Пэйринг и персонажи
Метки
Драма
Романтика
Фэнтези
От незнакомцев к возлюбленным
Слоуберн
Элементы юмора / Элементы стёба
Элементы ангста
Хороший плохой финал
Магия
Смерть второстепенных персонажей
Воспоминания
Прошлое
РПП
Аристократия
Элементы гета
Элементы детектива
Становление героя
Российская империя
Путешествия
Вымышленная география
Магические учебные заведения
Политические интриги
Описание
"Жар-птица" - звание, о котором хоть раз мечтает, пожалуй, каждый студент Западной Академии Магических Искусств Звельска, и к которому стремятся многие обучающиеся Восточной Академии при городе Ельни. "Жар-птица" - билет в новую, прекрасную жизнь, полную невероятных фантазий об Императорском дворе. Балы, парады, деньги, слава, всеобщее внимание и признание. Наверное, "Жар-птицами" становятся лишь избранные. Вадим тоже так думал, пока не выяснил, что на самом деле значит для него это слово.
Примечания
Курсивом помечаются: статьи газет, книжные статьи, письма, воспоминания, сны. Если глава полностью выделена курсивом - это глава о прошлом.
Да, женщины в этой работе ходят в брюках, никакой исторической или географической достоверности. Выдуманные названия, профессии и т д. Лишь общий собирательный образ Российской Империи.
У моих работ есть телеграм-канал, где вы можете посмотреть доп информацию о мирах, персонажах, изображения и пояснения, а также следить за выходом новых глав. А ещё я там общаюсь с читателями и лично отвечаю на их вопросы (иногда они даже влияют на сюжет, может, вы тоже сможете)
https://t.me/+N_lWwoV5iX5iZWE6
Также у меня есть бусти, где главы всех моих работ выходят раньше, а иногда выходят и эксклюзивные: https://boosty.to/amber_apple
Посвящение
Татьяна Васильевна, если бы не ты, я бы точно это не придумала.
Часть 7. Больше не могу
10 января 2025, 12:00
Лес перед глазами уже давно слился в одно зелёно-коричневое пятно. И этот бесконечный горизонт за дорогой, ему казалось, что он никогда не дойдёт до его конца. Эта дорога так и будет тянуться всю его жизнь, и, если это правда так, пускай жизнь там как-нибудь сократится побыстрее, он уже не может идти. С постоянным чувством голода Вадим смирился три дня назад, когда денег не осталось вовсе, и где брать новые он, разумеется, понятия не имел. Ещё один шаг, и мальчишка понял: либо он сейчас остановится передохнуть, либо сегодня его существование точно оборвётся.
Вадим сел на обочине и тяжело вздохнул. Его за последние недели подвозили ещё пару раз, но не слишком далеко, никто не ехал до Орыни, а уж тем более до Ельней. Торговый сезон ближе к осени начнётся, вот тогда поедут, но не будет же он тут до осени сидеть? От него тогда не останется ничего, он и так уже похудел так, как никогда раньше. Конечно, если есть раз в два дня, а то и реже, и не так похудеешь за две с половиной недели. Радовало только одно. До Орыни по дорожным указателям осталось не больше дня. Сегодня он ещё заночует где попало, а завтра… тоже, но в городе, почему-то это грело душу. Может, потому что там в любом случае было безопасней, чем на опушках и в крохотных деревнях.
В голове постоянно стучали две единственные мысли: «надо вернуться домой» и «ты просто дурак». Всякая эйфория от вероятной «свободы» непонятно от чего прошла окончательно, даже воспоминаний о ней уже почти не осталось. И идёт он, кажется, просто потому что боится остановиться, разрыдаться и весь истечь в ближайшую канаву. Но домой идти уже слишком далеко, ему не хватит сил, денег на еду нет, и… Кажется, Вадим идёт в город только за тем, чтобы сдаться там жандармам. Может, они его хоть накормят, пока до родителей будет идти письмо, в котором напишут, где его, как и в каком виде нашли. Жалким, оборванным и потерявшим всякий смысл своих мечтаний, которые всё реже и реже встают перед его взором. Может, они вытекли из него вместе с его слезами.
