Плоть и Плаха

Его привели в лагерь на руках. Он не чувствовал собственных ног, вместо них одна тупая вата, а взгляд, который раньше пылал жизнью, уставился куда-то в себя, в тот мрак из которого он только что выбрался. Старый вояка, Максим Максимыч, вместе с прагматичным Фёдором не столь удерживали его, сколько не давали ему упасть лицом в сырую землю. В их лицах щас читалась буря эмоций: непонимание, злость и лёгкая растерянность. Они не видели то,что сделала Священник, они не слышали его слов на ломаном русском. Для них всё выглядело так, будто Лева перенервничал и из-за этого чуть не упал в обморок. — Держись, салага, — сквозь зубы бурчал Фёдор, но его грубый голос звучал без привычной раздражённой нотки. В нём было что-то новое — озадаченная тревога. Новая, ещё никому не известная нотка. Максим Максимыч молчал, лишь изредка покряхтывая, ещё сильнее впился в локоть Лёвы. Цепкий взгляд, закалённый годами, подмечал каждую деталь: восковую бледность юноши, непроизвольную дрожь в пальцах и, то самое, алое пятно на его щеке. Четкое, как отпечаток пальцев, будто его коснулись раскалённым железом или выжгли холодом, красовалось на юной щеке. Когда они подошли к землянке, он чуть ослабил хватку. Уже в землянке хватка совсем ослабла, Леву положили на нары. Кто-то сунул в руки котелок с тёплой болтушкой. Лева машинально сделал глоток — и тут же его вырвало. Не от еды. От памяти. От того, ледяного, сладко-ягодного привкуса, что остался на его губах после того ведения. После Священника. Он сглотнул спазм, сжавшись в комок. — Всё, не мучай себя.., — тихо сказал старик, забирая котелок. — Спи. Сейчас только сон. Но сон не шёл. Стоило Лёве закрыть глаза, как тут же, как по команде, появлялся облик этих синих, бездонных озёр и слышался шёпот, полный чужого коверканного акцента. «Ты мой... Твоя кровь петь для меня...». А ещё был запах. Тот, животный, что ворвался на долю секунды в храм. Мокрая шерсть, дыкая сила. Не знакомого существа. Он витал в ноздрях как обещание другой, нечеловеческой опасности, и от этого становилось ещё страшнее. В мыслях юноша чувствовал это, словно застрял между молотом и наковальней: прекрасный ледяной образ ангела и тёмный, непознанный зверь. К этой всей ситуации масло подливало письмо. То, что с немецкими марками. Лева смял его в комок через ткань кармана, будто бы пытаясь призвать маму, написавшую это письмо. Если, конечно, это была она. Всё это выводило из себя организм, реагирующий на это спазмами в животе и рвотным позывом, застрявшим в горле. К тому же, тело пробило на лёгкий озноб, обнявший ноги и заставивший их дрожать. Дело было дрянь. ——— На следующее утро щека ещё сильнее пылала красным цветом, зудя и горя холодным огнём. Пятно не сходило, наоборот, оно стало ещё более багровым. Лева, не хотевший лишнего внимания, ловил на себе взгляды товарищей. Они видели это. Но ничего не знали. В их глазах читалось недоверие и даже настороженность по отношении к Лёве. Они не знали, что произошло в тот вечер и почему Максим Максимыч и Фёдор буквально притащили его на руках. Командир, проходя мимо, нахмурился: — Обморозился? , — коротко спросил он. Лева лишь молча покачал головой, отводя взгляд. Объяснять было бесполезно. Да и не смог бы. Как обьсянить человек то, что за гранью понимания? То, что является мистикой и даже паранормальномальщиной. А командир смотрел на него с ещё большим подозрением. Прожигал его взглядом, словно чуя, как Лева не может ничего сделать. И Лёве даже казалось, что тот знает о содержимом письма, и поэтому так относится к нему. Он стал тенью. Выполнял приказы механически. Такое создавалось впечатление, будто душа осталась в том разрушеном храме, а здесь и сейчас была лишь плоть. Он постоянно чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый. Всевидящий. Иногда, когда поднимал глаза, ему казалось будто за деревом на опушке на него смотрят два ледяных осколка. Священник сдерживал обещания. Давал время, но не уходил. Он наблюдал за ним. Ночью кошмары терзали Лёву. К леденящему душу голосу Священника и удушающему аромату ладана примешивался утробный, звериный