flawless

***

The neighbourhood - “daddy issues”

Донован осталась в лаборатории, погружённая в расшифровку полученных данных и подготовку следующей, более точной дозировки. Лэйн, по её чёткому указанию, отправилась в лингвистический сектор продолжать перевод. Было три часа дня. Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута отделяла её от вечера, от возможности снова оказаться рядом с Донован, не как пациент с врачом, а просто как… они. Но профессор предупредила, что из-за дополнительных анализов и работы с результатами ей придётся задержаться.  Лэйн села за «Книгу Апокалипсиса», развернув очередной хрупкий лист. И почти сразу отметила изменения. Они были тонкими, но невероятно значимыми. Шёпот — тот навязчивый, чуждый голос из-за строк — не умолк, но его давление ослабло. Он звучал не внутри черепа, а где-то на периферии сознания, как отдалённый радиопомех. Голова не была совершенно ясной, но привычная, давящая боль в висках отступила, превратившись в лёгкую, фоновую тяжесть, с которой можно было работать. В глазах буквы всё ещё иногда плыли, но уже не так часто и не с таким выматывающим головокружением. Впервые за многие месяцы работа не казалась актом медленного самоуничтожения. В этом была тихая, осторожная радость. Наконец её смена закончилась. Лэйн аккуратно убрала пергамент, чувствуя не изнеможение, а странную, непривычную лёгкую усталость. Она вышла из сектора и направилась в свою комнату. Не просто чтобы переждать время, а чтобы приготовиться к вечеру. К тому моменту, когда Донован освободится. Девушка приготовила свою домашнюю одежду: мягкие, просторные трикотажные штаны, простую хлопковую майку и сверху — уютную, поношенную кофту с широкими рукавами. Это было комфортно и… не вызывающе. Потом она села за свой небольшой стол, взяла обычную шариковую ручку и чистый, ничем не примечательный листок бумаги. Она начала писать. Сначала слова не шли, застревая где-то между сердцем и горлом. Она выводила аккуратные, чёткие буквы. Внутри всё трепетало мелкой, частой дрожью — смесью страха и предвкушения. Она волновалась, как отреагирует Донован. На цветы. На саму эту идею. Женщина была непредсказуема: могла оценить жест тонким, едва заметным одобрением, а могла и холодно усмехнуться, посчитав это сентиментальной глупостью. Эта непредсказуемость и пугала, и притягивала. Затем девушка вспомнила, что не ела со вчерашнего дня. Сознание, освобождённое от постоянной головной боли, наконец-то сигнализировало о базовой потребности. Она спрятала черновик записки в какую-то книгу, встала и направилась в столовую. Даже этот простой поход куда-то, не связанный с работой или лечением, ощущался теперь иначе — как часть жизни, которую она постепенно начала возвращать. После ужина она вернулась в комнату и устроилась на кровати. Взяла в руки телефон и залезла в соцсети, бездумно листая ленту, чтобы убить оставшееся время. Картинки и тексты проскальзывали перед глазами, не оставляя следа. Всё внимание было приковано к внутренним часам. В мессенджере внезапно всплыло уведомление. Сообщение. Не от кого-то из редких знакомых. От Донован. Сердце ёкнуло, совершив резкий скачок.  «Тебя ещё долго ждать?»  Коротко. Без смайликов. Но она ждала. Ждала и спрашивала. Лэйн поспешила ответить, пальцы чуть дрожали: «Я буду после восьми. Уже скоро» Отправив, она подняла глаза выше, к имени. Фотографии профиля не было. Лёгкая горечь скользнула внутри. Вот бы у неё были её фотографии… Чем заполнить это пустое пространство в перерывах между встречами? Только памятью. Вспоминать любимое лицо, его резкие черты и редкие улыбки, по смутным образам в голове. Это казалось и безумно романтичным, и безнадёжно грустным. Перед ней всплыл пропуск женщины для выезда с базы. Телефон снова завибрировал. «Какие-то дела? Чем занята?» Пауза. И почти сразу — ещё одно сообщение, пришедшее будто бы с поправкой, с уточнением, которое заставляло воздух в комнате стать гуще: «Или кем.» Лэйн замерла, уставившись на эти два слова. «Или кем». Вопрос, брошенный так небрежно, скрывал за собой