Плоть и Плаха

Прошли сутки. Скрывал синяки и шрамы под формой. Когда начинало тошнить, сглатывал, не давая тому выйти наружу, терпель приступы озноба и кружения живота. Здоровье подводило. Это было страшно. Но юноша делал всё с машиной идеальностью, не задумываясь. В его глазах даже перестал гореть живой огонёк. Потух. Словно кто-то его задул. Эта машинальность и не живая искра - она может выдасть его. Лева понимал, нужно начать жить. Только как? Чётких уставов на такие случаи не полагались. Их нет. А если и были? Часто ли такие случаи происходят. Потряс головой, выкидывая мысли на улицу, чтобы не мешали. В очередной раз Лева взялся за ящик. Тот оказался ожидаемо тяжёлым, но для тела, измученного болью - невыносимой тяжестью. Он снова уронил ящик. — Лева! Аккуратнее.., — крикнул Аркашка, глядя на товарища. — Нежнее. Всё ещё спина? — Да.., — на выдохе произнёс Лева. — Спина никак не пройдёт. Болит - ужасно. В ответ товарищ махнул рукой. Чуть отодвинул Левку в сторону, чтобы не мешал. Сам взял ящик и погрузил его в кузов машины. Пока Аркашка всё это делал, Лева стыдливо опустил голову. Да не тут-то было.. Из откуда не возьмись вышел Алексей. — Левка! Айда сюда!, — крикнул тот. Он был злой до не могу. Красный как рак. — Разговор есть.. По телу прошёл электрический заряд. Резко с силой его тряхнуло. Страшно. Не возможно было думать, что он ждёт от него. Тошнота подкатила к горлу, вот-вот выйдет наружу. Лева сглотнул горечь с языка и кивнул. Коротко. Алексей на него смотрел. С яростью человека, что увидел совершение акта самого что ни на есть гнили. Чернухи. Немного погодя, он шагнул прочь. Отведя в сторону, Алексей скрестил руки на груди. Сурово повёл усами и, кашлянув, начал: — Так, пацан... Али ты решил прогуливать службы, — сделал короткую паузу. — Так хоть находи причину, а то балду гоняешь. Проку от этого - никакого, дам тебе совет. — Я..., — у Лёвы аж сердце замерло от страха. Что ответить тому, кто за невинную фантазию готов был убить? До сих пор голова от удара болит. — Я хотел.. Честно. Просто.., — Лева задрожал. Воспоминание о том дне осели горьким, мутным осадком на дне мыслей. Это липкое ощущение, тёплая кровь по ноге. А главное слова... Дрожь усилилась до такой степени, что её стало заметно. — Прости отец, прости... Вновь подкатила тошнота. Но больше и горче. Лева не смог удержать её в горле, вырвало на землю рядом с ногой. Несколько капель попало на сапог. Глядя на это, Алексей цокнул. Что-то буркнул, махнул рукой и ушёл по своим делам. Оставшееся время Лева старался не контактировать с "отцом". Да и в целом с товарищами как можно меньше встречаться. Боялся, что они видят сквозь одежду этот позор или чувтвуют запах ладана и пепла. Запах мертвечины. Такое ощущение, что этот запах въелся в тело и форму. Хоть мойся до самой смерти - не выйдет вывести его. ———— За всем этим из тени деревьев наблюдал Священник. Его синие глаза с любопытством учёного, что видит результат своего эксперемента, который будет длиться, пока жертва не умрёт, глядели на юношу. Если вглядываться в темноту можно было заметить как они горят, ярким, жадно-аналитическим светом, отдающим синим оттенком. Он горд за свой эксперемент, за его.. Успех. ———— День подходил к концу. Вечерело. Прошёл проливной дождь. Везде поплыли грязные ручьи, сырость и грязь заволокли холм. Сырая трава была скользкой, одно неверное движение - падение. Несколько часов подряд механическое работы. Руки горели огнём. В ушах стоял невыносимый гул, перекрывавший даже далёкие