Он вернётся домой, через месяц ему исполнится четырнадцать, отец возьмёт его с собой в порт, чтобы отработал все нанесённые им убытки, а после школы в этом порту он так и останется, как папа. И, пускай Вадим своего дедушку ни с одной из сторон не помнил, но, кажется, они оба тоже работали в порту, потому что в те времена в Звельск ехали заработать на берегу моря. А зарабатывали только хронические болезни и ненависть к запаху йода. Он уже и на это согласен, даже в свои сонные тринадцать, только бы знать, что будет за этим горизонтом и кончится ли он хоть когда-нибудь? Он был неправ. Он понесёт за это наказание, любое. Только бы снова рядом была мама, так необходимая каждому ребёнку. Она отругает, пожурит, но потом отправит к себе в комнату, где в одном из углов стоит его кровать, и он был бы рад остаться на ней навсегда, теперь уже точно. Когда он вернётся домой — он растворится. В этом спокойствии никогда не наступающего завтрашнего дня, потому что каждый день — сегодняшний и одинаковый. И пускай Лариса ходит в Западную Академию после школы, он и один домой дойдёт. За эти две недели Вадим научился ходить один. Находился, жаль, что не на всю оставшуюся жизнь, а лишь на ближайшие двадцать минут, но как будто было бы лучше, если эти термины сейчас уравнялись бы на чаше весов. Его жизнь и двадцать минут.
Шаг за шагом, поднявшись с обочины, Вадим продолжил идти всё дальше, но сейчас сердце ему грело только то, что теперь, кажется, и не дальше, а даже ближе. К отделению жандармерии Орыни, откуда он уже точно поедет домой. Может, просто в место, которое ему ещё предстоит научиться называть домом, но это пока будущее. Далёкое и неизвестное. То ли он в нём работает в порту до тех пор, пока не поймёт, что солнце он в последний раз видел где-то в детстве, которое давным-давно закончилось, то ли переступает порог императорского дворца, словно и дворец ему ничто, и небо ничто, и огонь, и он сам. И судьба ему дорога. С бесконечным горизонтом. Иди.
Если бы можно было так легко понять, где кончается лес и начинается город, Вадим бы точно это понял. Особенно ранним утром на уже постоянно голодный желудок он соображал не так много, как хотел, поэтому когда деревья сменились на дома он не заметил, да и туман застилал взор. Только мимо прошёл человек, чего уже очень давно не случалось, тогда мальчишка вздрогнул, и показалось, словно с него осыпалась роса, которая осела на его одежду и кожу за ночь. Спросить уходящего, где найти городскую стражу? Тот уже растворился где-то в тумане, будто и не было. А точно не померещилось?
Вадим ущипнул себя за руку и скривился. Не спит, а если и спит, значит, ну очень уж крепко, оно и к лучшему. С тех пор, как сбежал, и теперь он сам называл это так, а не «ушёл искать счастье», как изначально, он не спал действительно крепко. От каждого шороха вздрагивал, от каждой трескающейся ветки, скрипа двери в хлев. А сегодня, может… может, кровать ему сегодня дадут? Если скажет, что это не он сбежал, а его, допустим, похитили и… нет, дурак как есть, а как же собранные вещи, украденные деньги. Будет ночевать на холодном каменном полу, точно заболеет, давно бы уже пора. Странно, что до сих пор болят только ноги и голова, ну и немного спина. Ну и душа, конечно же, как он мог забыть, но это какой-то другой уровень боли. Который уже и норма, поэтому незаметен, но от этого и болит в два раза сильнее. Рановато начало болеть, тринадцать всего, хотя, вроде, и четырнадцать почти, но цифра не решит его проблем. Цифра лишь сильнее напугает.
