Любовь - культ человека

      “Я себя не на помойке нашел, чтобы перед ним пресмыкаться” – думает Вокс, облокачиваясь на барную стойку и позволяя бессмысленному щебету радио демона вливаться в собственное сознание.       “Ну, вообще-то на помойке” – шепчет мерзкий внутренний голосок.

***

      Быть лидером почти что культа, законодателем мнений, человеком, который стоит на вершине под восхищенными взглядами публики – опьяняет. Винсент ведь не желал ничего плохого. Он мечтал о том, чтобы создать новый образ индустрии развлечений. Программы, следующие за модой, цветное телевидение, доверие аудитории и тотальный контроль… То, что ему слишком нравится быть чьим-то богом – всего лишь побочный эффект. Методы достижения – в ту же категорию.       Последнее прижизненное воспоминание – главный зал телестудии, превратившийся скорее в логово сумасшедшего ученого. Провода, темнота, разрываемая лишь светом софитов, и десятки телевизионных экранов, на которые транслируется его, Винсента, уверенная улыбка. Он откидывает со лба пряди рано начавших седеть волос. Спать, когда твой канал двадцать четыре часа в сутки транслирует актуальную информацию – непозволительная роскошь. Заботиться о прическе – тем более.       — Больше, ярче, сильнее! Разве не это нам нужно? Вы хотите нового подхода к собственному досугу!       Разношерстная толпа из операторов, ведущих, технического персонала, репортеров и еще бог знает кого парой сотен глоток кричит нечто одобрительное. Они стоят так плотно друг к другу, что Винсент чувствует желание шагнуть со сцены прямо в плотную людскую массу. Пройтись по головам, чем уже давно занимается. Как хорошо, что пропажи конкурентов никого не заботят, пока критическое мышление ослеплено ярким светом.       Культ – это всегда религия. Где религия, там и фанатики. История циклична: Гипатия Александрийская, Александр Грибоедов, Махатма Ганди, Ицхак Рабин – все подтвердят один и тот же исход. Винсент наклоняется к внимающим людям, продолжая повторять заученную речь о планах и собственной надежности. Он видит в их стеклянных глазах свое отражение, очарован закручивающимися в спирали зрачками, захваченными гипнозом. Пустые зеркала пустых душ, куда так легко транслировать собственное мнение.       Дверь в дальнем конце помещения распахивается, впуская внутрь яркий желтый свет. Винсент запинается на середине предложения, вскидывая голову и встречая человека с пистолетом в руках.       — Народ должен молчать, — последним, что слышит Винсент, становится бессвязный бред сумасшедшего.       Выстрел.       По толпе проносится вздох, чей-то визг подхватывается чужими глóтками. Нейронные связи удивительно быстры. В мозг посылаются сигналы о том, что в район живота вошел шестиграммовый кусочек свинца, дробящий кости и превращающий внутренности в кашу.       Это даже почти не больно.       Телеведущий падает на спину, видит потолок над собой и медленно рвущийся кабель, удерживающий один из экранов. Ярости нет. Просто смешно умирать на пьедестале.