раскаты орудий. Командир, глядя на эту картину: уставшие от разгрузки люди, а также их грязная форма - решил, так дела не идут. Да и санитары выдали старшине: зелёнку, мазь и приказ:"Наладить регулярное мытье личного состава с дегтярным мылом". Так уж вышло, что поход на речку стал не только отдыхом, но и санобработкой. И для всех это была хоть неприятная, но необходимая процедура, для Лёвы - ещё одна пытка, связанная с принудительным обнажением. Когда пророкотали заветные слова, Лева сжался: — Всем, кто не в наряде - на речку! Там ещё баня походная топится, воды хватит. От вшей помыться, пока окопная лихорадка не скрутила. Разойдись! Общее облегчение было почти осязаемым. Солдаты, улыбаясь, потянулись за чистым бельём и обмылками. Для них это был глоток нормальной жизни. Для Лёвы — приговор. Приговор того, что все узнают и увидят его грязь.. Он остолбенел, пока все неспеша направились в сторону речушки. Но спустя мгновению ноги сами понесли его за удалающимеся спинами. Это стадный инстинкт или повиновение долгу? Да черт с ним, в груди всё сжалось от страха. Душу, кажется, выворачивало наружу. И вот у реки. Лева смотрел на товарищей. Он слышал как отдали приказ:" По одному не лезть и страховать друг друга " — и понимал, что это значит: контакт,взгляд,вопросы. И возможные догадки. Он тряхнул головой,словно пытался отогнать назойливую муху. Ещё чуть-чуть постоял, так сказать,думал, пока не ощутил тяжёлый удар в плечо. К этому добавилось восклицание:" Чегой встал? А-ну бегом, а то все чистые места разберут". Юноша опять двинулся вперёд. В моменте, увидел небольшой мостик. Там никого не было. Неспеша, аккуратными шажочками Лева прошёл по мостику. Тот жалобно скрипел под сапогами. Уселся на край. Он даже не снял сапоги или телогрейку, сидел так, как всегда. Смотрел куда угодно, лишь бы не на своё отражение в воде. И всё было относительно спокойной, кроме нарастающего кружения в животе. Тогда случилось то, что никто не ожидал... Несколько шутников, увидев, что Лева сидит один, решили развеять обстановку. В их головы пришёл план - стянуть того за ногу в воду. Они без злого умысла всё. Шутка. Когда они подплыли,а затем схватили и потянули.. Лева упал в воду с таким криком, с такой животной паникой. Что страшно стало. Он барахтался, царапался и, пытаясь кричать, булькал. Уйдя под воду, он зажмурился, не пытаясь выбраться. Лучше умереть,чем такой позор. Всë. Конец. Настал бы, если б чужая, сильная рука не вытянула его из под толщи воды. Почуствовал прикосновения, тот ещё сильнее забился. Оцарапил одного из шутников ногтем, второго ударил локтем в рёбра. А того, кто держал, укусил по-звериному, до крови. Быстро, на ощупь, как раненый зверь юноша выбрался на мелководье. Выпрямился, на столько, на сколько позволяла паника и обомлел. Кожей ощутил как на него были направлены не две-три пары глаз, а больше. Каждый смотрел на него. Через секунду пошли шепотки. Кто-то ахнул, указывая пальцем в его сторону, другой задумчиво хмыкнул. Почуяв не ладное, сырой до ниточки юноша начал осматривать себя. Кровь. Алая. Живая. Проступила сквозь ткань большим пятном. И всё бы ничего. Никто бы даже не стал строить догадки, списали б на ранение. Но место расположения данного пятна озадачило. Штаны, да ещё и сзади. Возможно, конечно, хворь какая-нибудь. Или беда с животом. Можно это всё перевести в плоскость бытовых вещей. Что ну уж никак не контактировали с травмой, полученной прошлым днём. Только вот, был среди них глазастый человек — Алексей. Он всё понял. Всё. До последней капли. Лицо исказилось такой гримасой отвращения и гнева одновременно, что рядом стоять было страшно. Весь его взгляд направлен на Лёву, что сжался, почуяв его. — Ты...,— обращение разрезало тишину, наставшую после шока.