Счастливы вместе

***

radiohead — pyramid song

      На центральной площади города гремела музыка, мигали разноцветные гирлянды, а воздух был пропитан сладким запахом попкорна и карамельных яблок. Город жил праздником — смех, хлопки шаров, крики ведущего на сцене. Баки шёл сквозь толпу, привычно жуя сигарету вместо того, чтобы зажечь её, и уже собирался свернуть к палатке с пивом, когда его взгляд зацепился за знакомый силуэт.       Изабель тоже была здесь.       Она стояла у яркой палатки, окружённая детьми, которые вертелись вокруг неё, дергали за руки, показывали какие-то игрушки. Блондинка смеялась — звонко, искренне, легко, так, как он почти забыл. Ветер подхватывал её светлые волосы, осеннее солнце играло в зелёных глазах, и на секунду Барнса пронзило чувство, будто ему снова семнадцать лет и они на осеннем карнавале, ворующие поцелуи за автоматом для поп-корна. Сердце бухнуло в рёбра, а дыхание сбилось. Баки не мог оторвать глаз.       Бель подхватила на руки маленькую девочку, поправила ей ободок с кошачьими ушками и что-то шепнула на ухо. Девочка расхохоталась и уткнулась ей в шею, а Иззи, сияя, обернулась — и на миг её взгляд встретился с его. Джеймс замер. В толпе, шуме и свете гирлянд, казалось, исчезло всё — остались только её улыбка и тот смех, которого ему так не хватало все эти годы. Он мягко улыбнулся и помахал ей рукой. Мужчина подошёл ближе, и Бель замерла, словно её поймали на чем-то запретном. Баки улыбался, когда тихо, почти не в свойственной ему манере, сказал: — Ты знаешь, Иззи, ты бы была хорошей матерью.       Слова повисли между ними, тягучие и острые. Женщина сглотнула, отвела взгляд к детям, что уже убегали в сторону временных аттракционов, и тихо выдохнула: — Наверное, — Браун попыталась улыбнуться, но вышло жалко. — Из, — его голос стал жёстче. — Я вижу, как дети тянутся к тебе. Как ты с ними… Чёрт, Иззи, у тебя всё на лице написано.       Женщина сжала пальцы, словно искала, за что ухватиться, и наконец посмотрела на Джеймса. В серо-голубых глазах блеснуло что-то болезненное и до боли пронзительное. — Потому что это слишком больно слышать.       Барнс хотел было что-то ответить, но вдруг заметил, что её губы задрожали, будто каждое его слово разрывает старую рану. Толпа вокруг смеялась, кричала, музыка с фестивальной сцены гремела так, что стаканы в уличных барах дрожали, но Баки слышал только собственные мысли.       Он снова посмотрел на Иззи: на то, как она смеялась с детьми, как поправляла им волосы, как нагибалась, чтобы что-то сказать на уровне их глаз. И в груди что-то рвануло так сильно, что захотелось выкурить сразу всю пачку сигарет, лишь бы не чувствовать. Изабель Браун действительно была такой. И именно такой Баки всегда видел её внутри себя. Та, которая обнимет, обработает колено после падения на велосипеде, даст таблетку и поцелует в лоб. Та, которая будет рядом и когда всё рушится, и когда весь мир празднует. И тогда он подумал: «Почему это не мои дети рядом с ней? Почему это не моя жизнь с ней?» Он знал ответ, но это было всё ещё больно. Последнее время мужчина часто думал о том, простил ли он Браун на самом деле, или это всё была ностальгия. А потом он снова чувствовал себя жалким, потому что, по правде говоря, он простил её много лет назад, но продолжал злиться, чтобы чувствовать хоть что-то. Барнс сжал кулак в кармане куртки и сердито выдохнул.       Джеймс сделал шаг вперёд, но тут же остановился — ощущение стыда и неловкости накрыло его, как волна. Он не мог просто подойти и взять Иззи за руку, как он когда-то делал без всяких сомнений. Сейчас всё казалось таким хрупким, слишком явным, слишком настоящим. И тогда он вспомнил, как в своим неполные девятнадцать представлял её беременной несколько раз. Представлял, как держал её руку, пока она рожает. Как поднимал малыша на руки и смеялся от счастья, будто самый тупой ублюдок на свете. Представлял, как их ребёнок будет выглядеть с её зелёными глазами и его непослушными чёрными волосами. Он этого так хотел. Хотел больше всего на свете, по правде говоря. Но вместо этого Баки получил пустоту, а Изабель получила другого мужчину и другую жизнь. И всё равно, даже спустя столько лет, Джеймс хотел её рядом. Мужчина перевёл взгляд обратно на неё. Бель смеялась, и этот смех звучал так, что рвал его сердце на куски.       