целую пропасть. Он звучал и как ревность, и как насмешка, и как простое любопытство, не лишённое её обычной сухости. Пальцы потянулись к клавиатуре, застыв над экраном. Что ответить? Правду? «Сижу одна, думаю о тебе и о белых розах»? Слишком откровенно, слишком рано. Солгать? «Ничем, просто отдыхаю»? Слишком плоско. Внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел ожидания и нерешительности. Лэйн сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и напечатала ответ, стараясь, чтобы слова звучали ровно, но не холодно: «Никем, Донован. Я просто делаю кое-что. Для тебя. Мне нужно время. Я же дала тебе время побыть в лаборатории» Она отправила сообщение и замерла, прислушиваясь к тишине в комнате, будто ожидая, что тишина эта вот-вот разорвётся звуком нового уведомления. Прошла минута. Две. Телефон молчал. Лэйн начала нервно перебирать край подушки. Может, это было слишком? Может, Донован восприняла это как упрёк или как закрытость? И тогда экран снова ожил. Новое сообщение. Всего два слова: «Номер комнаты.» Никаких вопросов. Никаких уточнений. Простой, прямой запрос, лишённый сантиментов, но в этой лаконичности читалось безоговорочное принятие её условий и даже… доверие. Она не спрашивала «что?» или «зачем?». Она просто запрашивала координаты для действия или, возможно, просто чтобы знать, где её мысленно найти. Лэйн почувствовала, как по телу разливается волна тёплого облегчения, смешанного с возбуждением. Она быстро напечатала этаж и номер своей комнаты, добавив: «Но не раньше восьми, помнишь?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Помню.» Больше ничего. Но этих коротких обменов было достаточно, чтобы пространство между их комнатами перестало казаться пустым. Оно было теперь наполнено молчаливым обещанием, общим секретом и тихим, синхронным отсчётом минут до встречи. Без десяти восемь. Лэйн встала, подошла к зеркалу и бегло провела ладонями по волосам, поправляя непослушные пряди. Она вышла из комнаты, щёлкнув замком, и быстрым шагом направилась в другой корпус базы — туда, где находился кабинет Грега. Коридоры в этот час были почти пусты. Её шаги отдавались в тишине. Добравшись до нужной двери, она постучала. Ответом была лишь глухая тишина. Закрыто. Она с лёгким разочарованием прислонилась к прохладной стене, приготовившись ждать. Через несколько минут в конце коридора мягко щёлкнул лифт. Дверь открылась, и из кабины вышел Грег. В одной руке он держал служебную сумку, в другой — большой, тщательно упакованный в прозрачную плёнку букет. Белые розы, точно как она просила, пятнадцать штук, выглядели неземно в тусклом свете люминесцентных ламп, их бутоны были полураскрыты. Лэйн засияла изнутри. Она тут же оттолкнулась от стены и подбежала к нему. — Привет. — Привет. Вот, как просила, — кивнул Грег, протягивая ей цветы. — Старался не помять в машине. — Спасибо огромное! — Лэйн осторожно, почти благоговейно, взяла тяжёлый, ароматный букет. Запах свежей зелени и сладковатый, тонкий аромат роз ударил ей в нос, создавая резкий контраст с привычным запахом базы. — Открытка там, внутри, — добавил парень, указывая на картон, аккуратно вложенный среди листьев. Лэйн утвердительно кивнула, уже почти не слушая. С букетом в руках она развернулась и почти побежала в свою лабораторию на этом же этаже. Внутри, под тусклым светом настольной лампы, она осторожно извлекла открытку — простую, с нейтральным рисунком голубых цветов и сердечек — и достала из кармана свой черновик. Тщательно, выводя каждую букву, она перенесла текст на чистый лист. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Всё. Она готова. Сжав в одной руке букет, а другой вкладывая в него открытку, она вышла и быстрым, решительным шагом направилась в жилой сектор. Пространство между ней и комнатой Донован теперь измерялось не метрами, а ударами пульса. Они увидятся совсем скоро. Лэйн постучала в дверь коротко, почти формально, и, не дожидаясь ответа, зашла внутрь уже знакомой комнаты. Донован сидела на краю кровати, в её руках была научный журнал в твёрдом переплёте. Услышав шаги, она убрала его в сторону, не глядя, и спустила ноги на пол. Её взгляд поднялся и упал на смущённую Лэйн, которая приближалась, почти пряча лицо за пышным букетом белых роз. Донован медленно распахнула глаза. Удивление, чистое и немое, отразилось на её обычно таком сдержанном лице. Она поднялась.  — Это тебе… Я… хотела тебя порадовать и… поблагодарить, — тихо, почти шёпотом, проговорила Лэйн, протягивая цветы. Донован взяла букет обеими руками, как будто это был хрупкий, бесценный артефакт. Тяжесть и прохлада зелени, сладкий, насыщенный аромат, пробивающийся сквозь упаковку — всё это было так осязаемо, так далеко от стерильности её мира. Она подняла брови, её ум, всегда быстрый на анализ и выводы, на секунду застыл, пытаясь подобрать адекватную реакцию. — Лэйн… Спасибо, — наконец выдохнула она, и её голос прозвучал непривычно мягко. — Но за что благодарить? — За то, что между нами сейчас… — Лэйн не закончила, лишь выдохнула, позволяя жесту и цветам говорить за себя. Донован опустила взгляд на белые бутоны. Внутри что-то ёкнуло — не резко, а тепло и щемяще. Ей было невероятно приятно. Она получала цветы — на восьмое марта от брата, на профессиональные праздники от отдела, в рамках протокола на конференциях. Но так… просто так, от человека, который видит в ней не профессора, а просто женщину… Она даже не могла вспомнить, когда это было в последний раз. И вспоминать не хотела. Не говоря больше ни слова, она наклонилась к Лэйн, стоявшей перед ней. Её губы коснулись кромки её светлых волос у макушки, оставив там лёгкий, почти невесомый, но бесконечно благодарный поцелуй. Она вдохнула запах её шампуня, смешанный с ароматом роз, и закрыла глаза, на миг полностью растворяясь в этой простой, человеческой нежности. Этот жест, тихий и интимный, значил больше любой благодарственной речи. Он говорил: «Я принимаю. И мне это дорого». — Там… ещё открытка, — тихо добавила Лэйн, её взгляд скользнул по конверту среди листьев. — Потому что мне иногда… тяжело говорить всё вслух. Но хочется, чтобы ты знала. Что я думаю. Донован отстранилась. Её голубые глаза пристально изучали лицо девушки, будто пытаясь прочитать текст раньше, чем она увидит его. — Так… — она медленно выдохнула, и в её голосе прозвучала сдавленная смесь удивления и чего-то ещё, глубокого и тёплого. — Ты решила меня добить. Она усмехнулась, но улыбка была не колкой, а почти смущённой. Взяв букет, она отошла к столу, бережно положила цветы, нашла на полке простую стеклянную вазу и вышла в соседнюю, крошечную ванную комнату. Пока она набирала воду в вазу, и её взгляд невольно зацепился за собственное отражение в зеркале. Домашняя мягкая синяя рубашка, небрежно закатанные рукава. Щёки, на которых играл непривычный, лёгкий румянец. И глаза… в них не было привычной ледяной сосредоточенности. Была какая-то странная, глубокая расслабленность, почти уязвимость. Она заметила, как слегка дрожат её пальцы, обхватившие вазу. Нахмурилась, недовольная этой внезапной, физической потерей контроля и резко отвернулась от зеркала. Вернувшись, она увидела Лэйн, сидящую на краю её кровати в почтительной, но ожидающей позе. Молча, с привычной аккуратностью, Донован поставила вазу с розами на стол. Белые бутоны, теперь в воде, казались ещё хрупче и прекраснее. Затем она взяла открытку. Тяжёлый, осознанный вздох вырвался из её груди. Она забралась на кровать, устроилась спиной к изголовью и посмотрела на Лэйн. — Залазь, — попросила она, и в её голосе не было приказа, было приглашение, окрашенное усталой нежностью. Лэйн послушно поднялась и устроилась рядом, опустив голову на её грудь и обнимая рукой её талию, в том же пространстве, которое они делили утром. Донован на мгновение задержала взгляд на открытке, будто давая себе последнюю отсрочку, а затем перевернула её и нашла глазами текст. Когда она начала читать, между ними повисла тишина, настолько густая, что в ней стал отчётливо слышен учащённый, гулкий стук сердца Лэйн где-то совсем рядом. Донован читала медленно, впитывая каждое слово, и её