Роли, которые мы выбираем

Столичный ресторан «Павильон» гудел, как растревоженный улей. Съемки второго сезона «Духа моей общаги» были официально завершены, и продюсеры закатили банкет, достойный успеха сериала. В большом зале, оформленном в стиле лофт, смешивались запахи еды, вина и парфюма. Здесь собралась вся съемочная группа: от осветителей и гримеров до главных актеров и режиссера. Лина Килевая, режиссер, уже произнесла короткую, но искреннюю речь, благодаря всех за труд. Теперь она сидела за столиком с оператором, обсуждая какие-то технические моменты, но на лице у нее блуждала усталая, счастливая улыбка. Работа была сделана. В центре всеобщего внимания, как солнце в галактике, находился Илья Петровский. Он уже успел сменить свой экранный образ «Олегсея Душнова» на привычный: черная водолазка, поверх нее просторная, чуть поношенная косуха с леопардовым принтом на подкладке, черные джинсы. Он стоял, прислонившись к стойке бара, и жестикулировал, рассказывая очередную историю. Его большие синие глаза, под которыми даже тональный крем не скрывал легкие, выразительные тени, искрились весельем. Рядом, отойдя на полшага в тень, сидел Анатолий Белоручко. Он сжимал в руках бокал с яблочным соком, время от времени делая маленький глоток. В его янтарных глазах за толстыми линзами оранжевых очков отражалась вся эта суета, но он был скорее наблюдателем, чем участником. Его каштановые волосы лежали аккуратно, а практичное серая рубашка и темные джинсы делали его почти невидимым на фоне яркого Ильи. Взгляд его, однако, постоянно непроизвольно возвращался к рассказчику. Он ловил каждое слово, каждую ухмылку, каждый широкий жест. Когда Илья, закончив историю, шутя хлопнул по плечу ассистентку по реквизиту, и та засмеялась, покраснев, Анатолий почувствовал, как по его щекам разливается знакомое тепло. Он быстро опустил взгляд в свой бокал, делая вид, что изучает пузырьки воздуха в соке. К их компании подошел Даниил Серый. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц глянцевого журнала о стиле: идеально сидящий темно-синий костюм из тонкой шерсти, белая рубашка без галстука, первые две пуговицы расстегнуты. Его прямые каштановые волосы с аккуратной чёлкой были уложены безупречно. В руке он держал бокал с шампанским. – Илья, ты уже весь буфет очаровал, – спокойно констатировал Даниил, становясь рядом. Его зеленые глаза, спокойные и ясные, скользнули по Илье с легкой, едва уловимой долей снисхождения. – Советую притормозить с «чистой энергией». Завтра утром, помнится, фотосессия для постера. – Ой, Данечка, не порти кайф! – Илья отмахнулся, но потянулся за его бокалом, чокнувшись. – Второй сезон в банке! Это надо обмыть, как положено. А завтра – завтра разберёмся. Я же профессионал. – В этом-то и сомнения, – тихо, но внятно произнес Даниил, и в уголке его рта дрогнула усмешка. Он повернулся к Анатолию, и взгляд его смягчился. – Толя, ты как? Ничего не пьешь? Анатолий вздрогнул, словно его поймали на чём-то. – Я… я лучше сок. Спасибо. Я, знаете, быстро… то есть, от алкоголя мне нехорошо становится. Голова кружится. – Умно, – одобрительно кивнул Даниил. – Единственный трезвый человек на радиус километра. Илья тем временем допил свой виски и поймал взгляд официанта. Показал пальцем на свой стакан, давая знак повторить. Даниил нахмурился. – Илья, серьезно. Хватит. – Расслабься, – Илья игриво подмигнул ему. – Всё под контролем. О! Музыка! Из колонок действительно полился динамичный танцевальный трек. Илья оживился. – Вот оно! Кто со мной? Толя, поехали танцевать! – Он схватил Анатолия за запястье. Анатолий замер, ощутив прикосновение. Его лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, что стало заметно даже в полутьме зала. – Я… нет, я не умею… я лучше… Но Илья уже тянул его за собой, смеясь. Анатолий, спотыкаясь и сгорая от стыда, позволил увлечь себя на небольшой паркет, где уже танцевали несколько человек из группы. Илья отпустил его руку и пустился в пляс легко и раскованно, абсолютно не заботясь о технике, но с такой безудержной харизмой, что на него было невозможно не смотреть. Он двигался под музыку, будто всегда только это и делал. Младший застыл на месте, словно вкопанный. Он не танцевал. Он просто стоял, сжимая и разжимая ладони, и смотрел. Смотрел, как завиваются темные волосы Ильи, как блестят его глаза, как ловко и немного нагло он двигается. Всё его существо было сосредоточено на этой одной фигуре. Он даже забыл про очки, которые сползли на кончик носа. Илья, заметив пристальный взгляд, обернулся и ухмыльнулся. Он подошел ближе, на пару шагов, и сделал несколько таких движений, которые можно было бы счесть откровенным флиртом, будь перед ним девушка. Он не дотрагивался до Анатолия, но все его тело будто приглашало, дразнило. Анатолий отпрянул, как от касания раскаленного металла, и наконец, опомнившись, почти побежал прочь с танцпола, прямиком к столу с напитками. Илья рассмеялся ему вслед, крикнул: «Бро, не убегай!», и продолжил танцевать в одиночку, но уже поглядывая на других. Анатолий, добежав до стойки, взял первое, что попалось под руку – бокал с белым вином, и сделал большой глоток. Он почти закашлялся. Алкоголь обжег горло, но внутренний пожар стыда и смущения был сильнее. Он стоял, отвернувшись к стене, и пытался отдышаться, чувствуя, как предательское тепло разливается не только по лицу, но и по всему телу. Даниил медленно подошёл к нему. – Жив остался? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь лёгкая усталость. – Да… я просто… жарко, – пробормотал Толя, не глядя на него. – Он всегда такой. Не принимай близко к сердцу. Просто ветер в красивой обертке, – Даниил отпил воды. – Привыкнешь. Или нет. На танцполе Илья уже обзавелся компанией – к нему присоединились две девушки из отдела монтажа. Он смеялся, что-то кричал им над музыкой, и его синие глаза сияли, как два бездонных озера под московскими ночными огнями. А Анатолий, спрятавшись за своим бокалом, продолжал смотреть на него. И в его взгляде уже не было только смущения. Было что-то голодное, восхищенное и безнадежно тоскливое. Банкет был в самом разгаре, но для Анатолия Белоручко все остальные люди в зале уже медленно начали растворяться, становясь всего лишь размытым фоном для одного-единственного, невероятно яркого и совершенно недосягаемого персонажа.

