Звёзды гаснут поодиночке

      Разомкнув веки, Ванда ощутила солёный ад на губах. Лёгкие взревели, наполняясь студёной жижей, а рёбра заскрипели под давлением, как гниющий корабельный корпус.        «Не дыши, не дыши, не дыши» — колотилось в висках, но тело, преданное регенерацией, судорожно рвало кислород из воды, превращая слизистые в кровавое месиво. Перед глазами плясали зелёные спирали — медузы? Галлюцинации? Неважно. Где-то в угольной мгле должна быть...       «Логан».       Ванда вцепилась ногтями в матрас. Слепая дрожь в темноте, скрип пружин... и вдруг — под ладонями вздымающаяся грудь, прикрытая майкой. Логан дышала. Нет: втягивала воду, словно фильтруя её. Адамантиевые рёбра? Мутация? Ванда выдохнула пузырь смеха: даже сейчас эта стерва находила способы бесить её.       — Ты... — пузыри слов прорезали тьму, — ...сран... — Горло сомкнулось, выплюнув алый комок, тут же разорванный течением. Логан ответила сжатием запястья — кости треснули, мгновенно срастаясь. Её пальцы пропели азбукой Морзе на мокрой коже: «Жива. Заткнись».       Ванда поползла вверх, волоча Логан за собой. Тело налилось свинцом — не от глубины, а от металла в чужих костях. Они падали в бездну, сплетённые как сиамские близнецы: Ванда — к мнимому свету, Логан — вниз, утяжелённая гравитацией собственного скелета.       — Отпусти! — мысль ударила в висок, но руки не слушались. Сквозь пелену проступило осознание: их пульсы бились в противовес. Сердце Логан — раз в десять секунд, экономя кислород. Её собственное — бешено, как у загнанного зверя. Они делили не воздух, а саму жизнь, перекачивая её по сосудам.       Внезапно Логан дёрнулась, вынувшись дугой. Из горла хлынули красные сгустки. «Внутреннее кровотечение. Селезёнка? Печень?» Ванда прижала ладоню живот, чувствуя жгучий пульс сквозь ткань. Регенерация бурлила под кожей, штопая раны, но слишком медленно. Слишком по-человечески.       — Держись, — Ванда впилась зубами в запястье, наполняя рот железом. Кровь, насыщенная спасительным газом, хлынула в воду. Логан, с рефлексом голодной акулы, вцепилась губами в рану.        Боль стала мостом между ними. Ванда видела сквозь мутную пелену:        Война 1944 — они делят гнилую луковицу в окопе под Берлином;       1987-й — Логан вырывает её из лап Страйкера, потеряв три когтя;       Вчера — ссора из-за украденного текильного запаса.        «Живи», — шептала каждая клетка. Логан, глотая её кровь, ответила рычанием, которое вибрировало в костях.       Ванде стало страшно. Страшно, как никогда прежде. Страшно за Логан, чей силуэт она чувствовала рядом. И это не был страх за товарища. Это был страх за саму себя, потому что они теперь были единым целым.       Сознание металось, проваливаясь в зыбь хрустальных образов. Она задерживала дыхание, пытаясь отдать, вытолкнуть всю свою жизнь. Чтобы Логан хватило. Чтобы она могла дышать, пусть даже всего на мгновение. Она жаждала отдать свой кислород, раствориться в нём, чтобы Логан смогла жить, чтобы их дыхание стало сильнее. Она просто чувствовала, что должна. Защитить. Отдать. Всё.