рык и влажное, хриплое дыхание, клубящееся где-то в непроглядной, липкой темноте. Он просыпался в ледяном поту, с сердцем, колотящимся с такой силой, что отдавало в висках, и одним и тем же вопросом, въевшимся в сознание отравленной занозой: «— Что страшнее — дьявол, облачённый в одежды ангела, или зверь, чьё обличье столь чудовищно, что разум отказывается его постичь?» И тихо, чтобы не потревожить тишину, Лёва шептал в подушку, взывая к равнодушной пустоте: — Мама… что мне делать?.. В ответ – лишь давящая, всепоглощающая тишина. Знакомство закончилось. Следущий акт будет главным. Точка отравления поставлена, осталось начать по ней путь... ... И он начал... Сначала это были лишь намёки. Левино тело, и без того измученное, начало подавать новые, странные сигналы. Тошнота вернулась, но уже не от страха, а какая-то глубинная, будто его отравляли изнутри. По телу бегали мурашки, не связанные с холодом или болью, а словно кто-то касался его невидимой, ледяной рукой. И это пятно на щеке... оно не просто горело. Теперь, в полной темноте, он мог слышать сквозь него шёпот.. Тихий, едва уловимый, как далёкое радио в эфире. Он ловил обрывки на том самом, коверканном русском: « — Скучаю... Приди.. Больно?.. Я помогу.. ». Лева стискивал зубы, закрывался лицом в подушку, пытаясь заглушить это. Не хотел возвращаться. Боялся. Но "знакомство" оставило в нём ни только психологическую рану. Оно оставило крючок. И Священник начал медленно, мелодично за него дёргать. Однажды ночью его разбудила судорога в ноге — острая, сводящая икру в камень. Он застонал и сел на нарах, растирая мышцу. И в этот миг, словно удар молнии, внутри черепа раздался леденящий душу голос: — Судорога? Это я. Маленькое напоминание… неужели ты думать, что смог забыть? Тщетно. Твоя плоть… она помнить меня. Она жаждать встречи. Звать тебя ко мне в объятья. Лева зажмурился, отчаянно пытаясь изгнать этот голос, сотрясавший его разум. Но в тот же миг, словно удар кинжала, его пронзила острая, нестерпимая боль в животе. Не боль от голода или инфекции, а ледяной кулак, сжимающий внутренности в один большой клубок. Крик застрял в горле, словно он не мог себе позволить нарушить тишину и разбудить товарищей. А из глаз побежали солёные слезы, обильными ручьями, капали на одежду с подбородка. — Видишь?, — голос звучал теперь почти ласково, словно убаюкивающая песнь смерти. – Тебе не сбежать. Твое тело… оно уже принадлежать мне. Оно безоговорочно слушать меня. И оно будет страдать… страдать невыносимо… до тех пор, пока ты не придти ко мне. Это была не просьба. Это было програмирование. Отравляя волю, через физическую боль, он давал ему понять: у него нет выбора. Ему не нужно принимать решение: идти не идти — он должен, он пойдёт туда. Инстинкт загнанного зверя работал на все сто. Зверя, который добровольцев ползёт в логово хищника, ведь только там, по извращеной логике, ему перестанут ломать кости. Он слез с нар, аккуратно, чтобы не разбудить спящего под ним товарища. Ноги понесли его, обходя всех стороной. В это момент он не думал. Ведомый болью и зовом, звучащим у него в голове, он шёл туда. Туда где его ждёт неминуемая гибель. Но такая желанная, единственная. Только она сможет прекратить его страдания. Храм ждал его. Неподвижная тень устремилась в высь, разрешённой башней, удерживающей раньше колокол и золотой купол. Воздух внутри был спертый, пахло остывшим пеплом и сладким ладаном, ассоциацирующий теперь только с кашмаром. Сам же "хозяин", познавший его к себе, не заставил долго ждать. Возник из темноты рядом с алтарём, не как призрак, а как сама плоть и кровь. Реальный, с абсолютно человеческой формой. Единственное, что выдавало его сверхъестественную природу — горящие леденящим синим светом глаза. На его лице играла та же улыбка, что и в прошлый раз, улыбка — без жизни, лишь холодное любопытство. — Я знать, ты прийти..., — произнёс он. Акцент резал слух, не хотелось слушать его. Не было такого желания в отличие от ведения. Тогда, Лева жаждел этого, он хотел слушать. Сейчас же, это было противно, он инстинктивно вжал голову в плечи. — Ты умный