• ────── ✾ ────── •

Банкет постепенно переходил в ту стадию, когда шум становится гуще, а разговоры – откровеннее и громче. Воздух в «Павильоне» стал спертым, насыщенным ароматом вина, кофе и табака из электронных сигарет. Анатолий Белоручко, отсидевшись после танцевального инцидента в дальнем углу с новым стаканом сока (вино он так и не допил), чувствовал себя немного оторванным от общего веселья. Его взгляд, будто намагниченный, по-прежнему выхватывал Илью в толпе. Тот, казалось, не собирался сбавлять обороты. Он переходил от одной группки к другой, смеялся, обнимал людей, и его звонкий голос часто перекрывал общий гул. Даниил Серый сидел рядом с Линой Килевой, ведя спокойную, интеллигентную беседу о перспективах монтажа. Он говорил мало, в основном слушал, кивая, но его замечания были точными. Время от времени он бросал оценивающий взгляд в сторону Ильи. Анатолий вдруг заметил, что Илья, только что оживленно жестикулировавший около бара, куда-то резко свернул, пошатнувшись. Он будто растворился в полумраке коридора, ведущего к техническим помещениям и уборным. Прошло пять минут, десять. Илья не возвращался. Беспокойство, тихое и навязчивое, начало шевелиться в груди Анатолия. «С ним все в порядке? Он же сильно пил. Может, ему плохо?» – мысли крутились по нарастающей спирали. Он видел, как Илья принимал тосты, видел, как он наливал себе что-то крепкое. Еще пять минут томительного ожидания. Анатолий больше не мог сидеть на месте. Он извинился перед сидящими рядом осветителем и его женой, хотя те его и не удерживали, и встал. Сердце почему-то забилось чаще. Он направился к тому же коридору, мимо шумной группы ассистентов, проскользнул мимо кучи пальто на вешалке и оказался в узком, слабо освещенном проходе. Шум зала сюда доносился приглушенно, здесь пахло моющим средством и влажными тряпками. Коридор раздваивался: направо – дверь с табличкой «Персонал», налево – классические силуэты мужской и женской фигур на дверях в уборные. Анатолий замешкался. Где искать? Просто зайти в мужскую уборную? Это будет выглядеть странно. В этот момент дверь мужской уборной с силой распахнулась, и из нее вышел крупный, раскачанный мужчина в дорогой, но мятой рубашке. Лицо его было красным от гнева. – …Да пошел ты! – бросил он через плечо в полуоткрытую дверь, его голос был хриплым и злым. Мужчина, тяжело дыша, грузно прошел мимо парня, даже не взглянув на него, и скрылся в направлении зала. Анатолий замер, чувствуя, как в горле пересохло. В уборной было тихо. Он осторожно подошел и заглянул внутрь. Помещение было небольшим, выложенным холодной плиткой. У стены – два писсуара и две кабинки, одна из которых была закрыта. У раковины, спиной к двери, стоял Илья Петровский. Он опирался руками о край холодной керамики, его плечи были напряжены. Он тяжело дышал. Вода текла из крана, но он, казалось, не собирался ею пользоваться. Анатолий неслышно шагнул внутрь. Дверь медленно закрылась за ним, почти полностью отрезая шум банкета. Остался только звук воды и тяжелое дыхание Ильи. – Э-э… Илья? – тихо, почти шёпотом позвал Анатолий. Илья резко дернул головой, но не обернулся. Его отражение в зеркале было бледным, тени под глазами казались фиолетовыми. Он выругался сквозь зубы, низко и отчаянно: «Вот же придурок… черт…». – Все… все нормально? – сделал еще шаг Анатолий, его голос дрогнул. Только тогда Илья медленно, с трудом, будто против собственной воли, повернул голову. Его большие синие глаза, обычно такие яркие и насмешливые, теперь были мутными, с красноватыми прожилками. Он с трудом сфокусировал взгляд на Анатолий. Узнавание медленно проступило сквозь алкогольный туман. – О… – хрипло выдохнул Илья. И вдруг уголок его губ пополз вверх в слабой, но узнаваемой, кокетливой ухмылке. – А вот и… мой спаситель. Малыш. Слово «малыш», сказанное этим охрипшим, но все еще бархатистым голосом наедине, ударило Анатолия прямо в солнечное сплетение. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он стоял, сжимая в руках края своего худи, не зная, что сказать. – Ты… ты пьян, – наконец выдавил он очевидное. – Бинго! – Илья попытался щелкнуть пальцами, но не попал. Он оттолкнулся от раковины и неуверенно повернулся, прислонившись к ней боком. Его движения были разболтанными, лишенными привычной кошачьей грации. – И знаешь что, Толя? Мне похер. Абсолютно. А этот тип… – он мотнул головой в сторону двери, – этот козел полез ко мне с какими-то деловыми предложениями. В сортире! Я его, кажется, послал. Не помню уже толком. Он замолчал, закрыл глаза на секунду, сглотнул. Видно было, что его тошнит, но он из последних сил держался. Потом открыл глаза и посмотрел на Анатолия уже более осознанно. – А ты чего здесь? За