем как с мусором, и почему ему следует вести себя лучше. Шарль также понял, почему ему следует быть осторожнее с информацией, после того как у голландца случилась ещё одна паническая атака из-за знания, перевернувшего жизнь. Унизительно, но успокаивать его снова пришлось Джорджу. Инцидент на кухне не был единичным случаем. — Ты слишком рано входишь в третий поворот. — Десятая доля секунды запоздалого торможения принесла бы Расселлу вдвое больше. Второй гонщик хмыкнул. Тонкие пальцы мёртвой хваткой вцепились в руль. Продолжал. Джордж начал новый круг, а Макс смотрел на его профиль. Красивый, как всегда, розовые губы были плотно сжаты, пока он пытался пройти третий поворот. На этот раз слишком поздно, подправив «Мерседес». — Я хочу поехать на Гран-При. — Что?! — Прямо в барьеры. Голландец задумался, какой вкус у этих губ сейчас. У него был шанс однажды, в его воспоминаниях, два года назад, но, по-видимому, это было четыре года назад. Он понятия не имел, что на самом деле помнило его тело. Он пожал плечами. — Макс, — британец развернулся к нему полностью, — ты всё ещё восстанавливаешься. Для тебя это будет слишком большим напряжением, и физически, и морально. Как меняются времена. В 2023-м это он подбирал Джорджа на вечеринке. Тогда у Макса была очередная победа, очередной повод праздновать, а у британца каждая гоночная неделя оборачивалась кромешным адом. Джордж был не в себе, морально надломлен — так, во всяком случае, считал Макс. Однако он, блять, не говорил ему этого в лицо, в отличие от этого придурка. — Я в порядке, у меня только гипс на руке, вот и всё, Расселл. С шеей теперь всё в порядке, врач тоже это подтвердил. — Макс стиснул зубы. Вызов заметно мелькнул в глазах Джорджа, он поднял подбородок своим чёртовым упрямым манером. Раздражающе прекрасно. — Никто не знает о твоей потере памяти. — Склонил голову, королевская принцесса. — Два вопроса — и ты совершишь ошибку. Если о твоей амнезии просочится информация, ты никогда больше не подойдёшь близко к машине Ф1. — У тебя, наверное, очень толстый череп, — улыбнулся Макс, — я поеду на Гран-При, а не на брифинг с журналистами, блять. Британец закатил глаза. — Я уверен, что именно это и нужно Red Bull после того, как их резервный пилот облажался на своей первой гонке. — Мне плевать. — Очевидно. В тот раз Расселл не огрызнулся в ответ. Напротив, был удивительно податлив, мягок, шёл навстречу. Его привычная колючесть куда-то испарилась, даже когда Макс, захмелев, пытался его растормошить. Тот сидел один на диванчике в клубе, грустно опустив уголки губ, и Макс прямо там решил: сегодня он прикончит этого Расселла. И Джордж пошёл с ним. Утром Макс не увидел смысла задерживаться или устраивать продолжение — слишком рискованно. Британец с ним согласился. Так они и остались просто приятелями, хотя голландец потом ещё долго ловил себя на мысли, что хочет снова ощутить тот кайф: его стоны, прерывистое дыхание, это длинное тело, целиком отданное под его власть. Это было чертовски хорошо. Затем они столкнулись лбами в Катаре, и всё покатилось под откос, пока от них ничего не осталось. Макс пытался наладить отношения, даже вышел на связь после Испании, может, с опозданием в несколько месяцев, но он всё же пытался, однако встречал только вызов и равнодушие. Поэтому он не понимал, почему именно его винят, когда Джордж всё ещё враждебно к нему настроен, суетятся вокруг, хотя Макс строго просил этого не делать, и отменяет его решения, каждый раз ссылаясь на его здоровье. Это было удушающе, это сводило его с ума. Он не мог понять смысла в так называемых отношениях. Джордж что, смягчился по отношению к нему? Макс прогнулся? Между ними определённо не было ничего общего. Тот Джордж два года назад в его постели был прекрасен, а этот Джордж определённо не был тем, кого