Вечер продолжался. Музыка по-прежнему гремела, била по голове и заставляла танцевать даже тех, кто не танцует. И в какой-то момент время будто остановилось. Изабель услышала, как кто-то кричал возле палатки с мягкими игрушками и шариками: — У неё начались схватки! — крикнула какая-то женщина и шум мгновенно сменился тревогой.       Жена Томми согнулась пополам, держась за живот, её лицо побледнело, а глаза метались в поисках спасения. Браун замерла со сладкой ватой в руках. Даже дети замерли. Воздух стал густым и липким, а в голове Бель повторялась одна и та же фраза на повторе: «Это жизнь, Иззи». — Из! — почти одновременно выкрикнули Томми и его мать. — Ты же врач, Иззи, ты должна помочь. Пожалуйста.       Изабель застыла, будто её окатили холодной водой. — Я хирург, а не акушер, Томми, — обращаясь к рыжему, кое-как произнесла блондинка. — Нужно вызвать скорую.       Стуки посмотрел на неё таким взглядом, словно хотел убить, но Браун была беспрекословной в своём решении. — Нет, я не могу. Это слишком, Томми, — её голос дрогнул, а внутри всё сжалось. Перед глазами мгновенно встал другой день, стерильная палата, её руки в перчатках, крики родителей, и то, как сердце ребёнка замерло на мониторе. — Изабель! — Томми схватил её за плечи, умоляя. — Пожалуйста. Ты же знаешь местных врачей. К тому же, сегодня праздник, никого больше нет, Из.       Джеймс тоже был там. Он видел, как Бель побледнела, как дрожали её пальцы. Он сделал шаг ближе, и тихо, но твёрдо произнёс: — Ты справишься, детка, я рядом, — Барнс видел страх в её глазах, и боялся сам, но знал, что был нужен ей сильным.       Женщина посмотрела прямо на него. В его светлых глазах не было ни капли сомнения в ней, и это стало последней каплей. — Ладно, — только выдохнула она, — помогите мне.       Толпа расступилась. Иззи опустилась на колени рядом с женой Томми, быстро отдавая указания: горячая вода, чистые полотенца, подушки и одеяла. Её руки дрожали, но в тот момент, когда она коснулась живота роженицы, привычный медицинский автоматизм вернулся. Она снова была врачом. Но в голове промелькнула мысль: «Какой же ты врач без лицензии?»       Схватки усиливались, крики заполняли улицу, Стуки держал жену за руку, плакал и шептал ей что-то на ухо. Изабель дышала вместе с ней, считала, направляла. Баки стоял чуть позади, не сводя взгляда с Иззи — и впервые за долгое время он видел её такой, какой помнил раньше: сильной, собранной и бесконечно живой.       Так прошёл сначала час, потом второй, и Браун всё ждала, когда кто-то придёт и просто подменит её, но потом поняла, что Томми был прав — местные врачи тоже отдыхали на этом празднике. И тогда женщина почувствовала прилив силы, словно она всё ещё была способна на что-то хорошее. — Давай, ещё чуть-чуть… Я вижу головку… Отлично! — голос Изабель стал твёрже. — Потужься, давай, девочка!       И через какое-то время, полное боли, криков и напряжения, воздух прорезал детский плач. Толпа ахнула. Томми рыдал, прижимая жену к себе, а Изабель держала в руках крошечное красное тельце. Она быстро проверила дыхание, пульс, очистила дыхательные пути, и ребёнок закричал громче. — Это девочка, — тихо сказала она, и слёзы навернулись на её глаза.       Джеймс не выдержал и подошёл ближе. Его ладонь легла ей на плечо — крепко и уверенно. И только он видел, как у неё дрожали губы, как она кусала их, чтобы не разрыдаться окончательно. Женщина передала малышку матери, а сама отступила в сторону, прикрывая лицо руками. Барнс наклонился к её уху и прошептал: — Ты спасла её, Бель. Ты просто невероятная женщина, знаешь?       И впервые за долгое время она позволила себе выдохнуть и поверить, что всё ещё может держать в руках чужую жизнь, не разрушая её.