мной подсматривал? – в голосе вновь заплескалась знакомая игривая нотка, хоть и приглушенная. – Нет! Я просто… ты долго не возвращался. Я подумал, что… что может, тебе помощь нужна, – быстро проговорил Толя, краснея. Он подошел к соседней раковине и механически открыл кран, просто чтобы занять руки. Начал тщательно мыть их, хотя они были чистыми. Илья наблюдал за ним, и его ухмылка стала шире. – Какой ты заботливый, – протянул он. – Прям нянечка. Мой персональный нянь. – Прекратите, – пробормотал Анатолий, глядя на струю воды. – Просто… если тебе плохо, может, стоит присесть? Или воды выпить? – Воды? – Илья фыркнул. – Нет уж, спасибо. Лучше проводи меня обратно. А то я, кажется, немного… не в форме. Он сделал шаг от раковины и пошатнулся. Анатолий инстинктивно вытер руки о джинсы и бросился к нему, успев подхватить под локоть прежде, чем тот мог зацепиться за дверь кабинки. Прикосновение было обжигающим даже через слои ткани. Анатолий почувствовал тепло и напряжение мышц Ильи. – Воот… спасибо, – Илья облегченно выдохнул и, кажется, немного обвис на его поддержке. Он повернул голову, и его губы оказались опасно близко к щеке Анатолия. – Так-то лучше. Сильный ты, оказывается. Не смотря на эту… милую застенчивость. Его дыхание пахло алкоголем и мятной жвачкой. Анатолий отстранился на миллиметр, но не отпустил локоть. – Давай просто выйдем. Осторожно. Они медленно, мелкими шажками двинулись к выходу. Илья шел, стараясь держать спину прямо, но каждый его шаг был нетвердым. Всю дорогу по короткому коридору он не умолкал. – Знаешь, Толя, а ты классный парень. Серьёзно. Мне это нравится. И глаза у тебя… интересные. Янтарные, да? Как у… как у совы. Ночной хищник. – Я совсем не хищник, – возразил Анатолий, уставившись в спину уходящему в зал грозному мужчине, который теперь казался их общим врагом. Он был сконцентрирован на том, чтобы не уронить Илью и не дать ему споткнуться о порог, но каждое слово, каждое теплое дыхание у виска заставляло его сердце бешено колотиться. – А кто знает, кто знает… – загадочно пропел Илья. – Может, глубоко внутри ты самый главный хищник из нас всех. Просто скромничаешь. Они вышли из коридора обратно в шум зала. Свет и грохот музыки обрушились на них, заставив Анатолия зажмуриться. Илья тоже поморщился. – О, боже. Какая же тут… дискотека. Не могу больше. – Хочешь, присядем? – предложил Анатолий, оглядываясь в поисках свободного стула в относительно тихом углу. – Хочу отсюда валить, – откровенно сказал Илья, и в его голосе впервые прозвучала усталость, не показная, а настоящая, физическая. – Но Даня будет читать мораль, если я уеду один в таком виде. Он выглядел вдруг не нагловатым актером, а просто очень уставшим, выпившим и немного потерянным парнем. Эта внезапная уязвимость растрогала Анатолия сильнее любой уверенности. – Я… я помогу найти такси, если надо, – сказал он решительно, хотя внутри всё сжималось от страха перед необходимостью взять на себя такую ответственность. Илья посмотрел на него, и его взгляд стал чуть более сосредоточенным, изучающим. – А знаешь что? Ладно. Сначала посидим. Только где-нибудь… потише. Ты же меня не бросишь, нянечка? Анатолий, краснея до корней волос от этого «нянечка», но не в силах противиться, лишь кивнул. Он повел Илью, все еще придерживая его под локоть, к дальнему дивану, спрятанному за высокой декоративной ширмой, где было темно и почти безлюдно. Он сидел плечом к плечу с Ильей Петровским, своим кумиром, источником постоянного смущения и странного, щемящего влечения, и этот кумир сейчас, хрупкий и настоящий, нуждался в нем. Тихий угол за ширмой стал их временным убежищем. Илья, кажется, даже вздремнул на несколько минут, его дыхание выровнялось, рука, лежавшая поверх Анатолия, обмякла и соскользнула. Анатолий сидел неподвижно, как страж, боясь нарушить хрупкое спокойствие. Он наблюдал, как под тонкой кожей век Ильи вздрагивают зрачки, как длинные темные ресницы отбрасывают тени на синяки под глазами. В этой беззащитности было что-то запретное, интимное, что заставляло кровь приливать к щекам. Шум из зала постепенно стихал. Гул голосов сменился редкими выкриками, смехом, звоном последних бокалов. Люди начинали расходиться. Анатолий увидел, как мимо их укрытия прошла Лина Килевая в сопровождении продюсера, закутанная в элегантное пальто. Она бросила беглый, понимающий взгляд на их диван, слегка улыбнулась и кивнула Анатолию, словно доверяя ему «сдачу» своего непутевого актера. Вскоре появился и Даниил. Он выглядел свежим и собранным, будто и не проводил несколько часов на шумной вечеринке. В руках он держал свое пальто и черный шарф. – Так-так, – произнес он спокойно, останавливаясь перед ними. Его взгляд