Роли, которые мы выбираем

Недели, последовавшие за той роковой ночью, текли обманчиво спокойно. Работа над постпродакшном второго сезона вступила в финальную фазу: подбор музыки, цветокоррекция, последние правки. Встречи актерского состава стали деловыми и редкими – в основном на студии звукозаписи для переозвучки или в монтажной для согласования каких-то моментов. Илья Петровский вел себя с Анатолием с той же непринужденной, слегка нагловатой бравадой, что и всегда. Он шутил, хлопал его по плечу, обсуждал рабочие моменты, и в его синих глазах не было ни тени неловкости, упрека или напоминания о том, что произошло. Как будто тот вечер, тот поцелуй и та ледяная сцена на балконе были просто еще одним эпизодом из не слишком удачной пьяной вечеринки, который можно вычеркнуть из памяти. Для Анатолия это было и облегчением, и пыткой. С одной стороны, ему не приходилось искать слов для объяснений, которых у него все равно не было. С другой – эта легкость, с которой Илья все отринул, болезненно ранила. Значит, для него это и правда ничего не значило? Мимолетная шалость, флирт с зажатым коллегой, который к тому же сам напросился? Эта мысль заставляла Анатолия сжиматься внутри от нового витка стыда. И вот настал день премьерного показа первой серии второго сезона для прессы и фанатов. А за ним – съемки интервью для популярного развлекательного портала. Съемки проходили в светлой, стильной студии, оформленной в индустриальном стиле. Было решено посадить актеров парами, чтобы раскрыть динамику между персонажами. Илья и Анатолий оказались на одном диване из мягкого серого велюра, а напротив них, на таких же креслах, расположились Даниил Серый и Виктория Константинова, исполнительница роли Ольги Душновой. Анатолий нервничал. Он был в своем привычном «интервьюйном» образе: темные брюки, светлая рубашка с аккуратным рубчиком, поверх – тёмно-зелёный тонкий свитер. Он несколько раз поправлял очки и пил воду из стакана. Но когда зажглись софиты и красная лампочка на камере замигала, с ним произошла знакомая метаморфоза. Плечи сами собой расправились, взгляд, ищущий точку на стене позади интервьюеров, стал более собранным, голос – ровнее, хотя и сохранил свою характерную, вдумчивую манеру с паузами. Илья, напротив, с самого начала был в своей тарелке. Он развалился на диване с непринужденным видом, закинув ногу на ногу, демонстрируя яркие носки с леопардовым принтом под закатанными штанинами темных чинос. Его образ был нарочито небрежным, но продуманным: объёмный свитер оверсайз цвета хаки, цепочка на шее. Ведущая, молодая девушка с умными глазами, начала с общих вопросов о сезоне, о впечатлениях от съемок. Илья отвечал первым, щедро разбрасываясь шутками и метафорами. – Для меня Олегсей во втором сезоне – это как… замороженный пельмень, который начали разогревать, – ухмыльнулся он, вызывая смех у съемочной группы. – Снаружи еще лед, а внутри уже пошла реакция. Ему приходится сталкиваться с тем, что его мир, его аккуратный конспектик, трещит по швам. И Дима, этот хаотичный агент, – его главный катализатор. Дань, не обижайся, что я тебя агентом назвал. Даниил с его кресла лишь спокойно улыбнулся. – Катализатор – это комплимент. Я предпочитаю думать, что Дмитрий – это голос здравого смысла в мире, где здравый смысл отменили за ненадобностью. Когда очередь дошла до вопросов о паре «Олегсей-Антон», Анатолий почувствовал легкое напряжение. Ведущая повернулась к ним: – Зрителей очень интересует природа отношений ваших героев. Они друзья? Соперники? Было ли между ними что-то личное, какое-то глубокое чувство, которое мы, возможно, увидим в воспоминаниях? Илья, не задумываясь, перехватил инициативу, но его ответ был на удивление взвешенным. – О, это один из самых вкусных и неоднозначных пластов. Они были знакомы три года, но это были отношения в рабочем, университетском поле. Олегсей видел в Антоне… ну, этакого успешного «другого». Того, кем он, возможно, мог бы стать при других обстоятельствах – уверенного, обеспеченного, с холодным, но ясным умом. А Антон в Олеге… – Илья сделал паузу для эффекта, – видел интересный проект. Человека с потенциалом, который можно было бы «использовать» или, если угодно, «наставить на путь истинный». Дружба ли это? Скорее сложный, взаимовыгодный и очень натянутый альянс. Было ли что-то личное? В их мире всё личное – это роскошь и слабость. Но раскрывать больше – значить спойлерить. Он игриво подмигнул в камеру. Ведущая перевела взгляд на Анатолия: – Анатолий, а как вам играть такого контрастного персонажа после вашего собственного характера? Антон – уверенный, педантичный, даже холодноватый. Вы сказали как-то, что вам ближе зажатость Олегсея. Анатолий сделал небольшую паузу, собирая мысли. Глаза за стеклами очков были серьезными. – Да, это… это вызов. Но в этом и интерес. Антон – это человек, который все контролирует, потому что глубоко внутри, возможно, боится хаоса. Его уверенность – это его доспехи. Мне, как актеру, интересно находить в этом персонаже не только холодный расчет, но и те самые трещины, о которых говорил Илья. Моменты, когда контроль дает сбой. А что касается отношений с Олегсеем… – он осторожно перевел взгляд на Илью, который смотрел на него с любопытной полуулыбкой, – они оба, каждый по-своему, одиноки. И в этом они, как это ни парадоксально, могут быть чем-то похожи. Ответ был грамотным, глубоким и не выдавал ни капли его внутренней бури. Камера любила его в такие моменты – он казался вдумчивым, проницательным, взрослее своих лет. Потом были личные вопросы актерам. Когда спросили Илью об отношениях, он широко улыбнулся. – О, я абсолютно свободен! Моя главная любовь сейчас – это работа. Так что все серьезные чувства – только у наших персонажей. Даниил, улыбаясь, подтвердил, что сосредоточен на карьере. Вика смущенно рассказала о давних отношениях с парнем не из актерской среды. Анатолий, краснея, пробормотал что-то невнятное про нехватку времени на личную жизнь. Интервью длилось около часа и прошло в живой, непринужденной атмосфере. Когда софиты погасли, Анатолий почувствовал странную опустошенность, как после сложного экзамена. Он отдышался, снял очки, чтобы протереть линзы, и вдруг почувствовал тяжелую руку на своем плече. – Неплохо справился, малыш, – прозвучал над ухом знакомый голос. Илья стоял рядом, его лицо было близко. – Почти поверил, что ты там, в кадре, и правда такой уверенный и холодный. Настоящий Звездочкин. Анатолий вздрогнул от прикосновения и от этого «малыш», которое снова, как раскаленная игла, кольнуло куда-то в самое нутро. – Это… работа, – пробормотал он, отстраняясь под предлогом, что нужно поправить рукав свитера. – Вижу, вижу, – Илья отпустил его, и его взгляд стал оценивающим. – Ладно, я пойду перекурю. Еще увидимся на разборках с продюсерами на неделе. Он развернулся