собственное дыхание становилось всё тише, всё более осознанным. «Донован. Для меня безумно ценно то, что между нами появилось. Эти отношения, это тепло… будто вернули меня к жизни. Я не помню, когда последний раз улыбалась до тебя. Ты сама, ты вся… так прекрасна, так восхитительна и бесподобна, что мне даже не верится, что я твоя. Ты стала мне такой… дорогой, такой важной за эти месяцы. Спасибо, что ты появилась в моей печальной жизни и делаешь её радостной. Я не знаю, кто я, но ты мне показываешь, зачем я существую. И становлюсь лучше благодаря тебе. Мое сердце, мое тело, всё… отныне принадлежит тебе. И я буду ждать, когда ты это заберёшь. Навсегда.» Донован закончила читать. Она не двигалась несколько секунд, просто держа в руках картон, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту за его краем. Затем она медленно, с какой-то почти церемониальной аккуратностью, отложила открытку на прикроватную тумбочку. Её рука поднялась и легла на спину Лэйн. Ладонь была тёплой, тяжёлой, и под своим ухом девушка теперь отчётливо чувствовала учащённый, глубокий ритм сердца Донован — неистовый, скрытый под слоем внешнего спокойствия. Лэйн подняла голову, чтобы посмотреть на неё. Она видела, как хрустит челюсть женщины, как сжаты её губы, как в её глазах, обычно таких ясных и аналитических, сейчас бушует целая буря — потрясение, растерянность, и что-то ещё, глубокое и беззащитное, что пробивалось сквозь все её барьеры. Она просто… дышала, пытаясь переварить этот шквал искренности, направленный прямо в самое её нутро. — Слова — не моя стихия, — тихо сказала она, и её голос был низким, немного сдавленным от нахлынувших чувств. — Но я поняла. И я… принимаю. Всё, что ты отдаёшь. И отдаю тебе тоже.  Она сделала паузу, её пальцы мягко легли на лицо Лэйн и провели по щеке к подбородку, приподнимая его. — А свой ответ… я выражу лучше.

Black dresses - “in my mouth”

И прежде чем Лэйн успела что-то осознать, сильные руки обхватили её и мягко, но уверенно приподняли, усаживая к себе на колени, лицом к лицу. Пространство между ними исчезло. Донован наклонилась, и их губы встретились. Донован положила одну руку Лэйн на своё плечо, а другую свою ладонь — ей на шею, под линию волос, пальцы впились в кожу, нежно, но властно фиксируя её в этом положении. Её большой палец водил по челюсти Лэйн, задавая медленный, гипнотический ритм. Потом её губы начали двигаться чуть ощутимее. Нежно, почти лениво, они скользили по губам Лэйн, то слегка надавливая, то отступая, словно заново вырисовывая их контур. Дыхание их переплелось — тёплое, чуть прерывистое, заполняя крошечное пространство между их лицами. Лэйн чувствовала каждое движение, каждую текстуру: лёгкую шероховатость её нижней губы, влажную мягкость внутренней стороны. От этого медленного, осознанного исследования у неё закружилась голова, всё тело наполнилось гулом, похожим на тот, что ушёл после сыворотки, но только в тысячу раз более приятным. Затем Донован слегка отстранилась, всего на миллиметр. Её взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул по её чуть опухшим губам. И она провела кончиком языка по её нижней губе — одно медленное, влажное, бесспорно интимное движение. Лэйн непроизвольно ахнула, и её губы сами собой приоткрылись в немом приглашении. Их поцелуй стал иным. Глубоким. Донован вошла в это пространство без колебаний, но не грубо. Её язык коснулся её, и Лэйн ответила встречным движением, а её таз инстинктивно двинулся вперёд, вжимаясь в тело женщины. Поцелуй стал влажным, тёплым, невероятно насыщенным. Лэйн чувствовала всё лёгкий оттенок кофе и табака, тепло её тела сквозь одежду, каждый вдох, который они теперь делили, и нарастающую, сладкую, огненную пульсацию глубоко внизу живота. Их губы двигались в унисон уже не исследуя, а утверждая. Рука Донован на её шее сместилась в волосы, пальцы впились в пряди, мягко притягивая голову Лэйн ближе. Другая рука Лэйн нашла своё место на её боку, впиваясь в ткань рубашки, прижимаясь ближе, пока между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Они