***

      В баре было тихо. Необычно тихо — ни музыки, ни смеха, только слабый свет от ламп над стойкой и запах крепкого алкоголя, смешанный с древесиной. Джеймс открыл для них дверь и жестом пригласил её войти. — Садись, — сказал он, доставая из холодильника бутылку воды и ставя перед ней. — Тебе нужно.       Иззи послушно опустилась на высокий табурет, сцепив пальцы. Они дрожали, и она пыталась скрыть это, упрямо глядя на столешницу. Мужчина молча сел рядом и только закурил. Он ждал. Минуты тянулись вязко, прежде чем Браун заговорила. — Знаешь… — её голос был низким, с хрипотцой, будто ей приходилось вытаскивать слова из самой глубины. — Ты всё время спрашивал, почему я приехала сюда, почему оставила Бостон, — Изабель сделала паузу, сжала бутылку с водой так, что костяшки побелели. — Это была штатная операция, — пожав плечами, сказала женщина, и опустила голову. — Всё было как обычно, мы делали это сто раз. Какая-то там пластика паховой грыжи, подумаешь, да? — Бель усмехнулась, но Барнс видел, что это была скрытая боль. — Это был мальчик, — её голос сорвался. — Всё шло хорошо, понимаешь? Всё. А потом… Потом он умер у меня на операционном столе. Я не смогла спасти его, Бак… — Изабель судорожно втянула воздух, а глаза защипало. — Родители… Они стояли в коридоре. Когда я вышла… Они… они орали. Кричали, что я убийца, что это я лишила их сына. Что я виновата, — она закрыла лицо ладонями, сдавленно выдохнув. — Оказалось, что кто-то указал неверный вес ребёнка, анестезиолог неверно рассчитал… И этот мальчик умер, — Браун закрыла лицо руками, содрогаясь от воспоминаний о том чудовищном дне.       Джеймс выкинул сигарету в пепельницу и резко встал. Он не стал тянуть из неё больше слов, просто поднял её руки, убрал от лица и заставил посмотреть в глаза. — Иззи… — его голос был хриплым, но твёрдым. — Ты не виновата.       Она только горько усмехнулась, смахнув слёзы тыльной стороной ладони. — Но я не могу это забыть. Я слышу их крики каждую ночь. Я вижу этого мальчика каждый раз, как закрываю глаза. Я думала, если вернусь сюда, если увижу знакомые улицы, если буду далеко от операционной, то смогу дышать. Хоть немного, понимаешь? — заглядывая в его глаза, Браун не видела там осуждения. Там было такого масштаба понимание, что ей стало тошно, ведь она не заслуживала его. — Стив продолжал заниматься любимым делом, а у меня забрали лицензию на полгода. И теперь я здесь. Думала, что смогу разобраться в себе, может, простить себя, но… — её губы задрожали. Она едва слышно добавила: — Но я всё равно каждый день умираю вместе с тем мальчиком, Баки.       Барнс не выдержал и обнял её, прижав к себе так крепко, будто хотел забрать её боль себе. Его подбородок упёрся в светлую макушку, и он прошептал: — Чёрт, Бель… Зачем ты носишь это одна?       Она прижалась к его груди, закрыв глаза. И впервые позволила себе рассказать то, что столько времени разъедало её изнутри. Джеймс держал её, не отпуская, пока её дыхание не стало чуть ровнее. Его ладони гладили её по спине, по плечам — в этих движениях было столько нежности, что Иззи на секунду смогла почувствовать облегчение. — Ты думаешь, что только у тебя на руках кровь, — глухо сказал брюнет, уткнувшись носом в её волосы. — Но моя мама… Ты же помнишь? — Браун приподняла голову, не понимая до конца. Баки сжал челюсть, и глаза его потемнели от тяжёлого воспоминания. — Я тогда впервые увидел, как мать плачет из-за отца. Она сказала: «Джеймс, я хочу, чтобы хоть ты не оказался таким, как он. Найди женщину, которую будешь любить до конца, и не проеби её», — брюнет горько усмехнулся. — «И пусть это будет Изабель».       Сердце Бель сжалось. — Она правда так сказала? — Да, только вместе «не проеби» там было «не потеряй», — он выдохнул, закуривая новую сигарету, хотя рука дрожала. — И что я сделал? — Баки горько усмехнулся. — Проебал. — Это не твоя вина, — её голос дрогнул. — Иногда я думаю, что мать умерла, так и не увидев, что её сын хоть раз сделал что-то правильно. Что я всегда был слишком похож на отца. Всегда, — он резко провёл рукой по лицу, словно стирая воспоминания. — Но когда я смотрю на тебя… — мужчина на секунду замолчал и посмотрел прямо в её зелёные глаза. — Когда я смотрю на тебя, Из, я думаю, что, может быть, хоть раз в жизни я не ошибся.       