и пошел в сторону выхода, ведущего в служебный коридор, где обычно курили. Анатолий медленно собирался, беседуя о чем-то с ассистентом по реквизиту. Ему нужно было забрать свой телефон из раздевалки, которая была как раз в том же крыле. Он попрощался и пошел по длинному, слабо освещенному коридору с голыми бетонными стенами. Проходя мимо открытой двери в небольшой технический отсек, который служил курилкой, он услышал голос Ильи. Тот, видимо, разговаривал по телефону. Анатолий инстинктивно замедлил шаг. Он не хотел подслушивать, но ноги будто приросли к полу. – …Да, я понимаю, – говорил Илья, и в его голосе не было ни капли привычного пафоса или иронии. Он звучал тихо, устало, но… мягко. Нежно. – Скучаю тоже. Очень. Анатолий замер. Воздух вокруг будто стал гуще. – Нет, все нормально. Интервью как интервью. Личные вопросы были… да, обычные. Сказал, что свободен, чего же еще… – Он помолчал, слушая. Потом тихо рассмеялся, но это был не тот звонкий, показной смех, а какой-то сокровенный, идущий из глубины. – Конечно. Я тоже. Слушай… люблю. Да. И скучаю. Скоро увидимся. Пока. Слово «люблю» прозвучало так естественно, так тепло, что у Анатолия похолодело все внутри. Словно ведро ледяной воды вылили на него с головой. Оно повисло в воздухе коридора, ясное и неоспоримое. «Люблю». «Скучаю». Значит, был кто-то. Тот, кому он говорит это. Тот, кого он, видимо, скрывает. А на интервью… «свободен». И тогда… тогда зачем? Зачем этот поцелуй? Зачем вся эта игра, этот флирт, эти прикосновения? Развлечение? Проверка? Желание потешить свое эго за счет наивного, влюбленного в него коллеги? Вся та неделя показного спокойствия, все эти шутки и похлопывания по плечу – все это обрело новый, отвратительный смысл. Илья не просто отмахнулся от той ночи. Он, выходит, вообще не придал ей никакого значения. Для него это был такой же пустой жест, как и все остальное. В то время как для Толи это было землетрясением, перевернувшим весь его внутренний мир. Горечь, острая и едкая, поднялась к горлу. За ней пришла ярость – тихая, глухая, незнакомая ему самому. Ярость от собственной глупости, от того, что он позволил себя так использовать, так обмануть. Он чувствовал себя не просто отвергнутым, а униженным. Он не слышал, как Илья положил трубку, как закурил. Анатолий резко развернулся и почти побежал обратно по коридору, в сторону главного выхода, не заходя в раздевалку за телефоном. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Пока он не столкнулся с ним лицом к лицу. Он выскочил на улицу, на холодный осенний воздух, и глубоко, с хрипом вдохнул. Сердце колотилось так, что давило на ребра. Он шел быстрым шагом, не разбирая направления, сжимая кулаки в карманах куртки. В глазах стояла не слеза, а сухой, жгучий жар обиды и стыда. Он думал о том теплом, нежном голосе, который только что слышал. «Люблю». Этот голос не принадлежал ему и никогда не принадлежит. А все, что было между ними – принадлежало к какой-то другой, пошлой и фальшивой реальности, где Илья Петровский играл еще одну роль. Роль соблазнителя, для которого чужие чувства – всего лишь дешевый реквизит. Анатолий сел в первую попавшуюся маршрутку, уставившись в мутное стекло. Грусть, которую он чувствовал той ночью, теперь была отравлена гневом. Но сильнее всего была решимость. Решимость больше никогда не позволять этому человеку приближаться. Защитить то, что от него осталось. Работа – это работа. А все остальное… все остальное было большой, болезненной ошибкой.

• ────── ✾ ────── •

Илья лежал на диване в полной темноте, если не считать голубоватого отблеска от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в старых шторах. Телевизор был выключен, тишину нарушал лишь редкий гул машин с Садового кольца. Он почти провалился в сон, это странное состояние между явью и забытьем, когда тело тяжелеет, а мысли расплываются в неуловимые образы. На столике рядом лежал телефон, экран которого внезапно вспыхнул слепящим белым светом и затрепетал отчаянной, настойчивой вибрацией, разрывая тишину резким, стандартным рингтоном. Илья, не открывая глаз, с глухим стоном протянул руку, нащупал устройство и поднес к уху. Голос его был низким, хриплым от почти сна и раздражения. – Алло? Кто звонит в такое время? Говори быстро, я не в духе. В трубке повисла тишина. Только слышалось какое-то прерывистое, тяжелое дыхание и далекий, приглушенный гул – фон музыки или улицы. – Ну? – рявкнул Илья, уже собираясь бросить трубку. – Шутки шутить вздумал? И тут, сквозь помехи и это дыхание, просочился голос. Слабый, пьяный, буквально тающий, но до боли знакомый. – Илья... Одно слово. Имя. Произнесенное так, будто это спасительный круг, последнее слово в темноте. В голосе звучала такая смесь тоски, нежности и полной потери контроля, что Илья мгновенно открыл глаза. Он оторвал телефон от уха, посмотрел на экран. Подсвеченное имя заставило его сердце сделать один тяжелый, нелепый удар где-то в области горла: «Толя». Все раздражение мгновенно испарилось, сменившись настороженностью и какой-то холодной, цепкой тревогой. – Толя? – спросил он уже другим тоном, садясь на диване. – Ты где? Что случилось? В ответ послышались какие-то неуклюжие всхлипы, сдавленный звук, будто человек пытается говорить, но у него не получается. – Илья… я… я тогда… – голос обрывался, слова плыли, накладывались друг на друга. – Я был не прав. Испугался. Я дурак. Полный… дурак. Илья зажмурился, провел ладонью по лицу, с силой потерев переносицу. «Господи, он же никогда не пьет…» – пронеслось в голове. – Толя, слушай меня внимательно, – сказал Илья четко, почти по-командирски, заглушая в себе все остальные эмоции. – Глупости не говори. Где ты сейчас? Назови место. – Мне так… стыдно, – продолжал Анатолий, не слушая. В его голосе послышались настоящие слезы, пьяные и горькие. – Я сказал… сказал «ненормально». А сам… сам думаю только о тебе. Постоянно… я просто существовал. А в голове только ты. Как ты вышел из ванны… и как смеялся… и как сказал «малыш»… Илья встал с дивана и в темноте начал нащупывать одежду. Он нашел скомканные на стуле джинсы и стал натягивать их одной рукой, прижимая телефон к уху другой. – Толя, место. Сейчас. Прямо сейчас. Бар, улица, что? – Ты такой… красивый. И смешной. И страшный такой, – бормотал Анатолий, его голос то приближался к микрофону, то удалялся. – И умный. Настоящий. А я… я просто трус. И мне… мне вправду нравишься ты. По-настоящему. Не как актер. А как ты. Тот, который с татуировкой-линией и со старой гитарой. Признание, вырвавшееся таким – пьяным, нелепым, лишенным всякой защиты, – ударило Илью с неожиданной силой. Он замер на секунду, уже в джинсах, рука с телефоном опустилась. Потом он резко тряхнул головой. – Хорошо. Я понял. Спасибо. А теперь – ГДЕ ТЫ? – В баре… «Хроники»… на Чистых прудах, – наконец, выпалил