***

      Глаза распахнулись, впустив густой мрак комнаты. Сердце колотилось о рёбра, сметая остатки сна. Время… Она так часто играла с ним, как с глиной в руках. Как долго она не спала по-настоящему? Пара суток? Неделя? Границы стёрлись. Наверное, поэтому она и провалилась пучину, на краткий миг потеряв контроль над реальностью.       Ванда коснулась висков, чувствуя, как пульсирует кровь. Усталость — не просто физическая. Она выжгла её изнутри, оставив лишь пепел. Но теперь, с новой ясностью и осознанием единства, Ванда знала, что делать. Идея спасения Логан, обуревавшая её, стала кристально ясной. Это не альтруизм. Это инстинкт самосохранения, возведённый в абсолют. Она обязана сохранить Логан.        Нельзя сдаваться. Нужно взять себя в руки, собрать осколки разума воедино. Потому что впереди — не один бой. И на кону не только жизнь Логан, но и её собственная целостность. Ванда должна вернуться и вырвать Логан из лап смерти, даже если для этого придется перекроить всю вселенную.        Свинцовое похмелье сна давило на сознание, погребая Ванду под бетонной плитой. Каждая новая кончина Логан отдавалась болезненным жжением кожи, переплетаясь с непреодолимым, лихорадочным желанием переписать историю. Граница между явью и кошмаром истончилась до плёнки, за которой бушевала лишь одна всепоглощающая потребность — спасти.       Она ныряла в прошлое вновь и вновь, прекрасно понимая, что это лишь бездонный колодец. Хриплым шёпотом предостерегала Логан от опасной связи с юной незнакомкой, чья судьба совершенно не волновала Ванду. Умоляла отказаться от участия в программе "Оружие Икс", цитируя Стренджа и обещая взамен тихую, безмятежную жизнь в домике на берегу озера, где единственной угрозой были бы наглые еноты. Но Логан, проклятье, каждый раз умирала. От острых клыков Виктора, от отравления смертоносным адамантием, в испепеляющем пламени атомного взрыва, от воздействия жуткой субстанции, блокирующей целительную регенерацию, от руки Роуг по той же причине, в апокалипсисе, устроенном Феникс, в хаосе искажающего реальность коллапса, спровоцированного бесконечными скачками Ванды во времени…       С каждым новым возвращением надежда угасала, уступая место безумию, разъедающему душу. Ванда перекраивала события, меняла судьбы людей, мутантов, уродовала саму ткань реальности вокруг Логан, но смерть, как мощнейший магнит, притягивала свою обреченную жертву. Она давно потеряла счёт своим попыткам. Сотни? Тысячи? Каждая новая итерация выжигала часть её личности, заменяя холодной, маниакальной решимостью. Сердце каменело, рассудок трещал, как тонкий лёд под ногами.       Она перестала общаться с окружающими. Кейбл и юные ученицы школы Ксавье лишь молча наблюдали за её безумием, полные ужаса и сочувствия, не зная, как разорвать этот порочный цикл. Винсент с отчаянной нежностью пытался достучаться до её затравленной души, но даже мудрые изречения слепой Эл тонули в оглушающей какофонии голосов, терзающих разум Ванды. Они шептали имена, кричали об ошибках, проклинали её бессилие. Каждый миг превращался в адскую пытку, в которой она была одновременно убийцей, жертвой и свидетелем. Уилсон чувствовала, как мир вокруг неё распадается на осколки, как реальность ускользает сквозь пальцы, оставляя лишь зияющую пустоту, заполненную безысходностью.

