Плоть и Плаха

Одиночество после отречения было не просто пустотой. Оно было вязкой, тягучей субстанцией, которой можно подавиться. Лева сидел на ящиках за складами, глядя в сырую землю. В кармане галифе лежала пачка «Беломора», которую молча сунул ему Максим Максимыч. «На, погрей душу», — буркнул тот и ушёл. Раньше от дыма его воротило. Мать кашляла в подушку, и этот звук был синонимом болезни, слабости. Теперь всё было иначе. Он вытащил цигарку, руки дрожали. Поджог осторожно, прикрываясь ладонью от ветра. Первая затяжка обожгла горло, ударила в лёгкие катком, вызвала спазм кашля. Слёзы брызнули из глаз. Это была боль. Но, боль — его. Та, которую он выбрал и причинил себе сам. В этом было дикое, извращённое утешение. Которое требовала душа, несмотря на раны, нанесённые горечью табака. Вторая затяжка пошла легче. Было всё: горечь на языке, жар в груди, лёгкое головокружение. Дым заволакивал мир туманом, делал его границы нечёткими. В этом можно б спрятаться. Можно было сжечь на конце цигарки запах ладана и пепла, что, казалось, въелся в него. Курил не для удовольствия. Он причинял себе мелкое, ритуальное насилие, утверждая своё право хоть на какую-то боль в этом теле, которое стало не своим. Ещё очень давно. До насилия.. Возможно, в тот момент, когда прошло письмо. Письмо, лежащее в нагрудном кармане, так и не было прочитанным.. Каждая затяжка была тихим, сокровенным: «Я ещё здесь» и одновременно — «Я уничтожаю то, что здесь было». ————— День был пасмурным. Заволокло серыми облаками безликое небо, в котором парили истребитель и бомбардировщики. Так же в это небо устремлялся дым от самокрутки, который рассеивался, не оставляя следов. Только дым, авиация и ни одной птицы. Словно их собрали в кучу и спрятали. Даже ворон не было, что обычно кружили чёрным тенями под облаками. По спине хлестнул прохладный ветер, Лева поëжился. И тут, на его плечи лёг лёгкий девичий платок. А потом и хозяйка платка показалась. Девушка из деревни, видели её пару раз. У неё были рыжие волосы, как солома по ощущениям. Глаза маленькие, как у крысы, нос с горбинкой. — Кто перед ливнем у зеркала водного сидит, тот душу свою на просушку вывешивает. На, прикрой плечи. Пусть дождь стучит по ткани, а не по голой памяти твоей, — голос девушки был простым. Чуть монотонным. Но в нём проступала раздраженная забота. Говорила она.. Как книга, написанная чудаковатым деревенским фольклором. Левка глянул на девицу, обернувшись через плечо. Смерив её взглядом, ничего не сказал. В верх потянулся полупрозрачный дым, окружая юную, тяжёлую от мыслей голову. Несмотря на это молчание, девушка не ушла, села рядом. Её присутствие как-то успокаивало. Оно не было тяжёлым или требовательным, оно было спокойным и молчаливым. В ней не было ангельской красоты Священника или звериного нутра Ризеншнауцера. В ней была простота деревенской жизни, что была знакома юноше. И что-то родное, что-то знакомое с детства. — Тяжесть на плечах твоих вижу — не от солдатской ноши, а от иной. Даже дым от тебя горчит, будто тлеет что-то внутри, а не папироса. Так нельзя. Давай послушай… И она своим монотонным голосом запела, не целую песню. Строчку. Одну единственную строчку. Протяжно, скучающе и горько. Почему-то очень горько. Но от этой горечи веяло его. Белорусским. Ошарашенные глаза юноша поднял на эту рыжеволосую девицу. А та замолкла, наклонив голову в бок. Улыбнулась искренне, но глазами как-то грустно. Между ними родилась безмолвная связь, основанная на общем происхождении. Даже если у юноши оно не чистое или не до конца точное. Время тянулось. Как дым от самокрутки. Нюра ходила, щипала траву для кур. Левка сидел на скрипучем крыльце. Это было крыльцо того