Анатолий. – Я один. Они закрываются скоро. – Сиди там. Не уходи. Не подходи ни к кому. Я еду. – Илья уже надевал кроссовки на босу ногу, натягивал на футболку первый попавшийся под руку темный худи. Он схватил ключи от машины. – Ты меня слышишь? Не клади трубку. – Не… не кладу, – послушно пробормотал Анатолий. И начал снова, уже более связно, но с той же пьяной, тоскливой откровенностью: – Ты знаешь, у тебя глаза… когда ты не играешь, они иногда такие… пустые. Мне кажется, ты самый одинокий человек из всех, кого я знаю. И мне хочется… хочется эту пустоту чем-то заполнить. Хотя бы немножко. Илья вышел из квартиры, хлопнув дверью, и быстрым шагом зашагал к лифту. Он молчал, слушая этот поток сознания. В лифте, под звонкий гул мотора, он лишь фыркнул в ответ на очередной пассаж про свою «кошачью грацию». – Ты бы лучше воды выпил, пока ждешь. Или кофе. Тебе нужно протрезветь. – Не хочу протрезветь. На трезвую голову я опять все испорчу. Опять скажу что-то не то. Я только пьяный могу сказать правду. А правда в том, что я хочу тебя. Понимаешь? Просто хочу. Это нормально? Это теперь нормально, Илья? – В машине поговорим, – сухо отрезал Илья, выскакивая из подъезда и направляясь к своему скромному автомобилю. Он завел двигатель, врубил печку и выехал на ночную улицу, положив телефон на панель приборов на громкую связь. – Не молчи. Говори что-нибудь. Чтобы я знал, что ты еще в сознании. И Толя говорил. Он говорил о том, как смотрел на Илью на съемках, как запоминал каждую его шутку, как краснел от каждого случайного прикосновения. Он говорил о той ночи, подробно, смущенно-откровенно, описывая свои ощущения. Говорил о звонке в курилке, и голос его на мгновение стал горьким: «Я подумал, у тебя кто-то есть. И мне стало так больно и так гадко на себя…». Потом снова переходил на восхищение: «А ты так здорово водишь машину… хоть и пьяный был…». Илья ехал, изредка вставляя короткие реплики: «Ага», «Ну ты даешь», «Ври больше», – но в его голосе не было прежней насмешки. Он слушал. Впитывал этот нестройный, пьяный гимн, адресованный себе. И в его синих глазах, освещенных лишь светом фонарей и приборной панели, было что-то сложное, не поддающееся определению – и раздражение, и ответственность, и какая-то щемящая, нежеланная нежность. Он подъехал к бару «Хроники». Окна были темными, только над входом горела неоновая вывеска. Дверь была приоткрыта. Илья бросил машину в неположенном месте, выскочил и вошел внутрь. Бар был пуст. Стоял запах прокисшего пива, чистящих средств и табака. Свет горел только за стойкой, где бармен мыл бокалы. И в углу, за столиком, спиной к двери, сидел Анатолий. Он сидел, сгорбившись, и все так же говорил в телефон, который держал в одной руке. Вторая беспомощно лежала на столе рядом с пустым бокалом. – …и я даже не знаю, зачем ты едешь. Наверное, чтобы снова сказать, что я ненормальный… Илья подошел, положил свой собственный, уже разряженный телефон в карман. Анатолий его не видел и не слышал. Илья вздохнул, тяжелый, усталый вздох. Он подошел к столику и положил руку на плечо. Анатолий вздрогнул, медленно, как в замедленной съемке, повернул голову. Его лицо было бледным, заплаканным, глаза за стеклами очков мутными и не фокусирующимися. Увидев Илью, он не выразил удивления, лишь глупо, по-детски улыбнулся. – О… ты приехал. Я же говорил, что он приедет, – это он сказал в телефон, потом наконец опустил руку с аппаратом. – Да, я приехал. Вставай, поехали, – голос Ильи был твердым, но без злости. Он взял Анатолия под локоть, пытаясь поднять его. Толя встал, пошатнулся и почти тут же обмяк, позволив Илье взять на себя весь свой вес. Илья, кряхтя, поволок его к выходу, кивнув на прощанье бармену. Тот лишь понимающе махнул рукой. На холодном воздухе Анатолия вырвало. Илья, скрипя зубами, держал его, пока тот судорожно хватался за ограждение. Потом вытер ему рот салфеткой, которую нашел в кармане. – Герой, блин, – пробормотал он беззлобно. – Нашёл способ признаться. Он доволок Анатолия до машины, открыл заднюю дверь. Он планировал усадить его туда, чтобы тот по дороге не мешал управлять и, возможно, уснул. Но когда он попытался уложить парня на заднее сиденье, тот внезапно проявил неожиданную силу и координацию. Его рука, до этого вялая, сжалась как стальной обруч на запястье Ильи. – Не туда… – прохрипел Толя. И резко, с пьяной неловкой мощью, рванул Илью на себя. Илья не ожидал такого. Он потерял равновесие и тяжело рухнул внутрь салона, прямо на Анатолия, который полулежал на сиденье. Прежде чем Илья успел оттолкнуться и выругаться, младший обвил его свободной рукой за шею и притянул к себе. Поцелуй был не таким, как в ту ночь. Тот был неловким, вопрошающим. Этот был влажным, горячим, отчаянным и абсолютно развязанным. В нем не было ни стеснения, ни сомнений – только пьяная, всепоглощающая жажда. Анатолий целовал его губы, щеку, уголок рта, бормоча что-то невнятное. Илья упирался руками в сиденье по бокам от Толиной головы, пытаясь отстраниться. – Толя, прекрати… ты пьян… – его слова терялись в этом влажном, настойчивом натиске. Тогда Толя, не отпуская поцелуя, переместил свою свободную руку. Он не гладил, не исследовал. Его ладонь грубо, решительно легла на ягодицу Ильи, поверх тонкой ткани худи и джинсов, и сильно, почти до боли, сжала, прижимая Илью еще ближе к себе, стирая и без того ничтожную дистанцию. Илья замер, парализованный не столько жестом, сколько тем, что за ним стояло. Этот резкий, властный захват был вызовом всему, что он знал о Толе Белоручко. Это был крах стены. Илья привык быть инициатором, дразнить, контролировать динамику. А теперь этот контроль был грубо вырван из его рук. Нет, не вырван – сломан одним нелепым, отчаянным движением. Он попытался отстраниться, опираясь на локти, но Анатолий, будто почувствовав угрозу потерять его, только сильнее впился губами. Его поцелуй стал еще более жадным, неровным, он целовал Илью так, будто хотел через это вдохнуть воздух, которого ему не хватало. Илья почувствовал на языке привкус дешевого вина, кисловатый и сладкий одновременно. Он снова попытался вывернуться, но Анатолий, не отпуская его рта, лишь глухо застонал в ответ, и его пальцы вцепились в ткань худи на его спине. Терпение Ильи, и без того висящее на волоске, лопнуло. Он не стал отталкивать тело – вместо этого его рука взметнулась вверх и вцепилась в каштановые волосы Анатолия. Он не погладил, не приласкал – он дернул. Резко и довольно сильно, заставляя Толю откинуть голову назад и разорвать, наконец, этот влажный, удушающий поцелуй. Тишину в салоне нарушил только прерывистый, тяжелый вздох Анатолия и собственное учащенное дыхание Ильи. Между их губами, на мгновение сближенными, тонкой паутинкой повисла и порвалась ниточка слюны. Илья, все еще тяжело дыша, смотрел вниз. Анатолий лежал под