скользнул по спящему Илье, потом перешел на Анатолия. – Живая картина «Ангел-хранитель и его подопечный». Он пришел в себя? Илья, как будто почувствовав приближение здравомыслия, застонал и медленно открыл глаза. – Данечка… Ты как всегда, – прохрипел он, с трудом приподнимаясь. – Испортил самый сладкий сон. – Там тебя уже ищут, чтобы проститься, – сказал Даниил, игнорируя ремарку. – Пора. Я вызвал такси, еду. Анатолий, ты с нами? Тебе, кажется, по пути. Анатолий открыл рот, чтобы согласиться. Это был разумный, безопасный выход. Проводить Илью, сесть в такси с трезвым и предсказуемым Даниилом, отправиться домой, в свою тихую, одинокую комнату в общежитии. Но слова застряли в горле. – А-а, нет, нет, – оживился Илья. Он покачнулся, и Анатолий инстинктивно вскочил, чтобы поддержать его. – Не лишай меня моего штурмана. Толя меня довезет. Он же обещал. Анатолий удивленно моргнул. – Я? Но я же не… – Ты же почти не пил! – перебил Илья, опираясь на его плечо. Его голос стал настойчивым, капризным, как у ребенка. – У тебя есть права. А я на своей тачке приехал. Ее же нельзя тут бросать. Ты доведешь меня и тачку до дома. Обещал же. Даниил смотрел на эту сцену, медленно наматывая шарф на шею. На его лице появилась та самая кривая, почти невесомая усмешка. – Илья, ты мастер манипуляций в нетрезвом состоянии. Анатолий, ты уверен? – Он посмотрел прямо на Анатолия, и в его зеленых глазах читался не вопрос, а скорее предостережение. – Ты помнишь, как на тренировочной площадке перед первым сезоном ты чуть не переехал меня, пытаясь тронуться на «механике»? Анатолий вспыхнул. Это было правдой. Вождение давалось ему нелегко, он нервничал в городе, а та старая учебная иномарка казалась ему враждебным механизмом. Он смущенно потупил взгляд. – Я… я с тех пор практиковался. И машина у Ильи, наверное, автомат… – Конечно автомат! – подхватил Илья, будто это был решающий аргумент. – Что я, ретроград? Все просто: сел, нажал на газ. Толя, не слушай этого паникера. Я тебе доверяю. Как Кит Харингтон – своему мечу. Сравнение было настолько абсурдным и типично «ильинским», что Анатолий невольно хмыкнул. – Как знаете. Илья, ключи от квартиры не потеряй. Анатолий, удачи. Завтра мне позвонит ГИБДД, я буду говорить, что не знаю вас обоих. Он кивнул и ушел, его прямая спина быстро скрылась в дверях ресторана. Анатолий почувствовал, как его оставили один на один с тигром, пусть и слегка подвыпившим и дезориентированным. – Отлично! – Илья потянулся, с трудно скрываемой дрожью в ногах. – Где моя куртка? И ключи. Ключи… – Он начал шарить по карманам, и Анатолий, опасаясь, что тот все растеряет, помог ему найти и то, и другое в груде верхней одежды. Выйдя на ночной, прохладный воздух, Анатолий глубоко вдохнул. Москва гудела вокруг, освещенная неоном и фонарями. Илья указал ему на небольшую серую иномарку, скромно притулившуюся у тротуара. Она действительно была простой, даже старомодной, но чистой. – Вот она, моя ласточка, – с пафосом произнес Илья, похлопав по крыше. – Не подвела еще ни разу. Анатолий взял ключи, сел на водительское место и отрегулировал сиденье под свой, более высокий рост. Салон пахнет кофе, старым кожзамом и каким-то древесным освежителем. Было… уютно. По-домашнему. Это успокаивало. Илья тяжело рухнул на пассажирское сиденье, пристегнулся с третьей попытки и откинул голову. – Поехали, штурман. Адрес в навигаторе. Я… я сейчас немного глаза прикрою. Анатолий завел двигатель. Звук был ровным, тихим. Он глубоко вздохнул, вспомнил все, чему учился, и осторожно тронулся с места. Первые минуты он ехал, скованный концентрацией, вжимаясь в спинку кресла, сверяясь с зеркалами каждые три секунды. Но машина слушалась хорошо, дорога была не самой оживленной, и постепенно он начал расслабляться. Тишину в салоне нарушал только тихий звук двигателя и редкое похрипывание Ильи. Анатолий украдкой поглядывал на него. При свете проносящихся фонарей профиль Ильи казался резким и уязвимым одновременно: острый нос, длинные ресницы, темные завитки волос на висках. Он спал, и во сне его лицо потеряло всю нагловатую браваду, став просто молодым и уставшим. – Эй, малыш… – внезапно, не открывая глаз, произнес Илья хриплым голосом. Анатолий вздрогнул, едва не дернув руль. – Я не «малыш»… – автоматически пробурчал он. – Почему согласился? – вдруг спросил Илья, поворачивая голову и открывая один глаз. Синий зрачок в полутьме светился, как у кота. – Даниил же предлагал нормальный вариант. Такси с трезвым водителем. А тут… пьяный груз и рискованная поездка с тобой за рулем. – Ты… ты не груз, – тихо сказал Анатолий, уставившись на дорогу. – И мне не трудно. – Ага, – протянул Илья, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он