фельдшера, что осматривал юношу. Сейчас его не было дома, поэтому девица вынесла тяжёлое, колючее одеяло. Бросила его на ступеньки, укутала ноги. Чтобы не мёрзли и чтобы тяжесть земли снять. Говорил Лева мало. Больше Нюрка что-то рассказывала. Тот лишь кивал или мычал что-то в ответ, пуская дымные кольца одно за другим. Даже не понял, как разговор зашёл о нечисти и что сподвигло на эту тему. — Так твой зверь.. Ризеншнауцер, — Вдруг тихо сказал Лева. — Он... Людоед? Та подняла на него глаза. — Каннибал, — поправила она спокойно. — Это слово тут знают.. Не от немцев, а от дедов ещё. — Она бросила пучок травы в корзину. — Волк зайца ест — это порядок. А когда своё — своё жрёт... Это ж хуже. Это когда земля с ума сходит. Говорят, он потому и появился, — она кивнула в сторону чащи. — Что здесь, на этом клочке, столько боли да злобы людской пролилось, столько брат на брата пошло... что земля не переварила. Выплюнула эту тварь. Она не охотится. Она подбирает. Подбирает то, что уже отравлено ненавистью, предательством, своим же собственным грехом. Она пожирает следы. Следы скверны,— Она посмотрела на Леву, и в её глазах не было страха, только тяжёлое знание. — Он не тронет тебя, если ты просто боишься. Страх — он чистый. А вот если в душе засядет мысль, что ты сам себя сожрать готов, что ты себе враг... Тогда его запах почуешь. Самый сладкий для него запах — это когда душа сама себя начинает пожирать изнутри. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, но висят, как рыба на крючке. Только крючок — сознание, оно не гнётся как удочка. Оно либо подстраивается, либо ломается. Потушил окурок о пятку сапога, чуть странно пошатнувшись. В голове всплыл образ жуткой твари, отличающейся от человека всем, чем только можно. Но также и поднялись вихрем мысли: «— А не засела ли у меня мысль.. Что я сам себе сожрать готов? Я ведь.. Чувствую его запах. Запах животной силы и тяжести болота. И грызу себя мыслями о стыде со насилии. Грязи, что смыть не смогу даже через смерть. Считается ли этот?.. » Нюра наблюдала за его реакцией. Она видела как тот побледнел, как судорожно пальцы сжимают кодени. Не страх в нём шевельнулся — узнавание. Будто она назвала вслух болезнь, которой он уже давно болен. Помолчала, дав словам осесть. Когда заговорила, голос её стал ниже, будто она говорила теперь о чём-то сокровенном, чем лестной зверь. — Кстати, о птичках… тех самых, — она взглянула на него исподлобья, проверяя, готов ли он слушать. — Деревянная да златая. Не для красоты их в часы поставили, а для границы. Столбы межевые, только не в земле, а меж мирами. Деревяшка — наш мир. Грубый, простой, пахнет смолой да потом. Златая же, с клювом серебряным…,— Нюра на мгновение задумалась, подбирая слова. — Это дверь. В мир иной. Туда, где красота — ледяная, а голоса звучат, как надломленный лёд. Клюв серебряный — единственная в ней правда. Им можно нечисть ранить, если знать как. Но это — протест, шип, встроенный в саму красоту. Маленький, да злой, — Она выпрямилась, глядя прямо на него. — Кто деревянную на златую меняет, тот границу стирает. Не нарочно, может. По глупости. Но закон один: убрал засов — жди гостя. Не отсюда гостя. Твой Священник… он оттуда. И он всегда тут, рядом. В щелях между брёвнами, в тени от креста. Ждёт только своего часа. Своего ключика. Птичка златая — и есть ключик. Повернул — дверь открыта. Лева сидел не дыша. Всё внутри него похолодело. Та детская, казавшаяся нелепой выходкой, ситуация в доме старосты, когда он по незнанию поменял птичек, обрела вес. — А бусины красные, что он после себя кидает… — продолжила Нюра, и в её голосе прозвучала неподдельная горечь. — Это не ягоды. И не просто отметины. Это… кровь