разъединились, когда закончился воздух, с тихим влажным звуком. Большой палец Донован коснулся кожи под губой Лэйн и осторожно стёр лишнюю влагу, движение получилось одновременно практичным и бесконечно нежным. — Я забыла, как это... — начала Донован, но голос её сорвался на полуслове, будто она сама испугалась этой неловкой искренности. — Я напомню, — прошептала Лэйн в ответ, и её губы снова потянулись навстречу, не в силах терпеть даже эту секундную разлуку. Их губы снова встретились. На этот раз поцелуй потерял первоначальную исследовательскую осторожность — он стал горячее, требовательнее. Донован вела этот поцелуй с абсолютной уверенностью. Её руки скользили по телу Лэйн — от талии вверх, к рёбрам, чувствуя под тонкой многослойной тканью каждый вдох, каждое содрогание. Ладонь легла на спину, чуть ниже лопаток, и притянула девушку ближе, почти стирая последние сантиметры между ними. Лэйн выгнулась навстречу этому давлению, их груди соприкоснулись, а её собственные руки сжали складки рубашки Донован на плечах, цепляясь за твёрдые мышцы под тканью. Затем Донован слегка прикусила её нижнюю губу — нежно, но с отчётливым, обещающим давлением. Лэйн громко выдохнула в её губы, и в этот миг прикус сменился лаской: тёплый, влажный язык профессора мягко провёл по тому же месту, успокаивая лёгкую жгучесть, а потом глубже вошёл в её рот. Это был уже не просто поцелуй, а медленное, методичное освоение, полное сдержанной силы и точного знания, куда и как прикоснуться, чтобы вызвать ответную дрожь, чтобы её дыхание сбилось, а пальцы впились в плечи ещё сильнее. Воздух вокруг снова стал густым и обжигающим, наполненным лишь звуком их слившегося дыхания и тихим шорохом одежды. Руки Донован, умелые и точные, как будто читали карту её тела по памяти. Пальцы скользнули под край майки, коснулись горячей кожи живота, и Лэйн резко вдохнула, её ногти впились в спину женщины. Донован оторвалась на секунду, и её губы, влажные и покрасневшие, переместились к уголку рта Лэйн, потом вниз по линии челюсти. Она нашла пульс, бешено стучащий на шее, и прижалась к нему губами, ощущая его бешеный ритм. Каждое прикосновение говорило: «ты здесь, ты со мной.» Лэйн запрокинула голову, открывая больше пространства для этих губ. Её собственная рука потянулась к серебряным волосам Донован, запуталась в них, притягивая женщину ещё ближе, не желая отпускать ни на миллиметр. Лэйн громко выдохнула, когда женщина прикусила кожу шеи. Это было так приятно, так… хорошо, что подкосились ноги. Затем Лэйн прошептала, касаясь лбом её плеча: — Можно я..? Пожалуйста.. — Голос её звучал сдавленно, но в нём не было неуверенности, лишь нетерпение. Донован оторвалась от неё. Не произнося ни слова, она лишь слегка ослабила хватку, и этого было достаточно. Лэйн с едва заметной, почти виноватой улыбкой слезла с её колен и села рядом на край кровати. Медленно, будто боясь спугнуть молчание, она убрала прядь серебряных волос Донован за ухо. Та сидела неподвижно, лишь её грудная клетка высоко и резко поднималась при вдохе, а глаза, полуприкрытые, с тёмными зрачками, пристально следили за каждым движением девушки. Наконец Лэйн наклонилась. Сначала её дыхание коснулось кожи, горячее и влажное, а затем последовал поцелуй — лёгкий, неуверенный, как пробный удар. Потом укус — мягкий, осторожный, на грани ощутимого. — Сильнее, — выдохнула Донован, и в её голосе прозвучала не просьба, а низкая, хриплая констатация желания. Лэйн послушалась. Следующий укус был отчётливее. Она почувствовала под губами напряжение мышц, услышала резкий вдох над собой и продолжила, перемещаясь по шее, оставляя на бледной коже отметины, которые тут же розовели. Донован откинула голову назад, её веки сомкнулись, а из груди вырвался тихий, сдавленный стон — чистый звук удовольствия, лишённый какой-либо сдержанности. Руки Лэйн, будто движимые собственным любопытством, поднялись к верхней пуговице домашней рубашки женщины. Пальцы скользнули по гладкому перламутру, расстегнули её. Затем следующую. Кожа открылась больше — ровная, почти фарфоровая, с тенью ключиц и едва заметным рисунком вен. Лэйн спустилась ниже, к излому кости, и принялась оставлять поцелуи там.  