Вадим замер на небольшом перекрёстке. На тракте от Звельска тоже были перекрёстки, и там и тут были указатели, но если тогда он понимал, вот, ему туда, где «Орынь» написано, то теперь. Прямо написано «центр». Там будет городская стража? Да если бы он знал. Направо написано «Орловка», какая-то ближайшая деревня. Налево написано «Ельни», хотя они на самом деле не налево, а лишь чуть левее, но потом дорога выровняется и будет дальше идти прямо. Как он сам. Ну а назад был «Звельск», и пешком он туда не пойдёт. Поэтому сейчас предстояло решать. Налево пойдёшь — богатым будешь, женатым будешь, смерть свою сыщешь, всё вместе у тебя будет, но третье всё же с большей вероятностью. Поэтому надо прямо, по крайней мере пока.
Утренний туман распадался на капли на всклокоченных рыжих, как утреннее вынырнувшее из своего белёсого укрытия солнце, волосах. И люди уже точно не были видением, шли справа, слева, и Вадим шёл среди них, потому что уже, по ощущениям, и остановиться не мог. Только запахи продолжали пробуждать его разум, хоть какие-то кроме дорожной пыли и сырого леса. Он чувствовал запах тепла, запах жилых шумных домов, запах жизни, к которой он привык, пускай Орынь была намного меньше Звельска. Но тут тоже пахло тем же свежим хлебом, и если раньше, по пути в школу, этот запах лишь вырывал его из мечтаний и раздражал, то теперь он сам стал мечтанием. О хоть какой-то еде, какой же он голодный… Живот перестал болеть ещё вчера утром, потому что, кажется, желудок уже сам себя съел, да и пить хотелось, но где-то рядом хотя бы журчала городская речка, попить можно. Жаль только, что берега у неё не кисельные, как в сказках, такому он бы очень обрадовался. Но сказки остались только у него в голове, и как бы его вместе с младшими братьями ни пугали в детстве лешим, который приходит из леса за непослушными детьми, за эти две недели за ним из чащи так никто и не вышел, хотя на опушке он ночевал не раз. Дрожа от страха и порой даже холода ветра. Как хорошо, что сейчас не зима.
Вадим уже не помнил, как скоро он выбрался из Звельска после того, как вышел из дома глубокой ночью, все эти воспоминания в голове у него перемешались, и он совершенно не обратил внимания на то, сколько времени у него ушло, чтобы умчаться прочь из дома до самого леса. Всё, что он помнил — страх того, что ему вот-вот предстоит исчезнуть, и больше, в целом, ничего. И по тем временам этого было достаточно. Потратил он на это час, два или три. Да какая, в целом, разница? Тогда было важно действие. Сейчас чуть больше интересовало время. Если он выбрался с практически окраины Звельска за, допустим, пару часов, то, пускай Орынь меньше, как долго ему ещё идти до центра, если на него аж указатель поставлен? Значит, не близко, наверное? Несколько часов? Да у него сил уже на эти несколько часов не хватит, так устал и чувствовал, что движется буквально на последнем дыхании. Как ему вообще сил хватило хоть до города добраться, а не свалиться замертво где-то вдоль дороги, где нашли бы его только через несколько дней и то случайно?
— Извините… — Вадим попытался к кому-то обратиться, но на него лишь слегка презрительно глянули и двинулись дальше по своим делам.
Ну да, как он выглядит, любого отпугнёт. Одежда столько дней на нём одна и та же, пыль с неё сама никуда не денется, да и в грязь он падал несколько раз, пока шёл. Чумазый голодранец, конечно, небось, пару копеек хочет попросить. И это, конечно, тоже было бы приятно, но намного больше его сейчас интересовало местонахождение хотя бы какого местного жандарма. Чтобы подойти и жалобно протянуть: «Дяденька, я совсем-совсем идиот и зараза, каких поискать. Пожалуйста, отправьте меня обратно к родителям, я готов на всё, честно-честно». Но никто не собирался подсказывать и уж тем более помогать дойти до нужного места. Столько людей кругом, а он чувствовал себя ещё более одиноким, чем ночью на тракте, и от этого снова хотелось плакать. Только было не очень понятно, что с ним сделают, если он сейчас разрыдается посреди людной улицы: его пожалеют и спросят, что случилось или отвесят такую затрещину, что звёзды перед глазами запляшут? Не хотелось проверять.