Тишина повисла между ними, только часы тикали за стойкой, а Иззи почувствовала, как слова его матери, сказанные когда-то совсем мальчишке, будто переместились в её сердце и остались там. Она выдохнула дрожащим шёпотом: — Может, ты и правда не ошибся.       Джеймс замер, словно не был уверен, что вообще имеет право прикасаться к ней после всех этих лет. Но он уже касался, и от этого сносило крышу. А теперь его пальцы коснулись её щеки так, будто он боялся, что Бель испугается его откровения. И вдруг, без привычной напористости и грубости, Баки наклонился к ней и поцеловал. Не так, как прежде — жадно, отчаянно, словно в последний раз, а тихо и боязливо. В этом поцелуе не было секса, но была голая правда: его первая любовь, его единственная женщина, его «не потеряй» из уст матери.       Иззи почувствовала, как в груди что-то надломилось. Вкус табака и сигарет смешивался с чем-то таким знакомым, родным, что она закрыла глаза и позволила себе забыть обо всём. На секунду она перестала быть замужней женщиной, перестала быть доктором и, главное, не была виновной. Она снова стала той семнадцатилетней девчонкой, которая верила, что любовь способна победить весь мир. Когда Барнс отстранился, его лоб всё ещё прижимался к её лбу. — Вот так я хотел тебя целовать всегда. Не терзая, не ломая, а просто с любовью, Иззи Браун.       Женщина улыбнулась и всхлипнула, и он тут же провёл большим пальцем по её щеке, стирая одинокую слезу. — Чёрт, Барнс, — прошептала она. — Почему всё так сложно?       Брюнет только хрипло усмехнулся. — Говорят, что всё правильное всегда сложное, — и просто пожал плечами, будто они не говорили о потерянных годах, шансах и любви, которая могла всё исправить.       Баки смотрел на Иззи так, как будто пытался разобрать каждую черту её лица, а в голове постепенно всё становилось на свои места. — Знаешь, — наконец сказал он, — я всю жизнь ненавидел отца за то, что он прятался за своей религией. Типа: «Бог простит», «Бог всё решит», а на деле он просто был трусом и моральным уродом, который покрывался религией.       Иззи медленно кивнула, словно понимала больше, чем он сказал. — Но, Бак, — тихо произнесла она. — можно презирать религию, но нельзя презирать веру.       И тогда мужчина прищурился, но не так, словно был готов вступить в спор, а с каким-то почти горьким уважением. — Ты говоришь так, Из, будто сама всё ещё веришь.       Блондинка криво улыбнулась и покачала головой. — Я верю не в Бога. Я верю в людей. В то, что они могут любить, даже если это убивает, — и хотелось сказать: «Поэтому часть меня всё ещё верит в нас».       Джеймс вздохнул, протянул руку и переплёл пальцы с её. — Вот и я всё время в тебя верил, Бель. Даже когда ты меня бросила. Даже когда ненавидел. Я знал, что ты станешь кем-то, — Баки, отпив из бутылки, сделал паузу, словно решал, стоит ли говорить дальше. — Я вообще-то… — мужчина слегка усмехнулся. — Переехал жить сюда. В бар.       Иззи нахмурилась. — Что значит — «сюда»? — В прямом смысле. Комнатка наверху, старая кладовка для инвентаря. Матрас кинул, пару вещей притащил. Вот и живу. — Джеймс… — женщина посмотрела на него так, словно хотела одновременно обнять и ударить. — Ты серьёзно? — оторопев, произнесла Браун.       Он пожал плечами. — А что? Это моё место. Мой бар, моя жизнь. Я хотя бы знаю, где проснусь завтра. Не то что раньше, — и снова усмехнулся. — Но это же не дом, Баки.       Барнс лишь хмыкнул, покосившись на неё. — А у меня никогда и не было дома, Из. Разве что там, где была ты.       Её дыхание сбилось, и на секунду она не знала, что ответить. Они поднялись по узкой деревянной лестнице наверх. Баки шёл первым, Иззи следом, с каждым шагом чувствуя, как внутри нарастает странное волнение. Брюнет распахнул дверь и жестом пригласил её войти.       