ним, запрокинув голову на сиденье. Его очки съехали на кончик носа, один стеклянный диск был запотевшим. Лицо пылало нездоровым румянцем, смешанным со следами слез, которые оставили блестящие дорожки на щеках. Губы были влажными, припухшими, полуоткрытыми. Волосы, обычно аккуратные, теперь были взъерошены и прилипли ко лбу. Он выглядел абсолютно разбитым, беспомощным, растерянным и… безумно искренним. И еще – невероятно, шокирующе желанным. Этот вид, это полное отсутствие какой-либо защиты, ударила по Ильи с такой силой, что он почувствовал, как по животу растекается знакомое, предательское тепло, а кровь начинает пульсировать в висках и ниже, в том самом месте, где их тела все еще соприкасались. Анатолий, казалось, не осознавал резкости жеста Ильи. Его янтарные глаза, влажные и не фокусирующиеся, блуждали по его лицу. Потом его руки, которые все еще лежали на Илье, на спине и на ягодице, слабо пошевелились. Ладонь на ягодице снова слегка сжала, уже не грубо, а скорее исследуя, проверяя реальность. – Понравилось? – прошептал Анатолий, и его голос был хриплым от выпитого, от слез, от всего. – Мне… мне понравилось. Очень. Илья не смог сдержать короткий, нервный выдох, почти смешок. Он попытался сдвинуться, чтобы скрыть свою очевидную реакцию на все это безумие, но в тесном пространстве это было невозможно. Толя почувствовал движение и непроизвольно прижался к нему бедрами, и его глаза на миг расширились от понимания. Он не отпрянул. Наоборот, в его взгляде промелькнуло что-то вроде детского, пьяного торжества. – Тебе… тебе тоже, – не спросил, а констатировал он. – Толя, прекрати, – сказал Илья, но его голос звучал уже без прежней твердости, он был сдавленным. – Тебе нужно прийти в себя. Где ты живешь? Я отвезу тебя. – Общежитие… закрыто, – пробормотал Анатолий, его веки начали тяжелеть. – После полуночи… вахтерша не пускает. Буду на улице… «Черт», – мысленно выругался Илья. Он не мог оставить его здесь, в машине, да и в таком состоянии на улице – идея была идиотской. Нет. Оставался только один вариант, противный, неудобный, но логичный. Он с силой оторвался от Анатолия, игнорируя его слабый, жалобный протестующий звук. Вылез из машины, расправил смятый худи. Ночь была холодной, и это немного прочистило голову. Он обошел машину, открыл дверь со стороны водителя, усадил Анатолия на место пассажира, пристегнул его, несмотря на вялые попытки сопротивления. Потом сел за руль, резко выдохнул и завел двигатель. Поездка до его дома прошла в тяжелом, гнетущем молчании. Анатолий то клевал носом, то внезапно начинал бормотать обрывки фраз, то просто смотрел на Илью мутным, преданным взглядом, от которого у того сводило желудок. Илья чувствовал себя идиотом, спасателем, кем-то вроде сиделки, и это раздражало его до глубины души. Но под раздражением клокотало что-то еще – то самое возбуждение, которое не желало утихать, и какое-то щемящее, абсолютно неуместное чувство ответственности за этого сломленного парня. В квартире он снова превратился в няньку. Едва переступив порог, Анатолий, позеленев, сделал рывок в сторону санузла. Илья успел открыть дверь и оттолкнуть его к унитазу. Звуки были неприятными. Илья стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел, как трясется его спина. Потом наклонился, спустил воду, нашел полотенце, намочил его холодной водой и сунул Толе в руки. – Умойся. Приди в себя. Я заварю чай. Он вышел, оставив дверь в ванную приоткрытой. На кухне его руки привычно нашли заварник, пачку какого-то специального травяного чая «от последствий», который он всегда держал про запас для себя. Он залил кипятком, поставил на стол, а сам уперся руками в столешницу, опустив голову. Его отражение в темном окне было размытым и усталым. – Что ты делаешь, Петровский? – спрашивал он у своего отражения. - Этот парень… он же как стеклышко. Хрупкий. А ты его… что ты с ним сделал? И что он сейчас с тобой делает? Обрывки их разговора в машине, этот поцелуй, эта рука… Он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть и воспоминания, и усталость. Ему нужно было как-то привести Анатолия в порядок. Тот был в той же одежде, в которой сидел в баре – джинсы и свитер. Илья пошел к своему шкафу, порылся на полках. Нашел старые, мягкие, широкие спортивные шорты темно-серого цвета и простую черную футболку с выцветшей надписью какого-то фестиваля. Это сгодится. Он вернулся к ванной. Из-за двери доносился слабый звук воды. Он постучал костяшками пальцев. – Толя? Я зашел. Не дожидаясь ответа, он открыл дверь. Ванная была наполнена паром. Анатолий стоял под душем, за шторкой. Его силуэт, размытый и неясный, двигался медленно, неуверенно. На раковине лежали его очки, тщательно вытертые, и смятая одежда. – Я вещи тут оставил, – сказал Илья, положив сложенные шорты и футболку на табурет. – Чай на кухне. Вылезай, пока не замерз. Силуэт за шторкой замер, потом Анатолий тихо, едва слышно ответил: – Спасибо. Илья кивнул, хотя Анатолий его не видел, и вышел, снова закрыв за собой дверь. Он вернулся на кухню, налил два стакана чая – крепкого, ароматного. Сесть за стол у него не было сил. Он прислонился к холодильнику, слушая, как за стеной шумит вода, и пытался понять, что будет дальше. Как они будут смотреть друг другу в глаза завтра? И что будет послезавтра? А главное – что он, Илья Петровский, на самом деле хочет от этого всего. Ответа не было. Дверь ванной скрипнула. Илья, стоявший у окна с остывающим стаканом чая, обернулся. Анатолий вышел, застенчиво потупив взгляд. Вид его был одновременно нелепым и трогательным. Широкие, мягкие шорты Ильи сидели на его более высоком и стройном теле прилично, но явно были коротковаты, обнажая колени и часть белых икр. Футболка же с фестивальной надписью оказалась заметно мала: она туго обтягивала грудь и плечи, задиралась на животе, обнажая узкую полоску кожи между тканью и поясом шорт. Он выглядел как большой, неловкий подросток, надевший вещи младшего брата. Волосы его были мокрыми, темными от воды, и лежали неровными прядями. Илья почувствовал, как в уголке его рта задрожала непрошенная улыбка. Он подавил ее. – Чай на столе. Горячий. Выпей, станет легче, – сказал он нейтрально, кивнув в сторону кухни. Анатолий молча прошел, сел на стул и осторожно, как будто боялся обжечься, взял свой стакан. Он пил маленькими глотками, не поднимая глаз. Тишина в маленькой квартире была плотной, наполненной шумом кипящего чайника в памяти и стуком собственных сердец. Илья отставил свой стакан и решительно направился к дивану. Он начал сдергивать с него плед и подушки, раскладывать спальное место с привычными, резкими движениями. Скрип старого механизма был громким в тишине. – Тебе здесь, – констатировал он, не глядя на Толю. – Я на полу. – Илья, – тихо начал Анатолий, его голос был хрипловат, но уже гораздо