— Безбожник! Посмотри на себя, — голос отца тихий, не срывающийся на крик, был и без этого опасным. Сейчас же в нём звенела сталь, не дающая места для пререканий. — Осквернил всё.. Я же говорил тебе, не верь его ангельским чарам.. Околдовал он тебя, дурака-то малого. Лева ещё сильнее сжался. Несколько товарищей подошли поближе: один накинул на плечи свою шинель, второй молча положил руку на плечо. Жест молчаливого признания был для юноши чертовски пугающим. Смахнул руку с плеча, отступил на шаг. Глаза горят синим пламенем. — Что у вас тут происходит?, — послышался голос командира на подходе. — Что за балаган? Высокая фигура встала неподалёку, сложила руки на груди и блеснула своим шрамом. Командир. Только не он. Только не сейчас. Стало тошно. Первым заговорил кто-то из толпы, лица не видно. — Товарищ командир, у нас тут срыв. Командирский взгяд упёрся в Леву. И в его глазах, в отличие от Алексеевских, было не только понимание, но и жалость. Он вздохнул. Обвёл взглядом столпившихся и сказал: — Рота разошлись! Нечего глазеть.., — он быстро встал между толпой и юношей. — Юрьев, марш чистить оружие и переоденься..И если я услышу.., — Командир повернулся, прежде чем уйти. — Всё пойдёте... Договаривать не нужно. Все и так понимали: командир сейчас защитил Лёву не просто от взглядов, а от возможности сломать окончательно. Он увёл его в сторону. Дал простую задачу, чтобы приземлить и вернуть тем самым в реальность. Грубо, но эффективно. ———— А из-за деревьев на эту сцену смотрел Священник. В его планы не входило вмешательство командира, ведь это даёт жертве надежду. Также, это вмешательство может испортить чистоту эксперемента.. Было принято решение не вмешиваться. Пока что. Это действие может испортить и так испорченный эксперемент. Если не разрушит его полностью. ———— Вдали от всей толпы, Лева чистил винтовку. Тряпка в его руке была мягкой, тёплой от его ладони, приятной — одним словом якорь в этом будующем море. Поставленная задача превышала над собственными мыслями, заглушая эмоциональный фон, занимая всё пространство результатом, возможной похвалой. Он мог бы так долго чистить, не замечая никого, пока по плечу не похлопал командир. Даже не заметил, не услышал, как тот подошёл. Чуть подскочил от страха, отпрянул в сторону. Глаза выпучены, глядит на командира, а тот рядом сел. — Лева.., — обратился он по имени. По имени, а не по званию или фамилии. Так, по простому. Имя в его тоне звучало не привычно, как-то не по-радному. — Пошли. Поговорим.. Командир и Лева ушли в командирский блиндаж. Там пахло махоркой, старой бумагой и табаком. Он усадил юношу за стол, поставил перед ним кружку, налил туда чаю. Горячий, пахнущий горечью. Лева взял кружку, отпил. Обжог язык, но сделал вид "всё в порядке". На него не давили, не расспрашивали. Ему просто дали место, чай и тишину. Слова полились сами. — Я не хотел... Честно не хотел!.., — Лева закрыл лицо руками. — Он.. Он сам!.. Я не ожидал. Лева не рассказал подробностей. Лишь оправдывался, утирая слезы ладонями. В ответ на такие откровения командир молчал, не перебивал. Дождавшись, когда слова умолкнуть, он сказал: — Рядовой Юрьев, — голос немного хриплый, но твёрдый, — Рапортовать не буду. Не за чем. — Он делает паузу,обдумывая каждый слог.