Комната была крошечной. Белёные стены с облупившейся краской, старое окно, закрытые жалюзи, матрас прямо на полу, стопка книг и пара футболок, сваленных в углу. Вместо шкафа — перекладина с парой вешалок. Всё выглядело так, словно он заехал сюда «на пару дней», но остался навсегда. Джеймс замялся, почесав затылок, и хрипло сказал: — Ну вот, Иззи, моё королевство. Не похоже на гостиницу «Hilton», знаю, но хотя бы не на улице, — Барнс пытался ухмыльнуться, но взгляд скользнул к полу — ему было неловко и стыдно.       Женщина обвела комнату глазами и тихо спросила: — Ты живёшь здесь совсем один?       Изабель не могла поверить в то, что Баки довёл всё до такого. «Ну, это ты его довела, девочка», — шептал мистер Барнс. И женщина знала, точно знала, что это она виновата в том, что всё закончилось вот так. — Ага, — он выдохнул, бросая куртку на матрас. — Бар внизу шумит, зато наверху тихо. Никто не трогает.       Браун сделала шаг ближе, и замерла на месте. — Ты всё это время правда считал, что это нормально? — прикусив щеку, спросила блондинка, и нахмурилась.       Он вскинул голову, а в глазах мелькнуло что-то острое. Ему было стыдно. Чертовски стыдно. — А что, Из? Я не из тех, у кого уютные дома и белые скатерти. У меня вот это дерьмо, — и махнул рукой на голые стены. — И этого, поверь, достаточно, — но это была ложь.       Ей хотелось сказать, что это совсем не так, что ему нужно больше, чем матрас на полу и аромат пива, но слова застряли в горле. Иззи осторожно опустилась на матрас, даже не разуваясь, и вытянулась на спине. Матрас пах Баки — сигаретами, кожей, чем-то терпким и мужским. Она прикрыла глаза, и воспоминание обрушилось на неё так, словно это было вчера, а не четырнадцать лет назад.       Осень. Начало учебного года. Изабель сидела в крошечной комнатушке общежития в Бостоне, обхватив руками живот. Куча конспектов лежала на столе, ноутбук был открыт на лекциях, но девушка смотрела только на экран телефона. — Ну что, доктор Браун, расскажи мне, как там твои умные книжки? — голос Барнса, с ухмылкой, хрипел в трубке. — Не доктор, — она прерывисто засмеялась, прикрывая рот ладонью, — пока только студентка, Бак. Сегодня была первая лекция по биохимии. — Биохимии, — протянул парень так, будто это слово было ругательством. — Боже, Из, ты как будто специально выбрала самую скучную хрень в мире. — Ничего не скучную, — возразила Браун, но тут же сжала глаза и глубоко вдохнула. Её слегка тошнило, и приходилось контролировать дыхание, чтобы не выдать себя. — Ты что там, задыхаешься? — насторожился он. — Или это я так на тебя действую, а?       Изабель улыбнулась. — Просто устала, Джеймс. Долгий день. Столько всего происходит, а тебя нет рядом, понимаешь?       Парень тихо засмеялся в трубку, и Иззи стало теплее. — Ты там учись, конечно, но, чёрт, не забывай про меня. Ты же знаешь, мне плевать на эти формулы. Я хочу слышать твой голос, даже если ты читаешь про какие-то молекулы или хрен пойми что, детка, — Баки хрипло рассмеялся, а она тогда впервые почувствовала, что скрывает от него что-то важное.       И было это сейчас.       Иззи открыла глаза и увидела старый потолок. Баки стоял у окна, закуривая. Она перевела взгляд на его широкую спину и почувствовала, как прошлое снова сжало горло. Тогда женщина повернулась на бок, облокотившись на локоть. Барнс в это время как раз сделал затяжку у окна, и дым лениво потянулся к потолку. Она наблюдала за ним секунду-другую, а потом тихо и неуверенно спросила: — А ты помнишь, как по ночам залазил ко мне в окно?       Барнс сначала чуть не подавился дымом, а потом обернулся, прищурившись, будто проверяя — она серьёзно или просто дразнит. На лице мелькнула кривая усмешка. — Детка, как такое можно забыть? — он затушил сигарету в пепельнице и шагнул ближе. — Я тогда, наверное, каждый раз рисковал жизнью, пока к тебе карабкался. Но, блять, ради того, чтобы увидеть тебя в пижаме с мишками, я был готов и шею свернуть, Из.       Блондинка искренне засмеялась сквозь воспоминание, но в глазах по-прежнему была грусть. — Ты всегда появлялся, когда я думала, что не выдержу. Просто стук в стекло, и ты уже там.       