снова закрыл глаза. – Просто ты хороший парень. Редкий вид. Почти вымер. Они ехали еще минут двадцать, в основном молча. Навигатор вел их через спальные районы, к одной из панельных высоток на окраине центра. Когда Толя наконец зарулил во двор и заглушил двигатель, на него нахлынула странная смесь облегчения и сожаления. Путешествие заканчивалось. Илья потянулся, сонно кряхтя. – Приехали? Браво, капитан. Ни одной аварии. Даже стыдно как-то. Анатолий вышел из машины, передавая ключи через крышу. – Вот… держи. Я… я пойду. Позвони такси. Илья, обойдя машину, взял ключи, но не отпустил руку младшего. Его пальцы были теплыми и цепкими. – Куда это ты собрался? Мы же только начали. – Что? – Анатолий растерянно посмотрел на него. – Начали что? – Праздник! – Илья развел руки, будто объявляя о грандиозном шоу. – Второй сезон, Толя! Это же не каждый день. И дома у меня… дома у меня есть отличное вино. И… и я не помню, есть ли еда, но что-нибудь найдем. Не уходи. Это было безумием. Было поздно. Он был уставшим. Илья был пьян. Все аргументы кричали «нет». Но Анатолий смотрел в эти синие глаза, в которых теперь, в свете дворового фонаря, плясали искорки настоящей, живой мольбы, смешанной с привычным флиртом. И все аргументы рассыпались в прах.

• ────── ✾ ────── •

Дверь захлопнулась с глухим, финальным щелчком, отрезав их от всего остального мира – от шумной Москвы за окном, от съемок, от ролей, которые они играли. Квартира поглотила их, и первое, что поразило Анатолия, это тишина. Глубокая, почти звенящая, нарушаемая только скрипом старых половиц под ногами. Прихожая была крошечной, темной. Пахло пылью, влажным деревом и чем-то сладковатым – может, старыми духами или ароматической свечой. Илья, сбросив куртку прямо на пол, щелкнул выключателем. Свет от единственной матовой лампочки под низким потолком был желтым, немощным, но он обрисовал контуры жилья. Квартира действительно была однокомнатной, и комната эта совмещала в себе гостиную, спальню и кабинет. Обои, когда-то, видимо, кремовые с едва заметным узором, выцвели и пошли пятнами у потолка. Книжные полки, сбитые из некрашеных досок, ломились от книг, сценариев, DVD-дисков и всяческого реквизита: тут и пластиковый череп, и старый фотоаппарат «Зенит», и гитара без одной струны. У окна – раскладной диван, застеленный небрежно накинутым пледом с геометрическим узором. Напротив – старенький телевизор «Электрон» на тумбочке из ДСП. Но в этом хаосе был уют. Мягкий свет настольной лампы с зеленым абажуром, десяток свечей разной формы на подоконнике, ковер с вытертым ворсом, но теплых, терракотовых оттенков. Это было жилое, настоящее место, полное своего владельца. Илья, бледный и пошатывающийся, прошел через комнату, шаркая носками ботинок по половицам. – Холодильник… там, в нише, за занавеской, – махнул он рукой в сторону узкого прохода, ведущего, видимо, к микроскопической кухне и санузлу. – Вино красное. Ищи. И если найдешь хоть крошку еды… тащи сюда. А я… я, кажется, должен обсудить кое-что с белым другом. Он скрылся за дверью ванной, и через мгновение Анатолий услышал приглушенные звуки тошноты, а затем – шум душа. Илья включил воду, словно пытаясь смыть и следы алкоголя, и следы вечера. Анатолий остался один. Он осторожно снял свою куртку, повесил ее на единственный свободный гвоздик у двери, и пошел на кухню. Она оказалась размером с лифт: раковина, две конфорки, маленький холодильник под столешницей, завешанной ситцевой занавеской с ромашками. Он открыл холодильник. Свет изнутри осветил его лицо. Содержимое было спартанским: несколько банок с соусами, пачка масла, яйца, пластиковый контейнер с чем-то неопознанным и… да, бутылка вина. Полная, нераспечатанная. Рядом лежала половинка багета, завернутая в пленку, и кусок сыра. Анатолий взял все это, нашел на крошечной полке два простых, немарких стакана, и вернулся в комнату. Он поставил вино и еду на низкий журнальный столик, сел на край дивана и замер, прислушиваясь. Шум душа не стихал. Он оглядел пространство. Повсюду были следы Ильи-Петровского. Кипы сценариев с пометками на полях, фотографии в рамках – в основном, семейные, где молодой Илья с родителями и сестрой. На одной стене висела репродукция «Авиньонских девиц» Пикассо, на другой – постер какого-то малоизвестного немецкого экспрессионистского фильма. На полке рядом с книгами стояла фигурка Человека-паука и… статуэтка «ТЭФИ», но не настоящая, а явно шуточная, самодельная, с приклеенной рожицей. Он совсем не такой, как кажется, – промелькнуло в голове у Анатолия. Шум воды прекратился. Прошла минута тишины, затем другая. Наконец, дверь ванной открылась, и в комнату вступил пар. Илья вышел, и Толя, сидевший спиной