— Обстановку я прояснил. То, что я сегодня увидел... это выходит за рамки служебного расследования. И уж тем более — за рамки всяких там подозрений,— Он поднимает на него глаза. Его взгляд тяжелый, но в нём нет ни капли осуждения, — мой боец. Сломанный, изувеченный... но мой. И долг мой теперь — не гнать тебя на передовую, а сделать так, чтобы ты здесь, в тылу, мог дышать спокойно. Чтобы не боялся спину повернуть. — Мужчина ненадолго замолкает, —Врача вызвали. Осмотрит тебя... без лишних глаз и вопросов. А с остальным... мы разберёмся. Я лично. От слов о враче Лёву аж передёрнуло. Он вздрогнул всем телом, расплескав чай на себя. — Не надо врача!.. Я чувствую себя..., — прикрыв рот рукой, сглотнул накопившуюся горечь. — Хорошо. Врач не нужен, товарищ командир. — Нет, Юрьев, нужен.. Бог его знает, какие у тебя проблемы со здоровьем. У тебя кровотечение - это плохо, — грубо отрезал мужчина. — Ты - не врач, ставить диагнозы не можешь. Сказаны эти слова были таким тоном, неоставляющий места для возражений и уж тем более для отказа. Всё уже было решено. Всё. Конец всей тайне. — Слушаюсь, товарищ командир.., — вытер чай со штанов. Он не поднял на того глаза, только сильнее отпустил. Глядя на него, командир вздохнул. — Иди, Лëв, отдохни. Найду для тебя простую работёнку, поменьше взглядов. Кивнул. Отдав честь, удалился. Оставил после себя запах откровений и неловкости. Напряжения. Но при этом что-то лёгкое. Принятие и спасение. ————— Состояние здоровья Левки стало стремительно идти в низ. Утром, когда все встали, они остался в землянке. Не мог подняться с койки. Дрожь пробивала тело резкой и заметной рябью, ломая того в зигзаги. Тошнота стала чаще. Ведром рядом с ним ходило ходуном. Его пытались накормить, но еда выходила наружу, не дойдя до конца. Резкий скачок температуры заставил измученное тело выгнуться. Вырвался животный рык из грудины. — Он сейчас сгорит изнутри!, — вскрикнул Фёдор . — Товарищ старшина, он умрёт на руках, если мы не предприним меры. — Держись..держись пацан.., — кряхтел Максим Максимыч, держа Левку за руку. — Врач в пути, — только и ответил старшина. Мужчина оперся спиной о косяк землянки. Ждать. Сколько ещё ждать? Когда приедет врач? С верху прозвучал протяженый стон боли. Трое присутсвующих подняли головы в его сторону. — В деревне есть фельдшер. Нужно отнести его туда, хотя бы оказать первую помощь, — прозвучал голос командира, зашедшего в землянку. — Врач приедет ближе к утру следущего дня. Рядовой Юрьев может не дожить до утра с таким успехом. В бреду, пока решалось важное, Леве почудилось странное. Запах. Мокрая шерсть и болотная тина ударили в нос. Вместе с этим примешался сладковатый аромат гнили. Тухлятины. Это запах уже знакомый. Запах животного - Ризеншнауцера. К его руке прикоснулся сырой, шершавый язык. Лева вздрогнул. Уже начались тактические галлюцинации. Он закрыл глаза, пытаясь не чувствовать это. Запах смешался с кошмарами. Даже не почувствовал как его тело отказалось функционировать и просто отключилось. Он упал головой на подушку, подложенную Фёдором. Рискуя всем, под покровом ночи началось спасение. Командир, Максим Максимыч, Фёдор — троя мужчин понесли носилки в деревню. Впереди шёл Фёдор, наготове был ручной ППШ, за его спиной Максим Максимыч, а замыкал шествие командир. Ночь была холодно. Но от юноши исходило такое тепло, что по спине бежали реки, а тот сам обливался потом, жмурясь и хрипя. — Терпи... Терпи, чуть-чуть осталось.. Уже на подходе к деревне Фёдор убрал ППШ в сторону, возведя