Джеймс присел на край матраса рядом с ней, наклонившись так близко, что их дыхание смешалось. — Если честно, Бель, я думал, что делаю всё это ради себя, — его голос стал низким. — Потому что без тебя было хреново каждую блядскую минуту, — и он провёл пальцем по её щеке, задержавшись у уголка губ. — Скажи, Иззи, — он усмехнулся, но глаза выдавали серьёзность, — тебе же это нравилось?       Браун резко села, обхватив колени руками, словно защищаясь. В комнате повисла тишина, и только улица за окном жила своей жизнью: редкие шаги прохожих и гул машин где-то вдали. Джеймс всё ещё ждал ответа на свой вопрос, когда женщина внезапно сказала: — Ты знаешь… — её голос дрогнул, — мне тогда все твердили одно и то же. Что ты изменяешь. Что каждый раз, когда я остаюсь дома с книжками, ты уходишь к другим.       Брюнет тут же напрягся, словно удар пришёлся прямо в грудь. Он провёл рукой по волосам и нервно выдохнул. — Кто тебе это говорил? — в его голосе не было ни удивления, ни злости, только глухая усталость. — Все, — блондинка с горечью усмехнулась. — Подруги, соседи, даже те, кто ни разу не видел нас вместе. Они смотрели на тебя — с твоими татуировками, драками, этой дикой харизмой — и думали: «Конечно, он ей изменяет. Такой не может быть верным», — Изабель закрыла глаза, а в горле встал ком. — А я… я верила им. Хотела не верить, но внутри всегда жила эта чёртова мысль. Я могла доверять тебе, а потом оставалась одна и начинала накручивать себя до безумия.       Баки резко поднялся с матраса, прошёлся по комнате, как зверь в клетке, и остановился, уставившись в пол. — Чёрт, Иззи, — хрипло сказал он. — Да я на других и смотреть не мог, когда у меня была ты. Ты была моей жизнью, понимаешь? — мужчина поднял глаза, в которых горела боль и злость одновременно. — И самое хреновое, что я узнал об этом только сейчас. Узнал, что ты тогда истязала себя сомнениями, пока я пытался быть для тебя всем. — Барнс сел обратно и наклонился, почти касаясь её лица. — Почему ты мне никогда не говорила об этом?       Иззи глубоко вдохнула, её взгляд бегал по комнате, лишь бы не встречаться с его глазами. — Потому что, — наконец выдохнула она, — я боялась. Боялась, что если однажды прямо спрошу тебя… Если загляну тебе в глаза и услышу хоть одно подтверждение, то не переживу, — вполголоса произнесла Браун, ковыряя ноготь. — Мне легче было жить в догадках, чем услышать, что я для тебя на самом деле ничего не значила.       Джеймс сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а его глаза полыхнули обидой. — Ничего не значила? — его голос сорвался. — Ты серьёзно? Ты, блять, была всем, Иззи. Я дышал тобой. Я дрался, работал, жил только ради того, чтобы однажды вернуться к тебе. — Баки резко взял её лицо в ладони, заставив посмотреть прямо в глаза. — А ты жила с сомнением, что я трахал других?       У Иззи задрожали губы, и слёзы выступили на глазах, когда она прошептала: — Я просто не знала, как иначе. Все вокруг видели в тебе только опасность. А я пыталась верить, что это только маска. Но чем больше тебя любила, тем сильнее боялась потерять.       Барнс отстранился, тяжело дыша. — Знаешь, что самое глупое? — спросил он глухо. — Ты просто боялась, Из.       Браун не выдержала, и кинулась в его объятия, прижимаясь ладонями к его груди, как будто хотела удержать. — Я всё равно любила тебя, — выдохнула женщина дрожащим голосом. — Несмотря на все слухи, несмотря на страх. Даже когда убежала — всё равно любила.       Её зелёные глаза блестели от слёз, но она смотрела прямо на него без тени сомнения. Джеймс замер. Его сердце гулко ударило в груди, и он закрыл глаза на миг, словно пытался осознать услышанное. Потом резко притянул её к себе, прижав к своему телу. — Ты даже не представляешь, — хрипло сказал мужчина, уткнувшись носом в её волосы, — как я хотел услышать это, — её пальцы дрожали, цепляясь за его футболку, а он гладил её по затылку, по плечам, по спине, будто успокаивал и себя, и её одновременно. — И всё же, Из… — Джеймс провёл большим пальцем по её щеке. — Если всё ещё любила… почему, чёрт возьми, сбежала?       