более связным, чем в баре. – Я… я извиняюсь. За сегодня. За всё. За телефонный звонок, за… за то, что в машине. Это было неприемлемо. Илья бросил на диван подушку. – Да ладно. – Нет, не «да ладно», – настаивал Анатолий, и в его голосе появилась неожиданная твердость. – Я был пьян, но… я не сожалею. О том, что сказал. И… о том, что сделал. Ведь если бы тогда… той ночью… мы не остановились, мы бы, наверное, продолжили. Да? Илья резко выпрямился и повернулся к нему. Его синие глаза сузились. – Вот как? А что, по-твоему, должно было быть «потом»? Утро, неловкость и «спасибо, что был классным экспериментом»? – его голос прозвучал резко, почти зло. – Или ты, может, думал, что я начну с тобой встречаться? Ходить за ручку? Анатолий вздрогнул, но не опустил глаз. Он смотрел прямо на Илью, и в его взгляде была та самая пьяная решимость, только теперь трезвая и потому более серьезная. – Нет. Я думал… я понял, что ты, наверное, просто хотел переспать. С кем-то. И это был я. А я… я испугался не этого. Я испугался того, что для меня это было бы… не «просто». И сказал ту дурацкую фразу. А потом… потом я услышал, как ты говорил кому-то «люблю» и «скучаю». И решил, что ты живешь на два фронта. И мне стало так… гадко. И на себя, и на тебя. Потому что если у тебя есть кто-то, зачем тогда все это со мной? Илья слушал, скрестив руки на груди. Когда Анатолий закончил, он неожиданно рассмеялся. Коротко, сухо, без веселья. – Боже, какой же ты… Это была моя сестра, Толя. Младшая сестра, которая живет в Питере. Мы с ней созваниваемся. Она у меня спрашивает, как дела, и я говорю ей, что люблю и скучаю. Это называется «семья». Вся кровь отхлынула от лица Анатолия, а затем хлынула обратно, залив его алым румянцем от шеи до самых корней волос. Он буквально сгорбился на стуле, словно пытаясь провалиться сквозь пол. – О боже… Илья, я… я не знал… я подумал… – он был в таком смятении, что слова снова перестали слушаться. – Прости. Еще раз прости. Я идиот. Самый настоящий… Илья махнул рукой, как будто отмахиваясь от комара. Он подошел к столу, взял свой стакан, сделал глоток уже холодного чая. Потом, облокотившись, посмотрел на Толю долгим, оценивающим взглядом. – Ладно. Хватит извинений. Давай начистоту. Ты сегодня в пьяном угаре сказал мне кучу всего. Я услышал. Я понял. – Он сделал паузу, выбирая слова. – Я не могу… я не готов ответить тебе тем же. Такая вот взаимность – не про меня сейчас. Ты меня не знаешь, Толя. Ты видишь Илью Петровского – клоуна, балагура, этакого… кота в сапогах на съемочной площадке. А кто я на самом деле – тебе неизвестно. И то, что было той ночью… – он покачал головой, – это был порыв. Желание. Чистая физиология. Мне понравилось, как ты краснеешь. Мне было интересно, что будет дальше. Я хотел переспать с симпатичным парнем, который на меня смотрит такими голодными глазами. И не более того. Поэтому тебе решать. Если ты готов на такие… условия – без гарантий, без обещаний, без «люблю» – то… ладно. Но если ты ждешь романтики, прогулок под луной и разговоров до утра… Ищи кого-то другого. Я не тот человек. Он произнес это почти монотонно, как заученную речь, но в его глазах была жесткая, неприкрытая правда. Он не лгал. Он предлагал то, что мог предложить: себя, свою физическую близость и полную эмоциональную незанятость. Это было жестоко честно. Анатолий сидел, переваривая его слова. Его лицо постепенно бледнело, румянец смущения уступал место внутренней борьбе. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом поднял взгляд. И в его янтарных, лишенных очков глазах не было ни прежней застенчивости, ни растерянности. Он встал. Рост его, всегда такой неуклюжий, сейчас казался вдруг естественным. Он сделал шаг к Илье, затем еще один. Илья не отступил, только слегка приподнял бровь, словно говоря: «Ну?». Анатолий остановился в сантиметре от него. Запах мыла и его собственный, чистый, едва уловимый запах смешались с запахом старого чая и квартиры. – Я услышал твои условия, – тихо сказал Анатолий. Его голос не дрожал. – И я принимаю их. Но я… я все равно попытаюсь. Показать тебе. Кто ты на самом деле. И… кто я. И прежде чем Илья успел что-то ответить – а ответа у него, по правде, и не было – Анатолий снова притянул его к себе. Но на этот раз не грубо, не по-пьяному. Твердо. Уверенно. Его руки легли на талию Ильи, и он поцеловал его. Этот поцелуй был другим. Не жадным и мокрым, как в машине, и не вопрошающим, как тот, первый. Он был плавным, глубоким, исследовательским. Анатолий целовал его, как будто пытался прочесть ответ на свои вопросы прямо с его губ. Илья на мгновение застыл, сопротивляясь инерции собственного тела, которое уже начало отвечать. Потом он сдался. Не с полным поражением, а с осознанным решением. Его руки поднялись и вцепились в мокрые волосы Анатолия, уже не дергая, а просто удерживая, углубляя поцелуй. Они медленно, не разрывая контакта, двинулись от кухни в сторону комнаты, к раскладному дивану. Их ноги спотыкались о разбросанные вещи. Илья, наконец, оторвался на секунду, чтобы снять с Анатолия очки, которые мешались. Он бросил их на тумбочку и заглянул в его лицо. Без стеклянного барьера Анатолий казался еще более обнаженным, открытым. Его глаза блестели в полумраке, губы были влажными, а дыхание – неровным. Илья смотрел на него – на этого высокого, лохматого, нелепо одетого в его одежду парня, который только что бросил ему вызов, – и чувствовал, как последние остатки сопротивления тают, заменяясь чем-то более простым и древним. «Да, именно такой», – промелькнуло у него в голове с внезапной, ослепляющей ясностью. Именно этот типаж – не гладкий, не идеальный, а настоящий, нервный, полный скрытых страстей и внезапной силы. С почти рычанием Илья поменял их местами. Он толкнул Анатолия на край разложенного дивана, и тот сел, а потом лег, не отпуская его взгляда. Илья не стал медлить. Он взгромоздился сверху, седлая его бедра, и почувствовал под собой ответную, твердую волну возбуждения. Он потерся о него, медленно, оценивающе, наблюдая, как глаза Анатолия закатываются под веки, а его руки инстинктивно впиваются в его бедра и ягодицы, сжимая с силой, от которой у Ильи перехватило дыхание. Они снова слились в поцелуе. Теперь он был раскрытым, мокрым, безудержным. Языки сплетались, дыхание смешивалось, а руки исследовали тела под тонкой тканью футболок, которые уже давно стали лишним барьером. Илья чувствовал, как каждый мускул парня напряжен, как тот отвечает на каждое его движение, уже не стесняясь, не сдерживаясь. Воздух в комнате стал густым, тяжелым от дыхания и нарастающего жара. Сплетенные на диване тела двигались в каком-то древнем, невербальном диалоге. Руки Ильи, обычно такие уверенные и быстрые, теперь скользили под тесной футболкой младшего, ощущая под пальцами горячую, гладкую кожу, тонкую линию ребер, напряженные мышцы живота. Он почувствовал, как под его ладонью резко сокращается пресс, и услышал сдавленный стон. Этот звук, чистый и неконтролируемый, заставил его самого дрогнуть. Он сел, все еще верхом на Анатолий, и потянул за края своей собственной футболки. Одним резким движением он снял ее через голову и швырнул в темноту. В следующее мгновение его пальцы вцепились в ткань на груди Анатолия. Младший помог ему, приподнявшись, и узкая футболка, пропитанная потом и паром от душа, была стянута и отброшена следом. Илья откинулся назад, чтобы сбросить свои шорты, и в этот момент его взгляд упал на Анатолия, лежащего под ним. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах, тело Толи казалось высеченным из бледного мрамора. Он не был качком, но в нем была та самая, редкая гармония – широкие плечи, узкая талия, четкие очертания пресса и сильные, длинные ноги. Это была хорошая, здоровая мужская форма, ухоженная, но без нарциссической вычурности. Илья, сам будучи стройным и жилистым, с некоторой долей зависти отметил про себя эту природную, спортивную стать. «Да, он определенно следит за собой», – мелькнула мысль, но ее тут же сменило более острое, примитивное чувство обладания. Тем временем Анатолий, казалось, завороженно смотрел на него. Его янтарные глаза скользили по обнаженному торсу Ильи, по темной линии татуировки на боку, по изгибам ключиц и плоскому животу. В его взгляде был голод, смешанный с почти благоговейным трепетом. Он протянул руку, кончики пальцев дрогнули, едва коснувшись той самой черной линии на талии, как будто проверяя ее реальность. Илья резко выдохнул. Возбуждение, тлеющее в нем, уже превращалось в нестерпимый жар. Он не мог больше ждать. Он слез с парня и встал на ноги. Анатолий приподнялся на локте, его взгляд, полный вопроса и желания, следовал за каждым его движением. – Черт, где же… – пробормотал Илья, проводя рукой по лицу. Он подошел к старой тумбочке у дивана, потянул ящик. Там царил привычный хаос: зажигалки, наушники, смятые пачки от таблеток, ручки. Он с силой выдвинул ящик до конца, и что-то глухо застучало внутри. Его пальцы нащупали гладкий, прохладный тюбик и квадратную упаковку. Он вытащил и то, и другое, с облегченным «А!» и хлопнул ящиком. Анатолий наблюдал за ним, его грудь быстро вздымалась. Вид Ильи, голого, сосредоточенно роющегося в своих вещах в поисках презервативов и смазки, был настолько бытовым и в то же время невероятно эротичным, что у Толи свело живот. Илья вернулся к краю дивана. Он выдавил на пальцы прозрачную, скользкую субстанцию и поставил тюбик рядом на тумбочку. Его движения были практичными, без лишней театральности. Он не стал снова забираться сверху. Вместо этого он опустился на колени между расставленных ног Анатолия, оттеснив его глубже к изголовью разложенного дивана. – Подними бедра, – сказал Илья тихо, но твердо. Анатолий послушно приподнял таз, и Илья, взявшись за резинку тех самых, коротких шорт, стянул их с него одним плавным движением, и сбрасывая на пол. Теперь они оба были полностью обнажены. Воздух в комнате казался прохладным на горячей коже. Илья не стал сразу набрасываться. Он одной рукой, взял Анатолия за основание члена, твердого и горячего. Его прикосновение было уверенным, оценивающим. Взгляд его скользнул вверх, встретившись с глазами младшего, полными темного ожидания. Затем Илья медленно, почти небрежно наклонился вперед. Он не погрузился полностью, а лишь принял в рот головку, обвив ее губами и коснувшись кончиком языка чувствительного уздечка. Одновременно с этим он занес свою смазанную руку назад, к собственному заду, и начал готовить себя – аккуратно, методично, с легкой гримасой сосредоточения на лице. Анатолий ахнул. Двойная стимуляция – влажное, горячее тепло рта Ильи и вид того, как тот, полуприкрыв глаза длинными ресницами, занимается столь интимной подготовкой, – была ошеломляющей. Его руки впились в простыни, тело напряглось дугой. Он смотрел вниз, на темную голову Ильи между своих бедер, на играющие мышцы его спины и плеч, на эту картину абсолютной, служебной чувственности, и его разум начал отключаться, уступая место чистому ощущению. Илья работал ртом медленно, лениво, словно смакуя процесс, одновременно растягивая себя пальцами. Его собственное возбуждение было болезненно острым, но он сдерживал себя, наслаждаясь властью над реакциями Анатолия, над этими сдавленными стонами, которые вырывались у того из груди. Он чувствовал, как тело под ним все больше натягивается как струна. Вдруг Анатолий, с силой выдохнув, приподнялся, приняв почти сидячее положение. Его рука, дрожащая, но решительная, легла на затылок Ильи, не давя, просто касаясь. – Илья… я… я не могу… – прохрипел он, его голос был полон извинений и отчаяния. Илья хотел что-то сказать, отстраниться, взять контроль, но не успел. Анатолий, пробормотав сквозь зубы что-то вроде «прости», резко, но не грубо, а с той же силой, что и в машине, потянул его голову вниз, глубже на себя. Илья не ожидал ни такой резкости, ни такой глубины. Член Анатолия, больше и толще, чем он представлял, проскользнул глубоко в его глотку, вызвав непроизвольный, подавленный рвотный рефлекс. Глаза Ильи мгновенно наполнились слезами, застилая все вокруг блестящей пеленой. Он попытался отодвинуться, но рука Толи на его затылке удерживала его с непоколебимой силой. Не больно, но твердо. И теперь темп задавал Анатолий. Его движения стали ритмичными, глубокими, неистовыми. Он уже не спрашивал, а брал, и в этом было что-то животное, освобожденное от всех условностей. Прерывистое дыхание, прерываемое стонами, было его единственной речью. Илья, с глазами полными слез, с распирающим ртом, с потерей контроля, которую он не испытывал, кажется, никогда, мог только принять это. Его собственное тело отозвалось на эту грубую доминантность диким, унизительным спазмом желания. – Можно… внутрь? – выдохнул Анатолий, его движения стали еще более размашистыми, нетерпеливыми. Он был на грани, и это было слышно в каждом звуке. Илья, не в силах говорить, лишь судорожно кивнул, его лицо было мокрым от слюны и слез. Это кивнение стало последним спусковым крючком. Анатолий издал низкий, сдавленный крик, его тело напряглось, будто его ударило током, и он излился глубоко в горло Ильи. Спазмы были сильными, долгими, он держал Илью прижатым к себе, пока последние судороги не отступили. Потом наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, хриплым дыханием. Рука Анатолия ослабла и соскользнула с затылка Ильи. Он помог ему отстраниться, мягко, почти нежно. Илья откашлялся, его горло горело, глаза слезились. Он чувствовал вкус соли и чего-то чуждого на языке. Прежде чем он успел что-то осознать, Анатолий потянул его к себе, усаживая на бедра лицом к себе. Илья почти машинально уселся, его тело было