к коридору, сначала не видел его. Он обернулся на звук шагов и застыл. Илья стоял, завернувшись в синее банное полотенце на уровне бедер. Вода темными каплями стекала с его завитков волос на плечи и грудь. Его тело было именно таким, каким и должно было быть у стройного, подвижного парня – не накачанным до абсурда, но подтянутым, жилистым, с четкими линиями ключиц и ребер. Кожа была бледной, почти фарфоровой под желтым светом лампы. И пока Илья не отвернулся, чтобы провести рукой по мокрым волосам, Анатолий успел разглядеть тонкую, изящную татуировку на левом боку, чуть выше линии полотенца: не кричащий рисунок, а просто одна ровная, идеально прямая черная линия, горизонтальная и короткая, будто подчеркивающая изгиб талии, будто чья-то уверенная подпись на холсте. Взгляд Анатолия, широко раскрытый за очками, встретился с взглядом Ильи. В синих глазах не было ни капли смущения, только усталая усмешка и, возможно, легкое любопытство. – Что, малыш, никогда полуголых мужиков не видел? – хрипло, но все с той же игрой произнес Илья. – Расслабься, мы же в раздевалке, по сути. Парни, все дела. Анатолий резко отвернулся, уставившись в пол. Он чувствовал, как жар поднимается от шеи к лицу, к ушам, заливая его целиком. В ушах зазвенело. Он сжал руки в кулаки, пытаясь взять себя в руки, но образ – капли воды на бледной коже, темная линия тату, мокрые волосы – стоял перед глазами, ярче любой реальности. Он услышал, как Илья негромко рассмеялся – не зло, а скорее с некоторым снисхождением. – Ладно, ладно, не смущайся. Я оденусь. Шаги удалились обратно в ванную. Анатолий услышал, как открывается и закрывается шкафчик, шуршание ткани. Он сидел, сгорбившись, и уронил лицо в ладони. «Господи, что со мной?» – думал он, и его мысли путались, кружились. Смущение было огненным, всепоглощающим, но под ним, глубоко и постыдно, клокотало что-то другое – острое, физическое возбуждение, от которого перехватывало дыхание и дрожали пальцы. Илья вышел через пару минут, одетый в простые серые спортивные штаны и темную футболку с потускневшим принтом какой-то рок-группы. Волосы его были взъерошены полотенцем. – Ну что, нашли чем поживиться? – спросил он, подходя к столу. Его движения были уже более координированными, душ, кажется, привел его в относительный порядок. Анатолий, не поднимая глаз, кивнул в сторону бутылки и багета. – Вот… только сыр и хлеб. И вино. – Идеально, – Илья махнул рукой, как будто перед ним был пир. Он потянулся к кухонному шкафчику, извлек оттуда штопор и протянул его Толе вместе с бутылкой. – Открывай, герой. Анатолий молча взял бутылку. Руки немного дрожали, но он справился, аккуратно вынул пробку. Илья тем временем устроился на диване, свернувшись калачиком и укрыв ноги тем самым пледом. Он взял оба стакана и поставил их на столик. – Налей. Не скупись. Анатолий налил. Вино было густым, темно-рубиновым. Илья сразу взял свой стакан и сделал большой глоток, закатив глаза. – О, да. Это другое дело. Анатолий осторожно пригубил из своего стакана. Вино было сладким, терпким, согревающим. – Илья… – начал он неуверенно. – Ты уверен, что тебе стоит еще? Ты же… ты много выпил, и тебе было нехорошо. Илья повернул к нему голову. В его взгляде вспыхнула знакомая, раздраженная искорка. – Ой, да заткнись ты со своей опекой, – он фыркнул, но без настоящей злобы. – Я взрослый мальчик. Я знаю свою норму. А сейчас мне хорошо. И я хочу пить вино и общаться с симпатичным парнем. Просто расслабься и пей, Толя. Анатолий покраснел от комплимента, замаскированного под раздражение, и умолк. Илья взял пульт и включил телевизор. На экране замигал какой-то старый советский фильм, но звук Илья убрал почти до нуля. Получился просто движущийся, бессловесный фон. – Так, – Илья разломил багет, отломил кусок сыра и протянул половину Анатолию. – Рассказывай. Чего молчишь? О чем думаешь, когда вот так сидишь и наблюдаешь за всеми, как сова? – Я не сова… – пробормотал Анатолий, но все же взял еду. – Ну? О чем думал, пока я тут с белым другом беседовал? – Илья пристально посмотрел на него. Анатолий не знал, что ответить. Правда была невозможна. – Думал… что квартира у тебя не такая, как я ожидал. – А какой ожидал? Лофт в центре с панорамными окнами и хромированным баром? – Илья усмехнулся. – На то, что платят за «Дух общаги», лофт не купишь. Да и… мне тут нравится. Свое. Уютно. Никто не достает. Они разговорились. Илья, к удивлению Анатолия, оказался невероятно интересным собеседником, когда с него слетала поза циника и балагура. Он говорил о книгах – не пафосно, а с настоящим знанием и любовью, особенно к какой-то сложной латиноамериканской прозе. Рассказывал о своем первом театральном опыте, таком провальном, что