его в предохранитель. Первые огни окон показались на глаза. Никто их не встретил, ни одной живой души. — Туда, — указывая в сторону, сказал командир. Они пришли на порог к дому, стоящему подали от всех. Домик не большой, окна завешаны мешковиной, крыша чуть покосилась. Двери могучая, облезла краска. Стук в ней отозвался глухо. Отворил её старик, седой с светлыми внимательными глазами. Заметив, кто к нему пришёл, устало вздохнул. Показалось, будто он сейчас прогонит. Но нет, пустил. Внутри домика было тепло, небольшой стол, два стула и медицинские приблуды. — Зачем пожаловали, братцы? , — спросил фельдшер, взглянув на багровое лицо юноши. — Осмотрительно его, товарищ фельдшер. Горит!.., — отозвался Максим Максимыч, хотел что-то добавить, но его осадил командир. — Боец хворает, едва держится. Врач задерживается в пути. Вы - наша единственная надежда. Всё, что происходило дальше, было в тишине. Никто не проронил ни слова. Только жесты и кивки. Фельдшер осматривал того профессиональным взглядом, видел всё и ничего. Он видел кровоподтёки, синяки и садины. На бёдрах, ближе к ягодицам, был огромный чёрный синяк и царапины, на талии, где цеплялась рука с четками, тоже была большая сине-багровая отметина. Гематома. На спине кожа снимается тонкими кусками. — Ну что.. Повреждения значительные.., — заключил фельдшер. — Нужно обработать и наблюдать. Гематомы местами и..., — он пальцем указал на странное пятно багрового цвета. Это не синяк, не гематома, это.. Клеймо. Оно идеально круглое, внутри него крест. — Что это?, — отозвался Лева, пытаясь посмотреть на эту аномалию. — Не знаю. Возможно, аллергия или реакция на стресс. Надо наблюдать. Командир и Фёдор переглянулись. В их взгляде мелькнуло понимание к ситуации. Осознание того, что это такое. Левка резко повернулся к ним лицом. — Н-надо избавиться от этого! Отрезать.. Выжечь. Воздух сотряс тяжёлый вздох фельдшера и задумчивое хмыканье командира. Они встретились глазами. Тяжёлые и внимательный - точка соприкосновения напуганный. — Нет. Резать неизвестное опасно. Мы не знаем что это и уверять, что всё пройдёт гладко - нельзя... В окне командир увидел силуэт. Тот, что он видел в тот злополучный день, после которого у него остался шрам. Священник. Он наблюдал, жадно впитывая информацию. Его синие глаза были направлены на всех сразу и не на кого одновременно. Лишь аналитический процесс. Это существо не двигалось, стояло, позволяя ветру рвать на нём чёрные одеяния, отрывая от него самого по кусочку. Так продолжалось, пока он не исчез в темноте ночи и свисте ветра. “— Уходим. Сейчас же.. „— прозвучал приказ, который не предполагал неповиновение. И они ушли. Также, как и пришли. Но теперь они видели то, с чем имеют дело. Дело с телом, которое рвали наживую. ————— Фельдшер оставил после себя несколько порошков и лёгкостью дышать. Но внутри тела тлел тот же огонь, и клеймо на бедре по-прежнему багровело на внутренней стороне бедра. Утром третьего дня приехал военврач. Не на полуторке, а на покрытом пылью «виллисе» с красным крестом на дверце. Капитан медицинской службы, Суханов, сухой, подтянутый мужчина с бесстрастным лицом, на котором читалась усталость, не смываемая даже водой. Осмотр проходил в самой большой землянке, приспособленной под санчасть. Командир стоял на входе, скрестив руки на груди в ожидании. На табуретке, в трёх метрах от него, бледный сидел Лева, положив руки на колени. Поднять глаза он не смел. Боялся. Процедура была чёткое, без эмоциональной окраски, только