Казалось, вот, идёт широкая улица, она уж точно должна привести его в центр, если идти по ней и никуда не сворачивать, но что-то пошло не так, и вот, спустя час, Вадим блуждал по узким переулкам в попытках понять, как вернуться туда, откуда он пришёл. Тень от многоквартирных домов, натянутые сверху верёвки с сохнущим на них бельём. А он жил всегда в частном квартале, и пускай дом у них был скромный, но такие высокие здания были только на пути к городскому мосту, и даже там они угнетали, а тут так тем более, не о чем и говорить. Он просто хочет домой, неужели он так много просит? Спустя две недели сомнений и скитаний просто домой. Он понял, он ошибся. Отпустите.
Вадим всё же заплакал, тихо-тихо, но на этих улицах и не было никого, и так не услышали бы. А ведь всё казалось так просто, что уж там — всего лишь добраться до Ельней, идёшь и идёшь, а дальше, плёвое дело, как-то поступить в Восточную Академию, когда ничего не умеешь из магии и как научиться не знаешь, потому что она либо появляется, либо нет, и никто не может предсказать, когда это случится и случится ли вообще.
А Западная Академия? Жил бы он где-то в глухой деревне, тогда вопрос стоял бы иначе, но ведь нет, он постоянно видел её, когда шёл из дома в школу или из школы домой. Подождал бы ещё… и ничего не изменилось бы. Осталось бы также. Точно исчез бы. Он и так исчезнет, когда домой вернётся, но теперь Вадим хотя бы точно знал, что другого выхода у него никогда и не было. Наверное, надо было попробовать. Но не в тринадцать лет, пускай уже и почти четырнадцать, но, разве это что-то значит? Ничего.
Он привалился к холодной стене в небольшом тупике, отгороженном деревянным хлипким забором от другой части улицы. Проснулся так рано из-за какого-то треска веток, подскочил и сразу пошёл, бездумно и с опаской. А теперь снова безумно захотелось спать, чуть ли не больше, чем есть, но это чувство уже вряд ли можно было чем-то перекрыть. Засыпая, Вадим почувствовал, что, если он проснётся ещё хоть раз, это уже будет просто чудо. Сил не осталось никаких, ни физических, ни внутренних, но их, вроде как, изначально и не было. Их заменяли мечты, заполняли то место, которое было предназначено вовсе не для них. И теперь там просто пусто. Чтобы там появилось что-то новое — нужно время. Времени у него уже нет. Он потерялся, а когда теряешься, особенно долгие годы. Времени не остаётся.
Открыл глаза мальчик тогда, когда солнце свои закрывало. И больно так стало в животе, что Вадиму ничего не оставалось, кроме как скорчиться на холодной земле до тех пор, пока не стало хоть чуть-чуть полегче. Если он сегодня не поест — он умрёт, это было уже абсолютно очевидно. Мальчишка кое-как встал и пошатнулся, шагнул назад к заборчику и упал на него, снося одну из его досок. Ударившись затылком, Вадим застонал от боли, но теперь вероятная шишка хотя бы перекрыла вопли желудка хоть ненадолго.
Он вывалился на соседнюю улицу, и она явно была пооживлённей, хотя всё ещё оставалась достаточно тихой. И снова запахло всё тем же утренним хлебом. Уже остывшим, но всё равно ещё предельно вкусным. Съедобным. Небольшой прилавок на торговой улице с выпечкой из ближайшей пекарни, его уже собирались закрывать, время-то уже позднее, но какая-то часть продуктов ещё оставалась лежать. И была бы у него хоть копейка, хоть что, самая мелочь, которая в Звельске иногда и под ногами могла валяться, и Лариса подбирала всегда, а он нет, сам не знал, почему. А здесь не валялось нигде, только он скоро валяться будет.