послушным, размякшим после шока. Анатолий смотрел на него. Его собственное лицо было раскрасневшимся, волосы прилипли ко лбу, губы полуоткрыты. Но его глаза, янтарные и теперь ясные, были полны какого-то странного, трепетного удивления. Он видел Илью таким, каким тот, вероятно, не позволял видеть себя никому: с опухшими, покрасневшими по краям губами, с блестящими следами на щеках, с затуманенным, потерянным взглядом, в котором читалась и физическая реакция, и глубокая, шокированная уязвимость. Белесая жидкость мазнула его подбородок и уголок рта. Анатолий, не говоря ни слова, медленно наклонился. Он не поцеловал его. Сначала он, подобно котенку, осторожно, кончиком языка, слизнул ту самую каплю с уголка его губ. Потом его язык проследовал по влажной коже подбородка, очищая ее. В его действиях не было ничего похабного – лишь какая-то первобытная нежность и желание стереть следы собственной грубости. И только после этого он нашел губы Ильи и поцеловал их. Мягко. Глубоко. Со вкусом их обоих. Поцелуй был долгим, сладким, размывающим границы. Илья, сидя на коленях младшего, чувствовал, как их тела, горячие и влажные, прижимаются друг к другу, как с каждым мелким покачиванием их возбуждение, притупленное на мгновение, снова начинает нарастать волной. Его собственный член, полувялый, постепенно оживал, терся о плоский живот Анатолия, оставляя липкие, уже остывающие следы. Толя не отпускал его губ, его руки скользили по спине Ильи, ниже, к изгибу поясницы, и ниже еще. Затем, прямо посреди этого медленного, почти ленивого поцелуя, Илья почувствовал, как кончики двух пальцев Анатолия– все еще влажные от смазки, которую он использовал на себе минуту назад, – уверенно и без лишних церемоний прижались к его входу и, мягко надавив, проскользнули внутрь. Илья ахнул прямо в его рот. Это было не больно – подготовка сделала свое дело, – но неожиданно, интимно до предела. Он оторвался от поцелуя, уткнулся горячим лбом в ключицу парня, его дыхание стало прерывистым, громким. – Готов… – выдохнул он, и голос его звучал хрипло, сдавленно. – Давай уже, хватит… Но Анатолий, кажется, вошел во вкус этой новой, незнакомой власти – власти давать удовольствие, исследовать, контролировать темп. Он проигнорировал слова. Его пальцы, осторожные, но настойчивые, продвинулись глубже, растягивая, разминая напряженные мышцы. Потом он аккуратно развел их в стороны, в форме ножниц, вызывая новую волну жгучих, странных ощущений. – А-а-ах! Черт… – Илья впился зубами в мякоть плеча Анатолия, несильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал. В отместку, почти машинально, его собственная рука потянулась вниз и обхватила их оба: свой, уже твердый, и Толин, снова наливающийся силой. Сжал. И тут Анатолий добавил третий палец. И в этот самый момент, при новом, более глубоком проникновении, подушечка его среднего пальца с силой, случайно или намеренно, скользнула по той самой чувствительной точке внутри. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Илья вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его горла вырвался не стон, а сдавленный, дикий крик. Его рука на их членах рефлекторно, грубо сжала, и его собственное тело выплеснуло волну наслаждения, преждевременного и неудержимого. Он кончил, судорожно, пачкая свою руку и живот Толи новыми, горячими каплями. Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым, почти рыдающим дыханием. Он чувствовал себя униженным, раздетым догола в самом прямом и переносном смысле. Он не контролировал ничего. Анатолий медленно, очень осторожно вынул пальцы. Он чувствовал, как дрожит тело под ним. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть лицо Ильи: сжатые веки, влажные ресницы, гримасу стыда и наслаждения, не успевшую сбежать. Он посмотрел на липкую полосу на животе, на трясущиеся руки Ильи. И… улыбнулся. Не торжествующе. А с какой-то бесконечной, потрясенной нежностью. Он наклонился и поцеловал Илью в шею, прямо под ухом, в самое чувствительное место. – Красивый, – прошептал он губами по его коже, и это было так искренне, что у Ильи свело желудок. Потом Анатолий мягко, но неумолимо перевернул его, уложил на спину. Илья не сопротивлялся, он был как воск, расплавленный и податливый. Анатолий потянулся, взял квадратную упаковку, достал оттуда презерватив. Потом нашел тюбик, выдавил немного смазки уже на резиновый наконечник. Его движения были сосредоточенными, практичными. Он посмотрел на Илью, лежащего с раскинутыми руками, смотрящего в потолок мутными, синими глазами. – Помоги мне, – тихо сказал Анатолий. Его голос был низким, бархатистым, не оставляющим пространства для спора. – Раздвинь ноги. И… подними себя. Руками. Мне нужно видеть. Илья фыркнул, коротко и грубо. Неприкрытая, почти клиническая просьба задела его за живое, всколыхнув в нем тлеющие угли его обычного «я». – Какой ты… прямолинейный сегодня, малыш, – процедил он, но его тело уже послушно выполняло приказ. Он согнул ноги в коленях, широко разведя их, а руками, закинутыми за голову, взялся за ягодицы и приподнял их, открывая себя взгляду и делая доступ еще более полным. Это было невероятно унизительно. И невероятно возбуждающе. Анатолий смотрел несколько секунд, его дыхание участилось. Потом он медленно, с бесконечной осторожностью, приставил к цели покрытый смазкой наконечник и начал входить. Первое ощущение было не болью, а жгучим, нестерпимым давлением. Несмотря на подготовку, несмотря на возбуждение, чужеродное тело шло туго, встречая сопротивление. Илья замер, его лицо исказила гримаса. Его собственное возбуждение, едва начавшее возвращаться, снова угасло, член мягко упал на живот. – Стой… – выдохнул он, и в его голосе не было притворства, только чистая, физическая необходимость. – Остановись. Больно. Анатолий замер. Он вошел лишь наполовину. Он видел напряжение в каждом мускуле тела под ним, видел, как тот сжал веки. И он не стал настаивать. Вместо этого он опустился, оперся на локти по бокам от головы Ильи и начал целовать его. Не так, как раньше. Нежно, рассыпчато, как теплый летний дождь. Он целовал уголки его глаз, смахивая воображаемые слезы, кончик носа, щеки, губы, шею, ключицы. Его дыхание было теплым и ровным. Одной рукой он снова опустился между их тел. Его пальцы, все еще липкие, обхватили вялый член Ильи и начали медленно, лениво водить вверх-вниз, фокусируя внимание большого пальца на нежной уздечке, совершая легкие, надавливающие круговые движения. А губы его тем временем нашли свою новую цель. Он приник к груди Ильи, взял один маленький, темный сосок в рот, обвил его языком, а потом начал сосать, мягко, ритмично, то усиливая, то ослабляя давление, играя с ним, как с чем-то бесконечно драгоценным. Илья застонал. Длинно, глубоко, на выдохе. Боль отступала, растворяясь в двойной волне ощущений: горячий, влажный