Звёзды гаснут поодиночке

      Тишина звенела, как благовестный колокол, наполняя пространство между мыслями тягучим гулом. Ванда закрыла глаза, позволив тьме стать холстом для воспоминаний. Сквозь рокот в висках пробился ритм — тук-тук-тук, словно чьи-то костяшки бились о стекло заброшенного вагона. Она узнала этот стук. Логан выбивала им морзянку на столе, когда злилась. Тело Ванды пылало. Каждый сантиметр кожи ныл, будто под ней копошились стальные муравьи, выгрызая плоть до костей. Раньше она тратила львиную долю получки на лекарства, стероиды и криокамеры — сейчас же собственная плоть стала последним, о чём она могла заботиться. Боль въелась в ДНК, стала метрономом существования. Уилсон была живой опухолью — нечестивым симбиозом мутаций и отчаяния. Мир рушился, а боль стала её частью, как и предсмертные хрипы Логан. Комната дышала. Стены вздымались и расширялись, а часы Кейбла — некогда блестящие хромированным лоском — теперь висели вывернутыми наизнанку. Шестерёнки торчали, как рёбра мертвеца, стрелки извивались, пожирая собственные хвосты. Ванда схватила одну — металл обжёг пальцы, оставив запах палёной кожи. Мир размывался, искажаясь, будто его набросали дрожащей рукой. Шёпот... Незнакомые голоса сплетались в зловещий хор, терзающий её сознание. Боль в висках выбивала такт, вытравливая реальность. Стены поплыли, открыв дыру — чёрную, пульсирующую, как незажившая рана. Из неё сочился туман, сплетаясь в силуэт со знакомым изгибом плеч. — Становиться призраком не очень кинематографично, — Ванда швырнула в туман обломок шестерёнки. — Явь просит чаевых! Силуэт не исчез. Он шагнул в свет, став плотнее: Логан, но не та — её отражение из мира, где время текло вспять, как в «Загадочной истории Бенджамина Баттона». В руках она держала треснувший фарфоровый горшок, из которого сыпалась земля. Тот самый, что Ванда разбила о брусчатку в одной из ветвей времени. — Ты... — фантомный голос скрипел, как несмазанные петли. — ...украла мой покой. Ванда засмеялась. Смех рассыпался осколками, режущими горло: — Ты сама лезла в каждую мою авантюру! Помнишь, во время двадцать седьмой попытки... Вспышка памяти: Логан, прикованная к креслу Страйкера, выплёвывает клык, чтобы выцарапать на стене: «Спасай себя, идиотка». Рядом — чашка кофе с надписью «Осторожно! Злая Росомаха!», которую Ванда подсунула ей в насмешку за день до катастрофы. — ...ты тогда пыталась спасти меня от моего же геройства! — Ванда вжала ногти в запястье, и боль на мгновение прикрыла жжение кожи. — А потом украла мой свитер с оленями! Призрак рассыпался. Комната вздрогнула, стены рухнули, открыв бескрайнее поле, усыпанное часовыми механизмами. Стрелки прорастали сквозь землю, становясь деревьями. В центре — Логан. Настоящая. С пистолетом у виска, чей ствол был обмотан упаковочной лентой, некогда украшающей букеты роз. — О, — Ванда фыркнула, — пистолет в стиле «сделай сам»? Тебе бы в пинтерест — там миллион идей пооригинальнее. Пространство сжалось под её шагом, как гармошка. Она взяла Логан за руку — кожа под пальцами была шершавой, будто кора тысячелетнего дуба. — Ты знаешь, я не умею в хвалебные речи, — Ванда прижала дуло пистолета к своей груди. — Но уроки стрельбы ты усвоила отвратительно. Всегда целишься не туда. Курок нажался сам. Из ствола вырвалась роза. Не цветок — взрыв. Алые лепестки, сотканные из металла и смутных видений: вот — их первый поцелуй в дождь; дальше — ночь в токийском баре, где они пили пиво из черепа якудзы; третий сверкал осколком песни Мадонны, — саундтреком их несбывшегося коллаба. Пробуждение настигло Ванду на крыше небоскрёба, где ветер свистел её именем. Роза рассыпалась в прах, унесённый ветром. Пальцы сжимали пустоту, где секунду назад была сталь пистолета. Звёзды мерцали, как осколки разбитых клятв. Память пронзила её — Логан, отвернувшаяся в тот дождливый вечер, когда Ванда в очередной раз вскрыла временную петлю: «Ты лечишь мои раны, но не видишь, как я желаю в них утонуть». Голос Логан тогда был тише шелеста листьев на ветру. В кармане жгло — там лежала аудиокассета, обёрнутая в листок с размытой нотной записью, которую теперь было не разобрать. Она поднесла её к губам. Плёнка зашептала голосами: — «Ты — заточка для моих когтей», — рычала Логан, ломая ей руку в спарринге. — «А ты — шрам, который я ношу как орден», — усмехалась Ванда, вправляя сустав. Небо треснуло, и сквозь щель хлынул свет — мягкий, как прикосновение спящей любви. Комнаты-лёгкие, часы-паразиты, дыры в реальности — всё это было отражением её собственной слепоты. Она ломала время, пытаясь засыпать океан боли горстями иллюзий. Но та хотела не спасения — покоя. Не героя — молчаливого соучастника в последнем акте. Она разжала ладонь. — Ладно, — Кассета упала, запев гимн их общему безумию. Ванда закрыла глаза, позволив ветру унести последний лепесток — тот, что пах пеплом сгоревшей надежды. — Если это конец, то пусть будет эпичным. Как в тех тупых ромкомах, где все рыдают от счастья и бегают под дождем. Кассета взорвалась фейерверком. Искры сложились в слова: «Продолжение следует... возможно». — «Возможно»?! — Ванда закатила глаза. — Марвел, я знаю, что вам нужен вагон бабла, но это уже чересчур! Шаг вперёд. Ветер подхватил её, как осенний лист. Падение длилось вечность и мгновение. — Выкуси, шерстяная! — крикнула Ванда, переворачиваясь в воздухе. Её голос растворился в смехе и рёве ветра. — В следующей части я тоже выпилюсь… и вернусь к тебе с чипсами! Далеко-далеко, в параллельной реальности, Логан внезапно чихнула и уронила кружку с надписью «Осторожно! Злая Росомаха!». — Ванда, — проворчала она, подбирая осколки. — Это ты, мымра? Но ответил только звон разбитой керамики. Или это был смех, затерявшийся между мирами?