Изабель сжала в руках футболку мужчины сильнее, и не смогла поднять глаз. Баки отстранился, вновь закуривая. — Был один момент, — тихо начала она, и голос её едва дрожал. — Я чуть не позвонила тебе, — Бель замялась, сомневаясь в том, что это нужно было рассказывать.       Он напрягся, а сигарета зависла между пальцами. — Когда? — Несколько лет назад, — блондинка тяжело выдохнула. — Мы со Стивом ужасно поссорились. Он сказал… такие слова, которые я не могу забыть. И я сидела на кухне, в три часа ночи, с телефоном в руках. Набрала твой номер. И… — она прикусила губу, чтобы не заплакать. — Я слышала твой голос в голове. Представляла, что ты ответишь. Что скажешь: «Я рядом, детка».       Барнс только закрыл глаза. — Почему не позвонила? — спросил он хрипло.       Она горько улыбнулась. — Потому что знала: если ты возьмёшь трубку, я брошу Стива, Бостон, работу, всё. И приеду, — её глаза блеснули слезами. — А я тогда не была готова снова оказаться здесь.       Баки резко встал и прошёлся по комнате. — Чёрт, Иззи… — Джеймс обернулся к ней. — Я бы взял трубку. В любую секунду. Хоть посреди ночи, хоть с похмелья, хоть в чужой постели. Для тебя — всегда.       Она всхлипнула и закрыла лицо руками. Барнс остановился напротив неё. Брюнет смотрел так, будто хотел прожечь взглядом её кожу и добраться до сердца. — Ты когда-нибудь любила его? — спросил он неожиданно. — Стива.       Изабель замерла. Она уже не могла спрятаться за слезами или выдуманными оправданиями. Он стоял близко, пах дымом и кожей, требуя правды. — Я… — женщина запнулась, но потом выдохнула: — Я хотела его любить.       Баки тут же выругался сквозь зубы и провёл рукой по лицу. — А меня? — его голос сорвался. — Или всё это… — он ткнул пальцем куда-то в пространство, будто там было их прошлое, воспоминания, грязь и поцелуи — всё, что их связывало. — Всё это было игрой?       «Туше, Изабель. Вот видишь, до чего ты его довела». Женщина подняла глаза. Слёзы блестели на длинных ресницах, но взгляд был прямой. — Джеймс, я любила тебя больше, чем себя. Ты был моей первой мыслью утром и последней ночью. Ты был моим всем. И, наверное… — её голос сорвался, и она зажала рот рукой. — И до сих пор…       Он резко схватил её за запястье, оторвав руки от лица. — Тогда почему, чёрт возьми, ты убежала? — спросил Барнс с мольбой в голосе. — Если ты любила меня — почему?       Браун задрожала. Внутри всё рвалось наружу. Она знала: дальше нет пути назад. «Лучше бы ты казнила сама себя, Изабель». — Потому что если бы я осталась, то твой отец уничтожил бы тебя, — прошептала она. — Я сделала то, что он хотел. Я убила нашего ребёнка. Чтобы он отдал тебе бар. Чтобы ты не потерял всё. И с этим я живу каждый чёртов день. Вот мой секрет, доволен? — едко бросила она в конце, зажмуриваясь.       Тишина ударила громче крика. Джеймс отшатнулся, будто она ударила его ножом. — Что ты, блять, сказала?       Иззи открыла глаза и впервые всхлипнула вслух. — Я не могла иначе, Баки. Я любила тебя, но всё равно выбрала для тебя ад.       Мужчина застыл. Его пальцы, ещё секунду назад сжимавшие её запястья, разжались и бессильно упали вдоль тела. В глазах мелькнуло всё сразу — непонимание, злость, шок и боль. — Ты… — он тяжело сглотнул, словно слова были занозами. — Ты убила… нашего ребёнка?       Женщина снова зажмурилась. — Не говори так. Пожалуйста. Я сделала это ради тебя. Ради нас. — Ради нас? — его голос взорвал комнату. Баки отступил на шаг, потом на второй, как будто воздух рядом с ней обжигал. — Ради нас ты решила всё одна? Ради нас ты даже не дала мне права знать, блять! — Барнс схватился за голову, прошёлся по комнате, и ударил кулаком по стене так, что с полки упала чашка. — Иззи, да лучше бы я потерял этот чёртов бар! — в его голосе звучала такая дикая боль, что Браун согнулась, словно от удара. — Я не могла, Баки. Твой отец сказал… он сказал, что если я оставлю ребёнка, ты будешь никем. Он угрожал тебе, обещал уничтожить тебя, твою жизнь, всё, что у тебя было. Я была девчонкой, я испугалась…       Он остановился и молча уставился на неё. Его светлые глаза тоже блестели от злости и слёз. — Ты была моей. Только моей. И я хотел, чтобы мы были семьёй, Бель. Хотел детей с тобой, — его голос сорвался, превратился почти в хрип. — А теперь ты говоришь мне, что убила то единственное, что могло навсегда связать нас…       Женщина подошла ближе, но он вскинул руку, словно останавливая её. — Не приближайся, — сказал Джеймс глухо. — Я… я не знаю, что сделаю, если ты подойдёшь.       