мальчик. Ты понимать, что сопротивление бесполезно.. Лева стоял, как статуя, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Боль в животе стихла, уступив место леденящему душу ужасу. Он был здесь. И он понимал, что сейчас с ним не будут церемониться. Главный акт будет самым громким потрясением. К нему неспеша начал подходит Священник, каждое его движение было чётким, но при этом лёгким. Он словно парил, а не шёл. Инстинктивно Лева начал отходить назад себя, не отрывая глаз от хищника. Он бы смог выбраться и убежать, но упёрся спиной в стену, как в прошлый раз. — Нет...., — это был даже не шёпот, а выдох, полный предсмертной мольбы. — Пожалуйста... — "Пожалуйста"?, — Священник исказил губы в зигзаге. Его ангельская оболочка на мгновение стала похоже на маску, за которой скрывается нечто древнее и бесчеловечное. — Это слово для людей. А мы... мы уже больше, чем люди. Ты и я.. Его длинная, цепкая рука ухватилась за запястье с такой силой, которую не ожидаешь ощутить. От неё на коже остались багровые отпечатки пальцев, аккуратные, ровные. Лева издал звук похожий на писк, тихий, как будто мышь. Но его никто не заметил, даже Лева, словно тот впитался в каменные стены взвода или обратно в горло юноши. — Нет!,— вскрикнул Лева, пытаясь вырваться. Но Священник был нечеловечески силён. Ему ничего не стоило прижать юношу к стене всем своим телом, не давая даже попытки шелохнуться или вырваться. Лева буквально слился со стеной, настолько его в неё вдавили. Только когда всё началось, он был освобождён. Его прямая спина, немного выгнулась, а ноги чуть подкашивались. Акт насилия был стремительным и методичным. Он не был порывом страсти — это было ритуальное осквернение, акт утверждения власти. Гимнастерка на Лёве была порвана, её Священник сорвал первым делом. Кулак, обёрнутый в чётки, со всей силы вонзился ему в бок — тупая, разрывающая боль возвестила о появлении огромного, глубокого синяка. Он кричал, но Священник игнорирования его, но всё его действия были ещё грубее. Холодные, как у покойника, пальцы рвали его галифе, а затем последовала самая ужасная, раздирающая боль, когда его тело было грубо и жестоко надругано. Лева чувствовал, как его плоть рвётся, как горячая кровь течёт по его бёдрам, смешиваясь с грязью и пылью пола. Он плакал, задыхался, его тело сотрясали спазмы, но Священник не останавливался, его шёпот звучал прямо в ухо, полный того самого, чудовищного акцента: — Ты мой... Вся твоя боль... твой страх... это мой дар... Моё клеймо.., — вздох. — Ты думать, можно убежать? Нет... Теперь мы связаны.. Навсегда. Лева почувствовал, как его тело предательски отвечало на прикосновения. Как оно выгнулось ещё сильнее, а там становилось влажно. Он чувствовал мурашки по коже, которые бегут от ладони мертвеца. И ощущал тяжесть между ног, такую, вроде бы и приятную, но понимая что происходит, она становилась болезненной. “— Если моё тело отвечает.. То я грязный? Я - падший. Алексей был прав.. „ — думал Лева про себя, между толчками и попыткой отстраниться от собственного тела. Он считал, что это не с ним происходит. Это сон. Это не его тело, не его голос, пытающийся произнести слово «стоп»: “— Это не я.. Это обман. Иллюзия. Я сейчас проснусь и всё будет хорошо! „. Но грубые рывки и то, как тёплая кровь стекает вниз, уже заползая в сапоги, выдергивали Лёву из своих мыслей, заставляя окунуться в боль с головой. Всё его тело содрогалось в болезненных спазмах. А его мысли стали отрывочными, не подходящие к другу другу. Фразы, произнесенные себе под нос, стали состоять из одного слова: сначало это было просто "стоп", потом "больно", а затем легкое, тёплое "мама". Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Священник тем временем над ним стоял как стена, лишь изредка хватая того за дрожащие руки, что стараются ухватиться за кирпичную стену, за выступы на ней или отмахнуться. Резкое движение вынудило Лёву вскрикнуть со всей силы. Он ощутил, как по ногам кровь побежала быстрее, смешавшись с чем-то липким и очень пахучим. Стало очень липко и.. Ощущение наполненности. Но не как сытость, что приятно ощущается в желудке, а как-то больно. Больно и противно. Лева простонал сквозь зубы, когда Священник отстранился от него. Тело рухнуло на землю, как тряпичная кукла. Как неодушевлённый предмет, что держали всё это время за ниточки, а сейчас их обрезали и никто его не подхватили. Над ним возникла тень. Священник, поправляя рясу, смотрел на результат своего труда без отвращения, без злобы — с холодным любопытством учёного, рассматривающего удачный эксперимент. Его слова прозвучали не как триумф, а как констатация свершившегося факта: — Фсё.. Теперь мы связать.., —сказал Священник, собрав руки за спину. — И ты чист...Ты рад? Не последовало ответа, лишь сведённые в одну точку брови и тихое сдавленное дыхание. Лева лежал на полу, поджав к груди руки с такой силой, что локти побелели от напряжения. Лева не видел, как тот ушёл. Он лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел в чёрное отверстие свода, где вместо неба была лишь бездна. ——— Он не помнил, как встал, как оделся. И как вышел из храма. Его качало. Всё его тело содрогалось от боли и спазмов. Было противно от себя, внутри него загорелась ярость не на Священника, а на себя. На себя за то, что не смог оттолкнуть его, не смог избежать этого. И от того, что пришёл. Сам пришёл. Идя с холма до лагеря, Лева едва мог пошевелиться. От любого, даже едва различимого движения торсом — боль. Резкая, пронизывающая до костей. Держал себя за живот. Но держал так, что не нагибался, а был естественно прямой, будто боится, что тело рассыплется от неловкого движения. Лицо в лунном свете серое, масковое. Одежда в пыли, на коленях темные подтёки, которые можно принять за грязь. Его заметили ещё из далека. Максим Максимыч и Фёдор — старый вояка и прагматик — сидели у костра. Фёдор поднял голову, послышав шаги. А Максимич был занят чисткой котелка. Хмурясь, начал Фёдор. — Гляди-ка, наш юный привидюк вернулся. Где его носило? — Спину деревенскую навернул, — не отрываясь от чистки котелка, спокойно. — Анатолич. Иль по нужде ходил. Не приставай к парню.. — Да мне-то что. Только вид у него, будто его через мясорубку прокрутили. И в глазах... пустота. Не по-солдатски это.. Максимыч вздохнул. — Война у каждого своя. У него, видать, в голове воюет. Дай бог нам с тобой такого не знать. — Ладно, черт с ним. Лишь бы дезертиром не оказался. Иди сюда, Юрьев, на пост вставать, раз отоспался! В ответ тот ничего не сделал: ни ответил, ни подошёл, ни махнул. Молча прошёл мимо них, скрываясь в темноте землянки. Оба солдата видят что-то ненормальное, но находится удобное и логичное объяснение для себя: усталость, расстройство желудка, неуставные мысли. Но они то не видели того, что было под одеждой. Того ада внутри. Как кровь сочилась на бельё, пропитывая его насквозь. И то, что тварь изворотила тело полностью. Они видели солдата, идущего из тьмы, держащего себя за живот. Того, кто был снаружи, но не внутри. Видели рядового, а там, в душе, был мальчик, ищущий маму. ——— В землянке было тепло, темно и сыро. Слышалось умеренное дыхание солдат, запах пота и ткани. Лева стянул с себя форму, чтобы осмотреть повреждения. Смотреть на это было очень трудно, глаза слезились, а руки предательски дрожали. Он аккуратно, словно сделан из хрусталя, обтирал тело влажной тряпкой. Тёплая ткань скользила по коже, стирая следы из грязи, пота и слез. Стрела кровь и белые разводы с бёдер. “— Это было не со мной.. „ — заговорил в голове голос. Его собственный голос был глух и дрожал, что случалось редко. Что-то щёлкнуло в голове. Лева резко, сам не ожидая такого, бросил тряпку на пол. Наступил на неё и начал топтать, да пыль поднимая. — Ненавижу!...,— шёпотом закричал юноша.— Ненавижу его! Да что б он...чтоб он сдох! Но потом нахлынуло воспоминание. Тот ягодный привкус на влажных губах. Эти синие омуты, что были объяты белым ареалом. Ангельский образ был испачкан кровью Левы.