проффесиональная собранность. Ничего лишнего. Врач измерил температуру, давление, послушал лёгкие и сердце. Его неумолимые пальцы надавили на рёбра — Лева вздрогнул, проглотив стон. —Здесь болезненно? Консолидированный перелом? Нет... Гематома. Обширная, — Он сделал пометку в блокноте. Потом взгляд упал на руки Лёвы, на запястья, где ещё виднелись жёлтые остатки синяков в форме отпечатков пальцев. Суханов молча взял его за кисть, повернул. —Признаки насильственного удержания. Фиксации.. В землянке воздух сгустился. Стал тяжёлым и осязаемым. Дышать тяжело. Леве почудилось, что сейчас упадёт от нехватки кислорода, но это было ошибочное суждение. — Разденьтесь до пояса, — скомандовал Суханов ровным голосом. Командир сделал шаг вперёд,но врач поднял руку, останавливая его. Это была его территория, его процедура. Дрожащими пальцами Лева расстегнул гимнастёрку. Под ней оказалась застиранная, серая от частой стирки тельняшка. Он замер. —И её, — сказал врач безразлично. Когда тельняшка оказалась снята, на бледной, почти прозрачной коже обнажилась вся картина: жёлто-зелёные разводы на боках, длинная, не до конца зажившая ссадина на лопатке, и — самое главное — тот самый, багровый, почти чёрный знак на внутренней стороне бедра. Врач наклонился, рассматривая его без тени удивления, как биолог изучает редкий, но известный образец. — Лягте, — последовала следующая команда. Лева,утративший волю к сопротивлению, повиновался. Холодные пальцы в стерильных перчатках провели пальпацию живота — юноша сжался, но боль была уже привычным, тупым фоном. Осмотр закончился так же быстро, как и начался. Врач отступил, снял перчатки, скомкал их и бросил в железное ведро с хлоркой. Он подошёл к столу, сел и начал заполнять бланк. Перо скрипело по бумаге. Звук был оглушительно громким в тишине землянки. Наконец, он поднял голову и посмотрел прямо на командира, а затем, мельком, на Лёву. — Заключение, — его голос был ровным, как дикторский, зачитывающий сводку погоды. — Диагноз: последствия системного физического насилия. Множественные гематомы различной давности. Признаки анальной травмы, осложнённой вторичной бактериальной инфекцией и выраженным психосоматическим синдромом. Рекомендован полный покой, антибактериальная терапия, усиленное питание. К несению службы не годен на срок... — он посмотрел в свои записи, — минимум четыре недели. Требуется наблюдение, — Сухов оторвал листок и протянул командиру. Тот взял его, и бумага в его руках слегка задрожала. Пострадавший сидел, не двигаясь. Эти слова — «анальная травма», «системное насилие» — прозвучали не как медицинские термины, а как приговор, оглашённый вслух перед строем. Его: тайна, позор, боль — были теперь упакованы в казённые формулировки и занесены в документ. Он больше не просто Лева. Он — случай. Диагноз. Неспеша собрал свой чемоданчик, кивнул командиру и, не глядя на Лёву, вышел. Через открытую дверь на секунду ворвался запах нагретого солнцем брезента, пыли и... чего-то ещё. Тяжёлого, звериного. Запах Ризеншнауцера. Он висел в воздухе миг и растворился. Повисло молчание. Мужчина медленно сложил бланк вчетверо и спрятал в нагрудный карман, —Вот и всё, — тихо сказал он, нарушив тишину. — Теперь всё официально. Не было ответа ни от юноши, ни от кого-то другого. А что ответить? Нечего. На такое нет никакого абзаца в уставе. Может, есть, но часто ли такое происходит. Особенно с солдатами. А ведь Лева самый молодой из роты, самый такой. Талисман. ————— Его берегли. Защищали от осуждающий взглядов, шёпота