теперь над ним можно только смеяться. Говорил о кино, не о блокбастерах, а о каком-то шведском арт-хаусе, который его потряс. Его речь была простой, без зауми, но живой, образной, временами циничной, временами вдруг трогательно наивной. Анатолий слушал, завороженный. Он пил вино, почти не замечая, как стакан пустеет. Алкоголь разливал по телу мягкое, золотистое тепло, растворяя острые углы страха и скованности. Он и сам начал говорить – сначала сбивчиво, с паузами, потом все свободнее. Илья слушал внимательно, не перебивая, кивая. Его синие глаза в свете лампы и телевизора казались бездонными. – Пирооги… – протянул он мечтательно. – Это круто. А я мамин борщ забыл, какой на вкус. В какой-то момент они сидели уже совсем близко. Плед накрывал их обоих. Пустая бутылка валялась на полу. В стакане Анатолия оставалось на донышке, Илья допил свое давно и налил еще, но пил уже медленнее, глубже. Тишина в комнате стала плотной, насыщенной невысказанным. Старый фильм на телевизоре показывал сцену объяснения в любви, актеры беззвучно открывали рты. Анатолий смотрел на Илью. На изгиб его губ, на тень ресниц на щеках, на ту самую татуировку, теперь скрытую под футболкой, но четко проступающую в его памяти. Его переполняло чувство, такое острое, что казалось, грудная клетка не выдержит. Вино, уют, эта невероятная откровенность, эта странная, выстраданная близость… Все смешалось в один мощный, неконтролируемый импульс. Илья что-то говорил, улыбаясь, его глаза блестели в полумраке. И Анатолий, подавшись вперед, нарушив последнюю дистанцию, закрыл это расстояние. Он поцеловал его. Это было неловко, импульсивно, почти неосознанно. Его губы, чуть пересохшие от вина, прижались к губам Ильи. Он почувствовал тепло, легкий вкус вина и табака, короткое, шокированное замирание Ильи, который на секунду перестал дышать. Мир остановился. Тишина в комнате стала абсолютной, оглушительной, будто даже старый телевизор замер, затаив дыхание. Толя чувствовал лишь тепло и мягкость чужих губ под своими, вкус вина, сладкий и терпкий, и собственный бешеный стук сердца в висках. Он не думал, не осознавал – просто плыл по этому темному, теплому течению. Илья не оттолкнул его. Наоборот. Его губы ответили – не нежно, а с внезапной, властной уверенностью. Он как будто только ждал этого, этого разрешения. Его рука скользнула к затылку Толи, пальцы вплелись в его каштановые волосы, притягивая ближе. Поцелуй из неловкого и застывшего превратился в нечто иное. Илья вел себя как хозяин положения: его губы размякли, стали подвижными, он словно пробовал Анатолия на вкус, смакуя, слегка покусывая его нижнюю губу. А потом – влажное, стремительное касание языка, быстрый, наглый вопрос, прочерченный по самой линии губ. Это было как удар током. Толя вздрогнул всем телом, глаза за стеклами очков распахнулись от ужаса и осознания. Что он наделал? Он резко отстранился, отпрянув к спинке дивана так, что плед слетел на пол. Воздух с шумом ворвался в его легкие. Лицо горело таким огнем, что, казалось, можно обжечься. Перед ним сидел Илья, его губы были влажными, слегка приоткрытыми, а в синих глазах плясали смешинки и глубокая, хищная удовлетворенность. Илья рассмеялся. Звонко, откровенно, чуть хрипло. – Ну вот и прорвало, – выдохнул он, и в его голосе звучало торжество. – А я уж думал, ты так до утра и будешь на меня смотреть этими своими совиными глазами, ничего не предпринимая. – Я… я не… – Анатолий попытался что-то сказать, но язык заплетался. Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как дрожат руки. – Это… я не знаю, как это… – Вышло? – подсказал Илья, все еще усмехаясь. Он не двигался с места, сидел расслабленно, но его взгляд был пристальным, сканирующим. – Естественно. Я же вижу, малыш. Он медленно, почти лениво протянул руку. Анатолий замер, не в силах пошевелиться. Теплые пальцы коснулись его шеи, чуть ниже уха, провели по линии челюсти, а потом легли на щеку. Прикосновение было одновременно нежным и неумолимым. От него по коже Анатолия пробежали табуны мурашек, сотни острых иголок смеси ужаса и невыносимого наслаждения. – Ты краснеешь, когда я подхожу близко, – тихо, почти шепотом, сказал Илья, его большой палец провел по горячей щеке. – Ты отводишь взгляд, когда я на тебя смотрю. Ты весь сжимаешься, будто хочешь исчезнуть, но при этом не пропускаешь ни одного моего движения. Ты думаешь, я слепой? – Это не так… – прошептал Анатолий, пытаясь отвернуться, но рука Ильи удерживала его. – Я просто… я стесняюсь. Я всегда так. Это не значит… – Не значит? – Илья перебил его, и его голос стал ниже, интимнее. Он чуть подвинулся ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. Его дыхание снова касалось кожи