Плоть и Плаха

Издревле кишела наша земля нежитью. Из топей тянулись склизкие объятия кикимор, из лесной чащи доносился пьяный хохот лешего, а в избах нет-нет да и проказничал домовой. Но долго это сохраняться не могло. Зарево войны окутало нашу деревушку и пришла к нам. Нечисть новая, на штыках принесенная. Не наша она, не взросла здесь. Рождена она в кострах бушующих, да в проклятьях вековых. Да в человеческой жестокости родилась. Ух она, пакость немецкая.. Схоронились родные твари, а эта пакость расползлась, кто куда да откуда. Она не просто пришла к нам от туда, но она ещё и похозяйски себя ведёт. Деревни наши к рукам прибирает, леса и пола в кольце из когтистых лап держит. Народ наш пугает, да, калечит всячески. Бессильны мы против неё – ни сил, ни дней не осталось. Устали биться, всё впустую. Все средства испробованы. Нашу деревушку не одна тварь такая терроризирует.. Одна такая тварь облюбовала храм, тот что холме разрушенный стоит. Он там ещё с большевиков так, как напоминание. Прозвали её «Священником» – и за личину, и за поруганную святость места. Облик человеческий..Мужчина на вид около тридцати, может моложе - двадцать пять, статный, с кожей белой, как мертвец, а по ощущениям фарфоровая она у него, и глазами ледяными, синими, бездонными, как омут в глухую ночь. Молва гласит, был он прежде немцем, быть может книжником был. Да только сожгли его за писания свои, да за идею, что нёс в народ. Но смерть не даровала ему покоя. Вывернула душу наизнанку, и теперь он ищет живое, чтобы согреть свою вечную мерзлоту. В напоминание о пламенем волосы его цвета пепла были, до того как мы захоронил его.. А другая тварь, что в болоте поселилась, – та и вовсе родом из звериной жути. «Ризеншнауцером» кличут солдаты его, слово непонятное, чудно нам. Но мы и не против такого. Он – дикая плоть, не знавшая ласки человеческой, уюта домового. Зверь в его душе засел, видно это по нему.. Видели его пару раз на окраине леса, стоит, смотрит на всех.. А уши звериные так и ходют ходуном, то влево, то вправо. Чудно это так. Любит он девиц красных, да не в жёны брать, а поиграть всласть, да оставить след поганый. После того сторонятся их люди, боятся, что чудовище выносят. Люди северные, им простительно.. Со Священником мы приноровились жить, как с грозой неминучей. Завели календари, высчитываем сроки: когда и ко скольки ждать нам его. Перед приходом меняем кукушку в часах на золотую, с серебряным клювом – чтоб всякий знал: беда у порога. А тех, кого унесёт он в свои хоромы. Ой беда же будет им, горе нам. Горе. Если вернуть удастся, отпаиваем двадцать дней святой водой, в баню водим, молитвами отчитываем. Но лучшее лекарство – жизнь: с девицей пригожей под луной посидеть, на звёзды ясные поглядеть или с молодцем румяным, да раскудрявым на сеновал сходить, познать теплоту чужой руки. Чтобы душа знала, за что ей держать, да и зачем она в теле сидит. Но ведомо нам: это всё – лишь отсрочка. Пока не уйдёт с нашей земли чужая смерть, не видать нам покоя. Ибо одна нечисть рождает другую, и тьма лишь множится от крови и страха.