Она сжала кулаки. — Я знала, что ты никогда не простишь меня, — прошептала Изабель. — Но я всё равно выбрала тебя тогда. Баки, я выбрала твою жизнь, а не свою.       Джеймс отвернулся к окну, уперевшись ладонями в подоконник, и опустил голову. — Ты была готова умереть за меня… — сказал он тихо, почти беззвучно. — А я был готов умереть, чтобы тебя не убить.       И снова тишина между ними стала тяжелее крика. Он по-прежнему стоял у окна, а ладони были упёрты в холодный подоконник. Сердце стучало так, что казалось, его грудь сейчас разорвётся. Внутри него всё было перепутано: злость и боль, шок и отчаяние смешались в едином тяжёлом комке. Барнс хотел кричать, разбить всё вокруг, но голос предательски садился в горле. Он чувствовал себя обманутым, преданным, но одновременно его охватывало странное, болезненное понимание — Изабель сделала это ради него. Эта мысль не приносила утешения, а лишь усиливала внутренний разрыв: любовь к ней боролась с ненавистью к случившемуся, и он не мог дышать.       Каждое её слово о жертве ради него отзывалось в нём острыми иглами. Он хотел подойти, обнять её, но тело не слушалось — руки дрожали, а пальцы сжимались в кулаки. Страх, что он может потерять контроль, заставлял его отступать, словно крошечные шаги назад могли удержать боль внутри. Внутри него горела пустота, где когда-то давно было чувство будущего: будущих детей, семьи и совместной жизни. Всё это исчезло одним решением. Джеймс ощущал, как рушится его мир, и одновременно не мог перестать любить женщину, которая его предала. Сердце сжималось от невозможности простить и от невозможности отпустить. Иззи стояла за его спиной, дрожа. Она знала — каждое его слово резало, как лезвие, но и молчать больше было невозможно. — Баки, я люблю тебя.       Он резко выпрямился, развернувшись. Его глаза полыхнули, словно её признание стало последним ударом. — Любишь? — брюнет горько усмехнулся. — Ты называешь это любовью? Когда прячешься, лжёшь, сбегаешь, решаешь за нас обоих?       Женщина шагнула к нему, и её ладони прижались к его груди, где бешено колотилось сердце. Иногда, просыпаясь ночью, Иззи не была уверена, не придумала ли всё это. Может, ей только показалось, что когда-то Баки шептал ей «моя» в темноте и небрежно оставлял неровные буквы на её коже. Иногда ей чудилось, что это был всего лишь сон, слишком яркий, чтобы быть правдой. Но память о его пальцах на её бедре жгла так реально, что отрицать было бессмысленно. — Я была ребёнком, Бак… Я делала то, что мне казалось правильным. Я ошибалась. Но одно было правдой всегда — я любила тебя. Больше, чем себя, больше, чем жизнь. И люблю сейчас.       Он сжал её руки так сильно, что она тихо вскрикнула. Его взгляд метался от её глаз к губам и к дрожащему подбородку. — Не говори этого, если не готова умереть за каждое слово, — прошептал мужчина хрипло.       Воспоминание появилось неожиданно — будто кто-то поставил старую кассету. Тёплый воздух внутри машины ещё не успел остыть, стёкла запотели, а где-то вдалеке звучала приглушённая музыка. Иззи лежала, прижимаясь щекой к его плечу, и чувствовала, как его дыхание скользит по её волосам. Джеймс тихо рассмеялся, провёл пальцами по её бедру и медленно, почти невидимо для глаз, написал на коже одно слово — «моя». Она помнила, как тогда задержала дыхание, словно боялась, что малейшее движение сотрёт эти буквы.       Браун кивнула, слёзы градом катились по её лицу, а губы сложились в три простых слова, которые сотрясли его изнутри: — Я люблю тебя.       И тогда Баки закрыл глаза, прижав её к себе так, словно хотел вдавить в свою кожу, и впервые за всю ночь горько заплакал.