А ведь если ему всё равно потом идти в жандармерию, всё равно сдаваться, так какая разница, сколько грехов за ним будет числиться? Одним больше, одним меньше, хуже уже не станет. У Вадима уже просто нет иного выбора, и, конечно, в этом не виноват никто, кроме него самого, но… кушать всем хочется.
— Эй, чего творишь?!
Вадим успел только обернуться и понять, что кричит, кажется, жандарм. Кажется, на него. Ноги сами понесли его куда-то, сквозь плотный поток городских жителей, в правой руке он сжал уже почти засохшую за день на солнце буханку хлеба, а левой пытался удержать бьющееся сердце в груди, но оно не слушалось и рвалось то вверх, в горло, то в пятки. Сзади послышалось гулкое: «А ну стоять!» всё тем же звонким мужским голосом, но шаги слышались явно не одной пары ног. Зачем он убегает, если весь день только и делал, что искал жандармов? Куда он бежит? Разве ему не нужно домой? Если бы Вадим знал ответы на эти вопросы, он бы тут же остановился и вмазался носом в ближайшего прохожего, но мальчик не думал ни о чём, кроме того, как ему страшно. Ему и до этого бывало страшно в эти две недели, особенно когда он точно так же бежал, но в первый день и из дома, однако только сейчас Вадим чувствовал себя настолько плохо. Может, потому что он устал, потому что он голоден, потому что он хочет в свою комнату и потому что больше нет никаких сил, а, главное, желания. Желания все из него высыпались и теперь лежат где-то вдоль дороги от Звельска до этого города. Последняя его надежда — вернуться домой — сейчас тоже где-то просыпалась, может, упала в воду на городском мосту и… туда же улетел хлеб, выскользнувший из рук. Он так больше не может.
Тёмный мрачный дом, в котором не горят никакие огни, может, ему прямая дорога туда? Только когда Вадим залетел внутрь в распахнутые странные двери, он понял, что это не жилое помещение, а если и жилое, то только для лошадей. Небольшая конюшня, забитая сеном для трёх или четырёх животных, в темноте было не особо разобрать. С улицы сюда попадало немного света, и Вадим зацепился взглядом за шаткую лестницу в углу, ведущую куда-то под крышу. Ещё есть несколько секунд, может, есть шанс успеть туда залезть и затаиться. Трясущимися руками мальчишка схватился за свою последнюю надежду и залез наверх. Уже не был уверен, что когда-то оттуда слезет, по крайней мере живым. Адреналин заканчивал своё действие, Вадим тут же завыл от того, как у него свело всё, от ног до желудка, из глаз впервые за несколько последних лет брызнули слёзы физической боли. Он сидел там, среди остатков сена и скрипучих досок, трясся от страха и судорог, хотел только одного — чтобы это закончилось.
В конюшню залетели двое, это было видно через крупные щели в досках. У обоих в руках что-то горело. Волшебные палочки.
— Зараза… вот зараза, и ведь не догонишь, бежит, как заяц, — мужской молодой голос. Жандарм пытался отдышаться после пробежки. Наверное, в этом случае для Вадима это могло звучать как комплимент, никогда он бегать не умел, а тут целого стража в мыло загонял. Хотя, ему же потом от этого будет хуже.
— Как он хоть выглядел? — послышался ещё один голос, более серьёзный, спокойный, но тоже уставший. Женский.
— Да я что, вглядывался что ли? — шаги по трескучему сену отдавались в ушах не хуже выстрелов пуль. — Ну такой… рыжий, вроде, мальчишка, ну лет пятнадцать от силы.
— Мальчишка? — женский голос зазвучал прямо возле лестницы, Вадим зажал себе рот рукой, чтобы не всхлипнуть. — Вань, ты что?.. — удар, а после него возмущённый вопль, видимо, некого Ивана. — То есть мы всё это время бежали за голодным ребёнком?! Ты совсем что ли стыд потерял, остолоп?!