в его сторону и слухов. Давали ему свой пайок, накидывали свою шинель, если видели, что тот замёрз. Но эта бережливость запоздалая и уже не нужная. Жаль, что раньше не заметили. И эта вина висела между всеми напряжением перед грозой. Никто не обсуждал происшествия в слух. Только взгляде читалось:“— С ним случилось то самое.. „. Что именно никто не говорил, понятно по ощущениям. И было бы это затишье вечным. Пока религия не взяла вверх. Гром грянул от туда, откуда можно было ожидать. Алексей. Он сотряс воздух своим монологом.. Милосердие закончилось на утренней поверке. Старик стоял в строю, как всегда, прямо и жёстко, но его лицо было не просто суровым — оно было каменным, высеченным изо льда и презрения. Когда командир, закончив объявлять наряды, сделал паузу, Алексей резко шагнул вперёд, нарушая строй. Все замерли. — Товарищ командир! Разрешите слово! Командир, нахмурившись, кивнул коротко и обречённо. Уже чувствовал, что сейчас грянет. Алексей повернулся не к начальству, а к строю. Его глаза, горящие мрачным огнём, устремились прямо на Лёву, стоявшего чуть поодаль, стараясь быть незаметным. — Я, Алексей Иванов, — его голос прозвучал нарочито громко, резанув утреннюю тишину, — перед всем честным строем заявляю. Отрекаюсь, — он сделал паузу, чтобы слово повисло в воздухе тяжёлым, чугунным колоколом.— Отрекаюсь от того, кого вёл к Господу. От того, кого считал сыном. Он больше не мой. И не сын Церкви. Он — скверна Лева побледнел так, что казалось, вот-вот рухнет. По строю пробежал сдержанный ропот. — Я видел знаки на нём! — Алексей возвёл руку, словно клянясь. — Знаки гнили и разложения! И знаю я, откуда они! Не от вражеской пули, не в честном бою! От мерзости, в которую он сам, добровольно, окунулся! Он потянулся к бесовским видениям, возжелал их, и Господь покарал его по заслугам! Его изранили не просто так! Это — печать отвержения,— тот говорил с пенной яростью фанатика, для которого всё выстроилось в чудовищную, но безупречную в его глазах логику: грех — наказание — скверна, — Такого в Писании велено камнями побивать! Я камней бросать не стану. Но и рядом стоять не буду!, — он плюнул сквозь зубы, и слюна тёмным пятном легла на пыльную землю между ним и Лёвой. — С этого часа для меня тебя нет. Ты — пропавшая овца, которой нет места в стаде. Ты — пёс бродячий. Сгнивай в своём позоре один. И не зови меня больше отцом. Не смей. Он выдержал последнюю, долгую паузу, окидывая Лёву взглядом, полным такой ненависти и отвращения, что это было страшнее любого крика: — Отрекаюсь. И отпеваю.— Развернувшись на каблуках, он чётким строевым шагом вернулся в строй, отворачиваясь лицом от Лёвы, демонстративно вычёркивая его из своего поля зрения. Всё стихло. Даже командир на несколько секунд потерял дар речи. Лева стоял, не дыша. Слова старик впились в него не ножами, а чем-то хуже — раскалёнными клеймами, выжигающими последние остатки связи с миром, который когда-то был домом. Публичное отречение было завершающим, ритуальным актом его уничтожения. Теперь он был не просто жертвой. Он был изгоем. И этим приговором его наградил самый близкий человек. Командир грубо скомандовал «Разойдись!», сорвавшимся голосом. Строй размяк, люди начали расходиться, потупив взгляды, избегая смотреть и на Алексея, и на Лёву. Юноша остался стоять один посреди плаца, под холодным утренним солнцем, и чувствовал, как последняя опора — имя сына, пусть и приёмного, — уходит из-под ног, оставляя его в безвоздушном пространстве абсолютного одиночества.