его мира, капли, пролившиеся на нашу землю. Яд и знак одновременно. Кто поднимет — тот свою судьбу с его судьбой спутает навек. Проводники — птички. А бусины — якоря. Выходит, он делает это, чтобы назад дорогу не потерять. И чтобы та душа, которую он приметил, а потом забрал — навсегда в его мире осталась. Она замолчала, дав ему всё обдумать. Глаза её выражали не упрёк, а странную смесь жалости и суровой ясности. Теперь он знал. Знал, что его кошмар начался не со встречи в храме, а с одного необдуманного движения руки в тот вечер. Тот вечер.. «— Рыжий толстый до невозможности кот.. Староста. Командир и Алексей.. Потом танцы чертей на иконах, на столе. Святая вода и.. Священник. Он и другая нечисть пришли быстро. Нюра права. Всегда где-то рядом.. » Какое-то время они ещё сидели в тишине. Вновь закурил сигарету. Сидела рядом, заплетая косы, расчёсывая колтуны пальцами. И атмосфера была странной. Не завершённой. Словно ещё что-то нужно сказать, но слов попросту нет. Знал это чувство. Чувство желания говорить с зажатым ртом. ——— Я поëрзал от холода, укутав нос в платок Нюры. Он пах лавандой и мятой. На душе даже спокойнее. Тревожные, тяжёлые мысли отступали перед этим запахом, оседая на дно сознания. Даже не заметил, как девица положила мою голову к себе на колени и начала медленно гладить по волосам. Эти прикосновения не вызывали всплеск отвращения. Не заставляли вздрагивать и отстраняться. Наоборот, они тянули. Хотелось прижаться к ней. Не из-за симпатии, так..Она как сестра-проводник, который утешает. Я даже не заметил, как он начала петь. Колыбельная, как в детстве мама пела, растягивая слова. Перекрыл глаза, вслушиваясь. А потом... Слова сами вылились наружу: «— Змоўклі птушак галасы...» Та хихикнула из-за чего я поднял голову с её колен. Под её глазами появились весёлые морщинки, губы растянулись в улыбке, но глаза оставались печальными, знающим. И именно в этот момент, когда расслабление я почувствовал запах. Знакомый до боли костей — запах ладана. И холод. Не от ветра. Ползучий, не из чащи, где рыскал зверь, а сверху. Из кроны деревьев. Я не видел. Но знал. Нас видели. За нами наблюдали. И это наблюдение было подобно прикосновению лезвия к обнажённому нерву — безжалостному, исследующему, ревнивому. Нюра будто почувствовала это. С её лица померкла улыбка. Ее взгляд устремился за плечо. Напряжение не было, была суровая готовность к атаке, если это потребуется. За себя не испугалась. Это был не испуг. Это было понимание, что её присутствие это не просто утешение. Её присутствие — вызов. — Пора тебе идти назад, солдат.., — Тихо сказала она. Голос тонул в этом вакууме понимания. — Твой лагерь ждёт. А здесь… уже не только твоя душа на просушке висит, — она не стала объяснять, что значит эта фраза. И в её недомолвке было больше правды, чем во всех предыдущих рассказах. ————— За всем этим из-за листьев, сидя на ветке, наблюдал Священник. Его синие озёра устремились вдаль, но сфокусировано прямо на том месте, где были Лева и Нюра. В нём бушевала ревность, злость — эта девчушка посмела влезть в его наблюдения. Прикоснуться к его вещи. И принести своими прикосновениями спокойствие. Это была реабилитация! Она могла испортить его эксперемент. Священник усмехнулся. Вспыхнул не игривый, не любовный, а губительный огонёк. Захрустело дерево. Тело спустилось вниз. А затем скрылось в темноте сумерек. Куда он ушёл, да кто ж его знает. Но в развалинах церкви сегодня ночью было пусто. Только гул далёких колоколов, которых церковь была лишена. Да земля чуть дрожала, будто очищаясь от зверства твари чужеродной. Борется свет за жизнь свою. Но юноше не спалось целью ночь. Не шёл сон. Страшно было.. Душа боится.