***

      Он резко садится. Первый вдох – самый тяжелый. Резкий, судорожный, почти болезненный. Перед зрением мелькающая цветными вкраплениями чернота. Сознание мутное, липкое, он не помнит, что только что было. Он спал? Давно ему кошмары не снились. В легких оседает запах серы, железа, чего-то мерзкого и пыльного. Он не уверен, что так пахло хоть в одном из знакомых мест.       В следующее мгновение картина перед глазами проясняется. Темный проулок. Тусклый свет с красным оттенком, не похожий на искусственные лампы. Он понимает, что сидит на куче черных пакетов подозрительного вида, и тело передергивает отвращением. Он подскакивает на ноги. Пытается. Голова слишком тяжелая, гудит потоком крови, перевешивает, и тело падает обратно в кучу упакованных отходов. Что вообще происходит? Почему так плохо?       Из груди болезненно вырывается стон, он тянется к собственному лицу и слышит звук, словно лезвием скребут по стеклу. В ужасе отдергивает руку, почувствовав под пальцами холодную и плоскую поверхность. Смотрит на ладонь и не верит зрению. Темная кожа с нечеловеческим ультрамариновым отблеском, длинные пальцы и, что хуже всего, неоново-голубые когти на их концах.       Это все еще сон. Пожалуйста.       — Пиздец… — срывается с губ. Он, кажется, нечасто выражался крепким словцом, но сейчас это просто жизненно необходимо. Собственный голос странный. Выше обычного, доносящийся как будто из хорошего, но все же динамика. Просто ждать, пока не настанет пробуждение, и…       — Кто это у нас тут? — раздавшийся сбоку голос, еще больше похожий на искаженное звучание старого репродуктора, заставляет резко повернуть голову, все еще тянущую тело вниз и ощущающуюся чужеродно. Кошмар внутри кошмара получает совсем уж нереальный сюжет. Он видит, как на обшарпанной кирпичной стене осознанно сгущается тень, и из нее появляется нечто. Вытянутое и тощее тело, в целом человеческое. Красный сюртук, красные волосы, красные глаза. И широкий оскал желтых острых зубов, пытающийся мимикрировать под улыбку.       Такая тварь и в кошмаре не должна сниться.       Он теряет способность говорить, лишь широко открытыми глазами смотря на неизвестно откуда появившееся существо. Нечто размеренными шагами отходит от стены, встает напротив и продолжает говорить словно само с собой, покручивая в пальцах причудливого вида трость.       — Я смотрю, ты забавный новичок, — продолжает звучать помехами в эфире. — Говорить умеешь, мой квадратноголовый друг?       Придираться к словам нет смысла. Он просто чувствует, что этому созданию стоит отвечать.       — Вроде как… — существо ухмыляется еще шире, и кажется, что трупного цвета кожа лица вот-вот разойдется с мерзким треском.       — О, как я рад! Добро пожаловать в Ад. Я Аластор, радио демон, очень приятно. Очень! — некто по имени Аластор протягивает руку, неестественно ровно и плавно, с грацией хищника наклоняясь вперед. Собеседник принимает руку, и ему помогают встать. С трудом удержав равновесие тела, мозг возвращается к сказанному раньше.       — Ты… Подожди, ты сказал Ад?       — Да, — Аластор с готовностью кивает, наигранно изображая грусть. Удивительно резонирует с широченной улыбкой. — Как ни прискорбно, но ты, кажется, мертв. Мы грешники, демоны, зови как хочешь.       — Нет, нет-нет, подожди, притормози, — от так называемого демона-грешника-кого-бы-то-ни-было рефлекторно хочется сделать шаг назад, и он не сопротивляется порыву. — Такого не бывает. Ты… Ты типо умираешь, и все. Конец. Бред. Как я вообще могу быть мертв? — он не помнит, как сюда попал, но этот странного вида незнакомец, это место, это не может быть концом. Кажется, он что-то не закончил при жизни, только-только чего-то добился… Ослепляющий свет и шум.       — Мне нравится твоя реакция! — восклицает Аластор с любопытством змеи, которая рассматривает грызуна прежде, чем наброситься. — Но, увы, ты сейчас даже своего имени земного не вспомнишь.       Хочется что-то возразить. Он открывает рот, чтобы доказать обратное, на языке болезненно вертится буква В, но дальше дело не идет. Он выдыхает, в растерянности потеряв аргументы.       — Тебе невероятно повезло, что ты кажешься занимательным. Я беру тебя под свое крыло! На первое время будешь Вокс. Коробка с картинками вместо головы очень к этому располагает.       — Что значит “коробка”?       — Ты выглядишь вот так, — Аластор указывает куда-то вбок. Там, на стене, его тень в жуткой пляске трансформируется в более широкий силуэт, где на месте головы виднеется прямоугольник с двумя глупо торчащими отростками. До ужаса похоже на телевизор.

***

      Воксу не объясняют, куда они идут. Он просто следует за Аластором, чеканящим шаг вдоль улицы. Перед ним все расступаются, и это настораживает. В первой же попавшейся витрине новоиспеченный демон видит собственное отражение. Высокая фигура. Все та же иссиня-черная кожа. Черные брюки и желтая водолазка в рубчик. Страшнее всего – лицо. Настоящий выпуклый экран настоящего объемного телевизора, демонстрирующий разного цвета глаза и рот, полный таких же заостренных зубов, как у самопровозглашенного покровителя. Выглядит непривычно и нереально. Все еще пугает. Тут все пугает, пусть так называемый Пентаграмм-сити и похож на обычный город. Неоновые вывески, бары, клубы, невысокие здания. Кажется, все здесь служит развлечениям. Но вот обитатели… Похоже, они с Аластором по здешним меркам выглядят очень даже ничего. Оголенные до неприличия тела всех форм и цветов. Многорукие, многоглазые, большие и маленькие, с животными и растительными частями, хвостатые, крылатые, металлические, склизкие, жесткие, несущие хаос. На глазах у Вокса одного застрелили, одного сбила машина, двое вывалились из окна, не расплетая объятий. И всем плевать. Чем ближе к окраинам, тем их меньше, но тише не становилось.       Хотя бы радио демон забивал все нескончаемым монологом о жизни в Аду. Рассказал о “распущенности нравов”, забавно скривившись; о том, что умереть повторно так просто не получится, а раны на демоническом теле заживают быстро; о том, что достаточный уровень силы дает абсолютную свободу действий; о том, что души первое время не помнят ничего из земной жизни для легкости адаптации, и воспоминания потом вернутся; о том, что он всегда открыт для любого рода интересных сделок. Заикнулся о каких-то истреблениях. А потом остановился возле одной из построек, стоящей в гордом одиночестве посреди пустыря.       Двухэтажное здание, формой напоминающее геометрически скорректированный гриб, слегка скосилось на бок, но в остальном выглядело очень даже неплохо, если бы не источало некоторую зловещую ауру.       — На первое время пускаю тебя в собственную радиовышку. Учти – это большая честь. Некоторые бы душу продали.       Вокс не очень в этом уверен.

***

Секты охотно используют ритуалы посвящения, порой даже болезненные. Это не только физическое воздействие, но и длительные выматывающие исповеди, подробное обсуждение своей прошлой жизни с другими участниками группы. Часто инициация сопровождается обезличиванием вплоть до присвоения новичку кодового имени или порядкового номера. Таким образом затрагиваются глубинные пласты психики человека, отличающие за самовосприятие и сам ооценку, формируется тенденция воспринимать себя как личность неполноценную.