И не только кровью,но чем то липким и пахнующим неприятно. Лева сморщил нос, забираясь на свою верхнюю койку. Забраться было трудно, но терпимо. А вот слезть уже стало невозможно, боль внизу сковала Леву, прижав его к дну койки. Пробило на дрожь, стон и слезы. Но юноша держался, укусил край подушки, не позволяя звукам вырваться наружу. ——— Утро наступило мучительно резко. Лева лежал на койке, глядя в потолок землянки. Боль чуть стихла, уйдя глубже в тело. На щеке пятно, что вчера сияло и казалось больше, перестало чесаться и преобрело более розовый оттенок. Это можно было назвать облегчением, если бы не то, что Лева не знал, что делать. Рассказать? Показать? Нет, нельзя. Ничего из этого нельзя. Только прятать. Дождавшись, когда все вышли из землянки, Лева менял окровавленное бельё, пряча то в вещмешок, на самое дно. Не смотря на синяки, что проступили за ночь, Лева укутался в форму. Он вышел самый последний на построение. Командир уже хотел отправить за ним кого-то, поторопить солдата. — Рядовой, — командир подошёл к Лёве, что стоял по стойке смирно, так, будто если он не будет напряжён, то душа повалиться вниз. — Объяснись. — Живот со вчера не в порядке, товарищ командир. Решал проблему, чтобы не мешала бою. Это была наглая ложь. Только вот, без неё нельзя было жить. Нельзя позволить им узнать о произошедшем. Левка едва заметно сдвинул брови. Микроскопическое движение. Но было замечено и зафиксировано. Командир подмечал каждую деталь поведения Лёвы и его слова. Подозрение, которое витало в воздухе, только росло из-за этого. Ещё одна строчка в его мыслимом досье: «Подозреваемый» — медленно начала записываться. ——— Принимая от товарища тяжёлый ящик, Лева неожиданно разжал пальцы. Ящик с грохотом упал, чуть ли не ему на ноги. От этого товарищ, Аркаша, посмотрел на него как на больного. Обычно крепкие руки юноши вдруг позволили себе такую оплошность. — Спину вчера потянул.., — отмахнулся Лева, не глядя на удивлённое лицо Аркашки. Продолжив грузить ящики в кузов, он чувствовал, как на переферии всё ещё мелькает этот назойливый взгляд. Тот, словно видел Лёву насквозь. От этого было не по себе.. В этот же день Лева не смог прийти на службу, которую Алексей назначил ближе к ночи. Ощущение грязи на теле и вины перед "отцом" не позволили ему и шага сделать в сторону места, где та проходила. Потом ещё и внезапная проверка от командира. Чье тяжелое присутствует жгло юношу изнутри. Тот искал письмо, которое Лева носил за пазухой, иногда проверяя на месте ли оно. Лишь письмо, а не следы того, что пришло пережить. Но и это было рискованно. Юноша понимал: что произошедшее, что письмо — огромный риск. Только вот, то что запечетлино на бумаге — поведёт юношу под трибунал. А это позор не только ему, но и Алексею. То что на теле — уйдёт в небытие, оставив только смутное воспоминание и лёгкое послевкусие. В это время Лева стоял как истукан. Видя, как чужое руки копались в его вещах, оставляя жирные отпечатки. — Товарищ командир, нет ничего!, — сказал один из солдат, что перерыл вещмешок. — Только вот это.. В открытой ладони лежало смятое, окровавленное бельё. Которое настолько было неожиданной вещью, что показалось нериальным. Нарисованным в чужом сознании. Командир зыркнул на Лёву. Тот съежился и попытался спрятаться от этого. — Отставить! Личные вещи солдата нам не интересны.. Голос мужчины заметно дрогнул. Воздух сгустился и стал похож на мед. Дышать тяжело, лёгкие свело спазмом. «— Только не это.. »— пронеслось в голове у Лёвы. К его удивлению, и удивлению солдат, командир жестом показал «убрать» и вышел. Юноша ждал, что тот вызовет его на допрос или подойдёт лично, но ничего из этого не последовало. Чуть расслабившись, прибрал разваленные вещи. Повезло, что письмо оказалось у него. Ощупав рукой смятый кусок бумаги, Лева подумал, что он уже дважды был на волоске от смерти. Каждый раз так близко. И каждый раз всё срывалось. ———— Ночью, сквозь морок боли и стыда, в его разуме снова проступил тот самый голос, но на этот раз без насмешки, почти... удовлетворённо: — Видишь?.. Они не понять. Они видеть грязь... а не очищение. Только я... только я видеть твою истину. Спи, мой мальчик. Скоро... скоро боль станет сладостью. И Лева, к собственному ужасу, почувствовал, как по телу разливается предательское тепло, заглушающее на миг острую боль.