Толи. – А тогда что это значит, Анатолий? Другая рука Ильи, лежавшая у него на колене, резко и точно двинулась в сторону. Не вверх, не для нового объятия. Вниз. И легла плашмя, тяжело и недвусмысленно, на пах Анатолия, где сквозь ткань джинсов явственно проступало твердое, напряженное возбуждение. Младший ахнул, как от удара. Его глаза, полные ужаса, метнулись вниз, на эту руку, на эту вопиющую, неприкрытую правду его собственного тела. Весь мир для Толи в тот миг сузился до этого прикосновения и этого взгляда. Стыд был настолько всепоглощающим, таким белым и жгучим, что он почувствовал тошноту. Он вспыхнул, как факел, и ему показалось, что он сейчас умрет, прямо здесь, от одного этого позора. – Видишь? – тихо произнес Илья, и его пальцы слегка сжались через ткань, вызывая у Толи непроизвольный, предательский стон. – Твое тело умнее тебя. Оно не врет. Илья снова потянулся к нему, уже губами, явно намереваясь возобновить поцелуй, замкнуть этот круг, поставить точку в этой игре, в которую Анатолий ввязался, сам не зная правил. И вот тогда из глубины Анатолия, из самого ядра его воспитания, страхов и всей его запутанной жизни, вырвалось хриплое, отчаянное: – Это неправильно! Илья замер в сантиметре от его губ. – Мы… мы оба парни, – выдавил Анатолий, зажмурившись, не в силах смотреть ему в глаза. – Это… так нельзя. Это... ненормально. Наступила тишина. Давящая, ледяная. Рука Ильи на его щеке застыла, а та, что была ниже, медленно, очень медленно разжалась и убралась. Анатолий почувствовал, как давление исчезло, оставив после себя пустоту и жгучую дрожь. Он рискнул открыть глаза. Выражение лица Ильи было таким, будто его действительно ударили по лицу. Не физически – морально. Все следы игривости, кокетства, даже циничного торжества слетели в один миг. Осталась лишь шокированная пустота, а за ней – стремительно нарастающая волна какого-то холодного, яростного пренебрежения. Казалось, он увидел перед собой не Анатолия, а что-то неприятное, постыдное. Илья фыркнул. Коротко, резко, как будто выплевывая тот самый поцелуй. И отстранился. Он встал с дивана, поправил футболку, и его движения снова стали такими, какими были на банкете – немного разболтанными, но теперь лишенными всякой теплоты. – Ага, – произнес он голосом, в котором не было ни капли эмоций. – Понял. Ненормально. Ясно. Он прошел через комнату, к книжным полкам, взял пачку сигарет и зажигалку. Потом выудил из кармана джинсов на полу телефон. – Вызову такси. Через пять минут будь внизу, – бросил он через плечо, даже не глядя на Анатолия, и вышел на балкон, захлопнув за собой хлипкую дверь. Холодный ночной воздух ворвался в комнату струйкой. Анатолий сидел на диване, окаменевший. В ушах звенело от тишины и от собственных слов, которые висели в воздухе, ядовитые и необратимые. «Ненормально». Он смотрел на свою дрожащую ладонь, потом на дверь балкона, за матовым стеклом которой угадывалась темная фигура Ильи, освещенная лишь огоньком сигареты. Стыд сменился леденящим, тоскливым прозрением. Он все испортил. Он все испортил навсегда. Он позволил себе поддаться чувству, а потом отрекся от него, оскорбив того, кто… кто, возможно, просто играл, но играл с ним. Или нет? Неважно. Мост был сожжен. Слова уже не забрать. Он встал. Ноги подкашивались. Медленно, как автомат, надел куртку. Не смотрел больше на теплый свет лампы, на пустую бутылку, на смятый плед. Он просто вышел, тихо прикрыв за собой входную дверь, не сказав ни слова. Лестница была темной и холодной. Он почти бежал вниз, спотыкаясь. На улице воздух обжег легкие. Как по команде, к подъезду подъехало такси. Толя, не оглядываясь, юркнул на заднее сиденье и глухо назвал адрес общежития. Машина тронулась. Анатолий уткнулся лбом в ледяное стекло. Грусть, тяжелая и густая, как смола, заполняла его всего. А поверх нее – все тот же едкий, разъедающий стыд. Стыд за свою слабость, за свой поцелуй, за свою трусость, за эти дурацкие, ханжеские слова. Он чувствовал себя последним глупцом во всей вселенной.

На балконе четвертого этажа Илья стоял, прислонившись к перилам, и курил, глядя вниз. Он видел, как Анатолий выскочил из подъезда, как сгорбился, садясь в такси, как машина растворилась в ночном потоке. Он затягивался так, что голова кружилась, выпуская струйки дыма в черное небо. На его лице не было ни злости, ни обиды. Была лишь усталая, пустая маска. Он смотрел в ту точку, где исчезло такси, и его синие глаза, обычно такие яркие, были темными и невыразительными. Потом он повернулся, потушил окурок и перед тем как зайти обратно в тепло, бросил последний взгляд на темную, пустующую теперь улицу. Он шагнул в квартиру, и дверь балкона закрылась с тихим, но окончательным щелчком.