— Да за что?! — мужчина отскочил в сторону, свет от палочки рассеялся по всей конюшне, лошади недовольно заржали. — Ну мальчишка, и что? Он вор!
— Ваня, не нарывайся, вот правда, — женский голос звучал всё суровее и суровее. — Он украл хлеб, не золотую цепочку. Он был голодный и, небось, сирота или из какой семьи бедной-бедной, а ты вместо того, чтобы ребёнку дать, может, первый раз за несколько дней поесть, погнал его прочь, так он ещё и хлеб этот выронил, и кому ты хорошо сделал? Своей спеси? Положил бы на прилавок за этот хлеб три копейки, с нас бы не убыло, а, может, жизнь бы спас кому. Я клянусь, я всё матушке расскажу, хватит с меня, обратно домой отсюда поедешь, а то разгулялся, вершитель правосудия. На Жар-птицу мне пойдёшь экзамены сдавать, вот что, — снова звук удара, кажется, звонкого подзатыльника. — Говнюк ты писаный. Найдём мальчишку — ты сам его накормишь, за своё жалование, ясно тебе?! Первое, второе и компот, — послышалось какое-то возмущённое бормотание. — Я не расслышала?
— Да, говорю, Екатерина Николаевна, разумеется, — звучало это очень недовольно, но осторожно. Чтобы больше не получить.
— Я прослежу. И про «домой» я не шучу, я приехала не только посмотреть, как ты тут развлекаешься, но и приказ передать в вашу жандармерию… — говоря это, судя по звуку, женщина наступала на ступени лестницы, а Вадим, у которого уже и, вроде как, от сердца отлегло, снова задрожал. А если это всё были лишь слова, чтобы выманить его отсюда? Нет, он не может выйти сам, страх сковал по рукам и ногам, он вовсе двигаться больше не может, в глазах уже темнеет. Устал, как же устал, как же плохо, страшно, больно. Мамочка, забери, просто забери домой. — …Вас тут как-то многовато собралось молодых бездельников, и это даже не моя фраза, человек пять, вроде, высылают обратно в Ельни, там по уездам вас разошлют, ты в списке.
— Дай угадаю, ты меня сама туда занесла, — уже у самого выхода снова забубнил жандарм. — Видел я, видел, понял уже, поеду.
— Я и пальцем не тронула этот документ, — лестница снова скрипнула, Вадим на секунду зажмурился, потому что ничего сделать уже более не мог, но яркий свет заставил снова открыть глаза. Открыть и обомлеть.
На кончике палочки почти прямо перед его лицом колыхалось пламя. Женщина, хотя, наверное, пока ещё всё же девушка, смотрела прямо, но лицо её не дрогнуло. А Вадим только и косился на её плечи, где блестели эполеты с тремя оранжевыми буквами. Ж. А. Р.
— Я не знаю, куда он делся, но, если ты не найдёшь мне его завтра, я клянусь, я договорюсь, чтобы огненной магии тебя обучал Олег. Может, тогда хоть какое-то раскаяние почувствуешь, — и свет погас, а «Екатерина Николаевна» стала спускаться по лестнице обратно вниз.
Вадим в недоумении зачем-то потянулся рукой следом, будто за своей последней надеждой, но… руки не увидел. Завизжать просто сил уже не было, так бы он закричал, да ещё как. Верните руку! И эта мысль помогла, ладонь, а потом и вся остальная часть до плеча медленно возникли снова на месте. Хотя, может, там они и были всё это время. Может, что-то великое и всевышнее поняло его мысли об "исчезнуть" слишком буквально? Призраком стал?! Полуночником, кошмар какой.
Вадим второй раз за день думал себя ущипнуть, но у него и так всё болело, этого было достаточно, чтобы понять, что так плохо бывает только при жизни. Отчаянно выдохнув, будто в последний раз, Вадим лишь моргнул, как ему думалось, а на самом деле уснул. Хорошо было бы ещё завтра проснуться.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.