***

      Посреди калейдоскопа параллельных миров, в одном, где Логан, с загрубевшими от земли ладонями, была лишь садоводом-любителем, а Ванда — её назойливой, вечно встревающей соседкой, Уилсон замерла. Она стояла, поражённая невидимой силой, посреди благоухающего сада, наблюдая за Логан, склонившейся над кустом роз. В её движениях чувствовалась та же привычная хмурая сосредоточенность, та же невозмутимость, которую Ванда видела тысячи раз. Но здесь… в её взгляде не было отчаяния, не было тени боли.       Впервые за месяцы, которые казались вечностью, её разум покинул оглушающий рёв битвы, стоны умирающей Логан и шёпот проклятий, сменившись обманчивым затишьем. Она словно вышла из бушующего шторма в тихую гавань.        Она смотрела на эту Логан, созданную своими стараниями, на морщины, прорезавшие её лицо, потускневшие, но живые глаза. Старую, уставшую, но живую. Логан, которой никогда не доводилось слышать о программе «Оружие Икс», адамантиевом скелете, вживлённом в её тело, бесконечных войнах и невыносимых страданиях. Логан, которая была просто Джиллиан Хоулетт, поливала розы под ласковым солнцем, носила клетчатые рубашки, заботилась о кошках и наслаждалась тишиной.        Её движения были медленными, осознанными. Она не торопилась, не нервничала. Просто обрезала засохшие листья, придавала форму кусту, лепя свое маленькое произведение искусства. И в этот момент Ванде показалось, что эта Джиллиан — самая красивая женщина, которую она когда-либо видела. Не из-за её внешности, а из-за того грустного спокойствия, которое она излучала.       Ванда не смогла удержаться.       Она подошла, словно её притягивала болезненная сила. Джиллиан, почувствовав её присутствие, обернулась. В её глазах не было ни удивления, ни вопроса — лишь привычная хмурость и безмятежность. То самое спокойствие, которое теперь казалось Ванде горьким предательством.       — Чего тебе? — прорычала Хоулетт, не отрываясь от куста.        Ванда не ответила. Она просто протянула руку и коснулась её щеки. Кожа, загрубевшая от земли, поцелованная солнцем, под которой билась жизнь, казалась нестерпимо прекрасной. Она обвела большим пальцем морщинку у уголка глаза, пытаясь запечатлеть её в своей памяти, выгравировать на костях, зная, что скоро останется лишь с воспоминаниями.       Ванда взяла Джиллиан за руку. Пальцы скользнули по загорелому предплечью, задерживаясь на внутренней стороне запястья, где пульс бился частыми ударами. Они вошли в дом. Ванда прижималась бедром к её бедру, намеренно замедляя шаг, чтобы ощутить дрожь мускулов под грубой тканью комбинезона. В полумраке гостиной запах роз смешался с терпким ароматом табака. Когда Джиллиан стянула садовые перчатки, Ванда поймала ладонь губами, впиваясь зубами в мозолистый бугорок у основания указательного пальца. Там, где скрывались её голые, костяные когти, о которых Джиллиан даже не подозревала.       — Ты как роза, — шёпот сорвался с губ, когда язык скользнул по солёной линии. — Прекрасная... и колючая.       Хоулетт выдохнула резко, как от ожога. Её пальцы вцепились в затылок Ванды, не отталкивая; пригвождая к себе. Ногти оставили рубиновые тропки на шее. Но Ванда, чья кожа горела, словно она сутками лежала в чане с кислотой, сейчас не чувствовала ничего, кроме дрожи под собой. Поцелуй стал не мольбой, а захватом: губы царапались о зубы, ладонь исследовала шрамы на рёбрах, шарясь под майкой, будто проверяя Джиллиан на наличие скрытых повреждений.       Застёжки комбинезона лопнули под дрожащими пальцами, обнажив шрам над грудью — отметину, оставшуюся даже в этой «идеальной» ветви времени. Ванда прижалась к ней ухом, чувствуя, как учащённый ритм смешался с тиканьем часов — два метронома, отсчитывающих последние секунды.       — Ты дрожишь, — Джиллиан легким движением провела по её позвоночнику, заставив выгнуться как натянутая тетива. — Страшно?       Ответом стал дразнящий укус в основание шеи, где пульс стучал «жива, жива, жива». Розовая метка тут же начала бледнеть — клетки под кожей Джиллиан шевелились, пытаясь затянуть рану.       Они сползли на пол, не в силах терпеть дистанцию даже в толщину ткани. Кожа к коже. Уилсон впивалась ногтями в бёдра в попытке заякорить себя в этом мгновении, пока Джиллиан срывала с неё броню сарказма вместе с пропитанным порохом топом.        Дыхание стало влажным вихрем на горящем животе, пальцы высекали искры на рубцованной плоти. Джиллиан не была нежной. Редкие участки гладкой чужой кожи чередовались с грубыми шрамами, словно кто-то слепил Ванду из глины, а потом бросил в печь, не разгладив трещины. Она вгрызалась в плоть, оставляя кровавые отметины, которые тут же бледнели, словно их поглощала невидимая почва. Синяки расцветали синевой, но уже через вдох таяли, как иней под солнцем, а Джиллиан, рыча от ярости и восторга, кусала снова, пытаясь закрепить хотя бы один след на этом вечно обновляющемся холсте. Ванда ловила каждый стон, как священный грааль, зная, что даже этот хрип — лишь эхо, украденное у времени.       Когда волна накрыла их, Ванда впилась зубами в её плечо, чтобы заглушить крик. Соль крови и пота смешалась на языке с горечью осознания — даже здесь, в этом выдуманном раю, Джиллиан пахла пеплом и смертью.       После, обмотанные сигаретным дымом, они лежали в луже солнечного света. Джиллиан курила. Пепел изредка падал на грудь Ванды, оставляя ожоги — мимолётные, как и всё в этом мире.        — Ты сегодня настойчивая, — хриплый голос сорвал корку с зажившей раны. Ванда прикрыла глаза, рисуя на её коже созвездие из веснушек — карту, которая сгорит с рассветом.       — Просто тренируюсь перед апокалипсисом. Хотела узнать, какой звук ты издашь, когда...       Губы Джиллиан прервали фразу, превратив её в общий предсмертный хрип. В этом поцелуе уже не было страсти — лишь прощание двух солдат, знающих цену завтрашней зоре.

***

      Эта Логан тоже умерла.