Её рука, искавшая опору, начала опускаться от пуговицы к талии женщины и на мгновение, лишь парой пальцев, зацепилась за изгиб груди под тонкой тканью рубашки. Лэйн внутренне содрогнулась от собственной дерзости и волны жара, хлынувшей в лицо. Она попыталась скрыть это, сосредоточив всё внимание на коже у ключицы, лаская её губами чуть старательнее, чуть отчаяннее. Внезапно рука Донован резко перехватила её запястье. Хватка была твёрдой, почти жёсткой. Лэйн мгновенно отстранилась, как от ожога. Её глаза округлились, в них мелькнула паника. Она замерла, не в силах вымолвить слово, чувствуя, как учащённый пульс бьётся в точке, где её кожу сжимали пальцы Донован. Она подняла руку Лэйн и твёрдо приложила её ладонью к своей груди, поверх рубашки. — Не бойся, — сказала Донован, и её голос звучал низко, с хрипотцой, но в нём теперь слышалось лишь терпение. — Я хочу, чтобы ты касалась.  Под ладонью Лэйн чувствовалась упругая теплота тела, быстрый стук сердца. Осознание, что это не просто допущено, а желанно, ударило в виски горячей волной. Страх отступил, растворившись в этом ясном разрешении. — Просто скажи, если… если что-то будет не так, — выдохнула Лэйн, её пальцы уже не дрожали, а лишь слегка прижимались к ткани, запоминая очертания. — Я скажу, — кивнула Донован, и её взгляд, тёмный и сосредоточенный, был прикован к лицу девушки. — Но сейчас всё так. Этого было достаточно. Лэйн сомкнула пальцы, движение стало твёрже, осознаннее. Лэйн наклонилась, и их губы встретились.  Руки девушки скользили по рёбрам, нащупывали знакомые изгибы под тканью, но каждый отклик тела Донован — сдавленный вдох, лёгкое движение навстречу — был уникальным откровением. Она училась не как прикасаться, а как прикасаться именно к ней, читая её тело как новый, бесконечно увлекательный текст. — Да, — прошептала Донован, когда они прервались на секунду, а ладонь Лэйн накрыла её грудь полностью, и большой палец провёл по твёрдому контуру через ткань.  Их губы снова встретились в глубоком, влажном поцелуе, в то время как руки Лэйн продолжали своё медленное, осмысленное исследование. Каждое движение её пальцев под тканью теперь находило прямой отклик в дрожи губ Донован, в её прерывистом дыхании, смешивающимся с её собственным. Когда воздух закончился, они отстранились. Донован смотрела на Лэйн тяжёлым, непроницаемым взглядом, полным тёмного ожидания. Грудь её высоко вздымалась, растягивая ткань рубашки. — Расстегни, — произнесла профессор. Голос её звучал низко, почти без интонации.  Лэйн замерла на секунду, её взгляд упал на ряд маленьких пуговиц. Она кивнула, коротко и почти незаметно, не в силах вымолвить ни слова. Её пальцы, тёплые и немного влажные, нашли первую из нерасстёгнутых пуговиц, а затем двинулись ниже. Каждый тихий щелчок освобождённой пуговицы звучал в тишине комнаты невероятно громко. Ткань рубашки расходилась, открывая всё новые участки бледной, идеально гладкой кожи. Лэйн делала это медленно, не сводя глаз с того, что открывалось её взору, с полным осознанием значимости каждого своего движения. Когда последняя пуговица уступила, она развела полы рубашки в стороны, перед ней открылась бледная, гладкая плоскость тела, изгибы рёбер, пышная грудь, упругая и тяжёлая, с тёмными, уже твёрдыми сосками. Воздух, прохладный для нагретой кожи, заставил Донован слегка вздрогнуть, и это движение, такое неконтролируемое и живое, заставило Лэйн затаить дыхание. Она замерла, поглощённая зрелищем. В полумраке комнаты кожа Донован казалась матовой, как холодный мрамор, но Лэйн уже знала её истинную температуру. Её ладони, почти благоговейно, легли на обнажённые бока, чуть ниже рёбер. Кожа под её пальцами была шелковистой и горячей, а под ней — твёрдые мышцы, напряжённые в ожидании. — Всё, — прошептала Лэйн, и её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. Она не стала ждать дальнейших указаний. Её взгляд, а затем и губы, опустились к соску. Сначала она просто коснулась его кончиком языка, ощущая, как он ещё больше твердеет под её прикосновением. Затем взяла его в рот целиком, лаская языком и нёбом, в то время как её пальцы бережно поглаживали другую грудь, ощущая её вес и форму. Донован тихо выдыхала в такт её движениям.  — Ты очень красивая, — прошептала Лэйн, лишь на миг отрывая губы от горячей кожи, чтобы вдохнуть её запах — чистый, с горьковатыми нотами табака и женственности. — Такая мягкая… приятная… — Она вновь опустила голову, и её слова растворились в новых поцелуях, перемежающихся с лёгкими, исследующими прикосновениями языка к чувствительной коже. Затем она замерла, её дыхание обожгло влажную кожу на груди Донован. Лэйн подняла глаза, зелёные и огромные в полумраке, полные немого вопроса, в котором смешались надежда, желание и тень старой неуверенности. — Моя? — выдохнула она тихо. Это прозвучало не как утвеждение, а как робкая попытка ухватиться за реальность, которая казалась слишком хрупкой, чтобы быть правдой. Донован смотрела на неё сверху вниз. Её лицо, обычно застывшее в строгих чертах, сейчас было размягчено, губы слегка приоткрыты, а в уголках глаз залегли лучики мелких морщинок. Она нежно, слегка устало улыбнулась.  — Да, — выдохнула женщина. Одно короткое слово, лишённое колебаний, прозвучавшее с той же окончательностью, с какой она ставила диагноз или подписывала протокол. В ответ лицо Лэйн озарила широкая, сияющая улыбка, которая на миг сделала её похожей на девушку, а не на изнурённого работой переводчика. В этой улыбке было столько чистого, беззащитного счастья, что Донован почувствовала странное сжатие в груди — не боль, а что-то давно забытое, теплое и щемящее. Донован притянула девушку к себе, крепко обняв, и запустила пальцы в её светлые волосы, медленно расчёсывая их, успокаивая от этой эмоциональной бури. Лэйн обмякла, расслабившись всем телом, погружённая в тепло и твёрдые изгибы под собой. Так могло бы длиться вечно — тишина, биение двух сердец, тяжёлая рука на затылке. Затем Донован осторожно двинулась, потянулась к сигаретам на прикроватной тумбочке и, прикурив, сделала первую глубокую затяжку. Дым заклубился в слабом свете лампы. — Лэйн. Ты… поедешь со мной отдохнуть?, — проговорила она негромко, глядя куда-то в пространство над головой девушки. Лэйн приподнялась на локте, недоумённо вглядываясь в профиль женщины. — Через три дня. На пару дней. У Ллойда я тебя отпросила, — женщина выдохнула дым, рассеяв его тонкой струйкой. Голос её был ровным, деловым, будто она сообщала о плановом осмотре. — Поеду, — тут же согласилась Лэйн и снова улеглась, прижавшись щекой к её груди. Ей не нужны были подробности. Сам факт, что Донован захотела взять её с собой, был важнее любого маршрута. В голове автоматически сложились даты. Через три дня… восемнадцатое декабря. День рождения Донован. Мысль ударила тихо, но отчётливо. Почему она не сказала? Гордость? Привычка игнорировать такие даты? Или что-то другое? — А какой повод? — спросила Лэйн, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства, а не как допрос. — Отдохнуть, — хмыкнула Донован, и в этом коротком звуке прозвучала усталая ирония над самой собой. Затем, после паузы, заполненной лишь потрескиванием тлеющей сигареты, она добавила тише, почти в пространство: — Но теперь с тобой. Она наклонилась и поцеловала Лэйн в макушку — сухое, стремительное прикосновение, больше похожее на печать, чем на ласку. Затем аккуратно высвободилась из объятий, встала и босиком подошла к окну. Расстёгнутая рубашка болталась на ней, очерччивая её сильное тело холодным светом, пробивающимся сквозь штору. Она курила, неподвижно глядя на падающий за стеклом снег, её силуэт казался одиноким и каким-то отстранённым. Лэйн поёжилась от внезапной пустоты в кровати и от холода, проникшего под одеяло. Она наблюдала за женщиной, за струйкой дыма, уплывающей к потолку, и чувствовала, как между ними снова натягивается невидимая нить — прочная, но тонкая, соединяющая её тепло с этой холодной, задумчивой фигурой у окна.