Макс хотел бы видеть рядом, не говоря уже о том, чтобы делить с ним одну кровать. Джордж вышагнул из комнаты, и в своей ярости Макс последовал за ним, как гончая, идущая по следу. — Я свяжусь с Лораном. — Делай что хочешь, Макс. — Британец остановился посреди коридора, и Макс чуть не врезался в него. — Ясно, что тебя не волнует, что я думаю. Голландец фыркнул. — Палка-то о двух концах. — То, что я делаю, — обвиняющий указательный палец был направлен на него, — я делаю ради твоего здоровья, придурок. — Нет, ты пользуешься моим здоровьем, — улыбнулся Макс, — Тебе плевать, что я хочу делать. — Ты будешь делать всё, что захочешь, когда поправишься! — Джордж размахивал руками. — И когда это будет, придурок? Когда врачи снимут гипс с руки или когда принцесса Джордж решит, что я здоров? — Макс... — слёзы заблестели в голубых глазах, но британец продолжил, — ты думаешь, эта ситуация тяжела для тебя, но на самом деле она тяжела для всех, кто тебя окружает. Ты не... — его голос сорвался, он сделал глубокий вдох, чтобы собраться, — ты не думаешь, что мне нравится пытаться помочь человеку, который явно меня ненавидит. — Макс сглотнул, наблюдая, как слеза прокатилась по щеке Джорджа. — Ты сейчас точно меня не любишь. Я это знаю. Но ты любил. И я делаю всё это в надежде, что ты вернёшься к полноценному здоровью и, может быть... — Любовь, любовь, любовь, любовь. Говорил ли Макс ему когда-нибудь, что любит Джорджа? Британец шмыгнул носом, с силой вытирая слёзы с лица. — Может быть, ты снова вспомнишь нас. У него скрутило живот. Он не хотел этого. Не совсем. Макс хотел, может, вывести Расселла из себя, отплатить за все ограничения, которые британец устанавливал для него ежедневно. Он не хотел, чтобы тот дрожал и плакал перед ним. Это чувствовалось неправильным. Как топтать самый красивы куст роз. — Чёрт, мне не следовало этого делать, — прошептал Джордж в своём отчаянии. Макс не мог найти ни голоса, ни желания что-то сказать. Британец исчез в своей спальне, тихо закрыв дверь. Он никогда не запирал дверь на случай, если Максу понадобится его помощь. Две спальни, комната с техникой, широкий балкон на верхнем этаже, кухня, гостиная, тренажёрный зал и питомцы на первом этаже. Макс хорошо их изучил. Питомцы строго оставались на первом этаже. Джордж правил железной рукой, невидимая вражда между ним и Пончиком. Хотя они оба были британцами. Макс спустился к ним, Сасси и Джимми растянулись на мягком ковре. Очевидно, выбор Джорджа. Макс прилёг рядом, лицо оперлось на руку, лениво гладя их шерсть, игнорируя тихую бурю внутри себя, чувство вины, царапающее рёбра. Что-то тянуло его к Джорджу, яростное желание просто подползти обратно к этому мужчине и извиниться. Не хотел заставить тебя плакать, не хотел причинять боль. Я никогда этого не хочу. На трассе, вне трассы, Макс каким-то образом был очень хорош в том, чтобы обижать Джорджа так или иначе. Макс вздрогнул от тихого постукивания, доносящегося из коридора. Глубоко внутри он ожидал появления пары счастливых морд, сопровождаемых лаем. Но появился Пончик. Нино не было рядом. Где он? Только сейчас до Макса дошло: его щенка не было. Так же... как и щенка Джорджа. Макс сел, ахнув от осознания. Джордж взял щенка, и у них была пара собак, носившихся по дому, лапы отстукивали по полу. Когда они были дома, ровно в 9 утра каждый день, Джордж выводил их на прогулку. Вечером это была обязанность Макса. Джордж не пускал питомцев наверх из-за собак. Он не хотел, чтобы они привыкали спать с ними. Макс вспомнил, тепло хлынуло к глазам. По детскому капризу ему захотелось взбежать наверх, схватить Джорджа за плечи и трясти. «Я вспомнил!» Прыгать вокруг. «Я вспомнил! Самостоятельно!» Вместо этого он сделал дрожащий вдох, мокро улыбаясь своей настойчивой кошке, которая забралась к нему на колени.