Учиться любить заново

Макс с трудом приоткрыл глаза. Острая боль пронзила череп, стало казаться, что глаза сейчас выдавятся из орбит. Он бы застонал, но горло пересохло настолько, что, к собственному ужасу, он не мог издать ни звука. Он попытался осмотреться, пока яркий свет ламп резал воспалённую сетчатку, а едкий запах, похожий на антисептик, подступал к горлу. Какого чёрта? Судя по всему, он был в больничной палате, простой, бежевой. Но ведь вчера он ложился спать в своём гостиничном номере, готовясь к решающей гонке. Как? Лёгкий ветерок из открытого окна коснулся его лица, а Макс прислушался к щебету птиц снаружи. На одной его руке была капельница, другая скрывалась под гипсом. Он почувствовал шейный воротник вокруг шеи. Гонка? Чемпионство? Его сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым, и он заметил другую фигуру, сидящую ссутулившись и неподвижно на крошечной больничной табуретке. Каштановые волосы были растрёпаны и падали на лоб, длинные ноги вытянуты вперёд, руки обхватывали себя, а большие глаза были скрыты — на заснувшем лице застыло беспокойное выражение. Это определённо был Джордж Расселл. Какого чёрта они здесь делают? У них же через несколько часов Гран-При! Какого, блять, Расселл вообще делает рядом с Максом? — Расселл? — попытался он. Горло болезненно сжалось от усилия. Но этого было недостаточно, чтобы потревожить другого. — Джордж? — чуть громче. Каким-то образом этого хватило, чтобы вытащить британца из дремы. Его большие, круглые глаза глупо уставились, обвели помещение и наконец остановились на Максе. — Малыш? — прошептал Расселл. Да что происходит? Затем второй гонщик сорвался с места, одним широким шагом оказавшись у его кровати и исступлённо долбя кнопку вызова. — О, дорогой, о, боже, — бормотал он в панике. Макс нахмурился. Где его семья? Его команда? Почему он остался наедине с Джорджем, из всех возможных людей? — Чёрт, ты очнулся, ты очнулся, — Макс почувствовал ужас, когда заплаканные глаза снова устремились на него. Он дёрнул свободной рукой, увидев, как британец пытается её схватить. Глаза британца расширились от шока при этом жесте. Он сглотнул, и это было заметно. — Я позвал врача, дорогой, они уже идут. Не напрягайся. — Расселл, — снова болезненно напряг голосовые связки Макс, — какого хула ты здесь делаешь? Ты, блять, вывел меня из гонки? Поэтому ты здесь? — Что? — выдохнул другой, снова пытаясь схватить руку Макса. Макс снова вздрогнул, на этот раз от боли в шее. Он простонал. Джордж ахнул в ужасе, замерши в движении. Казалось, он вот-вот расплачется. Для Макса всё было ужасно непонятно, а пульсирующая боль за глазами заставляла отчаянно желать разбить голову об стену. Прежде чем британец успел повести себя ещё более странно, дверь распахнулась, и внутрь поспешили люди в белых халатах. — Мистер Верстаппен, вы наконец пришли в себя. — Женщина, лет сорока, начала возиться вокруг него, ей помогали два ассистента. Макс не мог понять, были ли это медсёстры или врачи. Его мозг чувствовал себя жидкой кашей. Наконец? Что-то ужасное сжалось у него в животе. — Что он сделал? — спросил голландец в ужасе, ему нужен был ответ, помощь, прямо сейчас. — Он убрал меня ради Норриса? Ради чемпионства? Где моя семья?! Джордж ахнул рядом, до сих пор упрямо отказываясь уйти. Зачем? Почему? — Макс, — его и без того высокий, раздражающий голос дрожал, — малыш, это же я. — Да что с ним, чёрт возьми, не так? Он что, умоляет Макса? Джордж его на дух не переносил. Вёл себя так, будто Макса не существует, или, хуже того, будто Макс для него — пустое место. Что это всё должно значить? Его врач вдумчиво хмыкнула, прервав зрительный контакт Макса с Расселлом. Что-то кольнуло в груди, когда он увидел растрёпанный вид другого мужчины, его дрожащую нижнюю губу. Макс не понимал, откуда взялась эта боль. — Мистер Верстаппен, меня зовут доктор Майя Эрнандес. Я отвечаю за ваше состояние с момента вашей аварии. Авария. Слово отозвалось эхом в каждой клетке его тела. Авария. Авария. Он ничего не помнил. Его растерянное выражение, должно быть, дало врачу достаточную информацию. Она повернула свои острые, тёмные глаза к Расселу. — Мистер Расселл, я понимаю ваши опасения в данный момент, но, пожалуйста, подождите меня снаружи. — Совершенно профессионально, её голос ни на йоту не дрогнул. Джордж на долю секунды выглядел готовым дать отпор, но затем он посмотрел на Макса, и... голландец отчаянно желал, чтобы белые простыни поглотили его целиком, или чтобы он мог исчезнуть так, чтобы никогда больше не встречаться с этим парнем. — Каково ваше последнее воспоминание, мистер Верстаппен? Макс не смог удержаться, его взгляд прилип к двери, которая тихо закрылась за ушедшим Расселлом. Что-то было не так. Он был в замешательстве. Он даже не ответил. Ассистенты перешёптывались. Они убрали руки от Макса. Один из них снова нажал кнопку вызова. Он лишь смутно помнил, как вернулся в свой номер. И всё же казалось, будто в его голове ещё дюжина неслышных шёпотов, обрывков, затенённых, размытых. Теперь он не был уверен, было ли возвращение в номер его последним воспоминанием. Спустя несколько мгновений его врач попробовала снова. — Макс, какой сегодня день? — Седьмое декабря 2025 года. День Гран-При, — прошептал он на автомате. Последний кусочек реальности, за который он цеплялся изо всех сил. Доктор хмыкнула. Молодые ассистенты смотрели на неё. Они чего-то ждали. Развязки. Она прочистила горло. Её глаза были суровыми и честными. Даже прежде чем она заговорила, Макс знал — всё, что она скажет, будет чистой правдой. — Сегодня четырнадцатое августа 2027 года, Макс. Он сделал глубокий вдох. У него втянулся живот от страха, грудь сжалась. Голландец почувствовал, как огонь пробежал по спине, щекам, тепло распространилось к глазам. Конечности онемели, стали ледяными. Макс не мог сдержать слёз или последовавшей за ними икоты.