рот на его груди и упрямые, настойчивые пальцы внизу. Его тело начало медленно раскрываться, мышцы живота дрогнули, а затем расслабились. Он почувствовал, как его кровь снова устремилась туда, куда была нужна. – Да… – прошептал он, не открывая глаз, и его рука, до этого вцепившаяся в простыню над головой, отпустила ткань и перекочевала на плечо Анатолия, цепляясь за него, притягивая ближе. – Так… продолжа… Это было все, что нужно было услышать Анатолию. Он не стал резко увеличивать темп. Он продолжал свое медленное, методичное наступление. Его бедра мягко подались вперед, и он, наконец, вошел полностью. Глубоко. До конца. Они оба замерли на миг, привыкая к ощущению полного соединения, к этой новой, невероятной близости. Илья обхватил его ногами за талию, притягивая еще глубже, и это движение заставило обоих тихо застонать. Это было тесно. Жарко. Невероятно интимно и правильно. Анатолий начал двигаться. Медленно, почти нерешительно, вынимая почти полностью и снова погружаясь. Каждый толчок был глубоким, размеренным, будто он боялся что-то разрушить. – Ты… можешь… быстрее, – пробормотал Илья сквозь стиснутые зубы, его ноги сжались на пояснице парня сильнее. Но Анатолий, кажется, нашел свой ритм и не собирался его менять. Он переместил руку, ласкавшую грудь, снова вниз, обхватив член Ильи, и начал работать им в такт своим неспешным, но все более уверенным толчкам. Он попал в идеальный ритм: каждый вход совпадал с движением руки вверх, стимулируя наиболее чувствительную часть. Илья потерял дар речи. Он стонал, низко и хрипло, его голова металась по подушке. Он не знал, что сказать, все слова казались бессмысленными. Ощущения нарастали, снова собираясь в тугой, раскаленный узел внизу живота. – Стой… Толя, притормози… я щас… – он попытался отодвинуть его руку, но та была неумолима. Анатолий лишь ускорил движения бедер, став глубже, резче, на грани с болью, но не переступая ее. Его дыхание стало прерывистым, на лбу выступил пот. Он смотрел в лицо Ильи, видел, как тот закатывает глаза, как его губы обнажают сжатые зубы, и это зрелище стало для него последним толчком. Илья кончил молча, мощной, долгой судорогой, обливая руку Анатолия и свой живот. Его внутренние мышцы сжались вокруг входящего в него члена, и это стало той последней каплей. Толя, сдавленно вскрикнув, уткнулся лицом в шею Ильи и излился в него, его толчки стали резкими, беспорядочными, а потом медленными, до полного изнеможения. Он рухнул на него всем весом, и Илья, кряхтя, принял этот вес. Они лежали, слипшиеся, липкие, тяжело дыша в такт. В комнате пахло сексом, потом и чем-то новым, что не имело названия. Анатолий первым пошевелился, осторожно высвободился и отполз в сторону, но лишь для того, чтобы одним движением вытащить использованный презерватив, быстро завязать его узлом и отправить в темный угол комнаты. Илья лежал на спине, грудь высоко вздымалась. Он чувствовал пульсацию и легкое, жгучее онемение во всем теле. «Хватит, - хотелось сказать. - Остановись». Но слова застряли в горле, перекрытые тяжестью в конечностях и странным, гипнотическим спокойствием. Он приоткрыл глаза и увидел, как Анатолий нащупывает рукой на смятой простыне около дивана еще один блистер с презервативами. Тот самый, что упал ранее. Анатолий поднял его, зубами, с какой-то почти дикой, животной ловкостью, оторвал краешек упаковки и вытряхнул на ладонь новый, свернутый в колечко, кондом. – Ты серьезно? - голос Ильи прозвучал хрипло, беззлобно, но с ноткой искреннего возмущения. - Малыш, мы еще дышать нормально не можем. Может, перерыв? Ответом было тихое, но уверенное движение. Анатолий, не говоря ни слова, мягко, но настойчиво перевернул его на живот. Илья, слишком расслабленный, чтобы сопротивляться, лишь негромко выругался, уткнувшись носом в подушку, все еще пахнущую его собственным шампунем. Сильные руки Анатолия взяли его за бедра и приподняли ягодицы, снова открывая его взгляду и делая уязвимым. И в этот момент, в приглушенном свете, пробивавшемся сквозь шторы, Анатолий увидел ее. Еще одну татуировку. Не ту, тонкую линию на боку, а другую - на задней поверхности правого бедра, совсем близко к изгибу ягодицы. Это был не рисунок, а скорее текстура. Абстрактное пятно, напоминавшее трещины на высохшей земле или причудливый узор на песчанике - неровные, переплетающиеся линии, местами тонкие, как паутина, местами - более глубокие и резкие. Оно было монохромным, чернильно-черным, и казалось не нанесенным на кожу, а проступившим изнутри, каким-то древним, первобычным знаком. Анатолий замер. Его пальцы, лежавшие на коже Ильи, непроизвольно проследили контур одной из линий. – Нравится? - раздался из подушки сдавленный, насмешливый голос Ильи. Анатолий не ответил. Он наклонился и коснулся губами самой темной, центральной трещины того «песчаника». Поцелуй был легким, почти невесомым, но от него по всему телу Ильи пробежала мелкая, колючая дрожь. Он вздрогнул и затих, смущение проглотив возможную колкость. Этого простого, немого жеста не было в его сценарии. Поцелуи продолжились. Теперь они были медленными, целеустремленными. Губы Анатолия, горячие и влажные, прокладывали путь по позвоночнику Ильи, заставляя его кожу покрываться мурашками. Он целовал каждую позвонок, низко опустился к пояснице, к крестцу. Илья замер, предчувствуя, что будет дальше, и это предчувствие сжимало ему живот. Анатолий дошел до самой цели. И прежде чем Илья успел что-то сообразить, он почувствовал не только прикосновение губ, но и легкий, игривый укус зубами в самую уязвимую, интимную точку. – А-ах! Черт! - Илья вскрикнул, высоко и неожиданно для себя, и мгновенно зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить и этот звук, и волну бесстыдного возбуждения, накатившую от этого жеста. Его тело вспотело с новой силой. Анатолий не стал медлить больше. Руки снова легли на его бедра, фиксируя, и Илья почувствовал, как к подготовленному, все еще чувствительному месту прижалась гладкая, прохладная резина. На этот раз не было медленного вхождения. Толя, наученный предыдущим опытом и ведомый новой, темной уверенностью, вошел сразу, одним глубоким, решительным толчком, заполнив его собой до предела. Илья ахнул, и его стон был поглощен тканью подушки. Глаза снова застилали слезы, но на этот раз не от дискомфорта, а от шока и невероятной, всепоглощающей полноты ощущений. Он попытался сдержаться, заглушить звуки, сжать зубы. Его разум лихорадочно метнулся в прошлое, к другим партнерам, к другим ночам. Бывало по-разному - весело, быстро, страстно, скучно. Но это… это было иное. В этой потере контроля, в этой абсолютной уязвимости таился какой-то извращенный, невероятный кайф. Анатолий начал двигаться, и ритм был совсем другим - не исследовательским, а властным, ровным, глубоким. Он слышал приглушенные стоны Ильи, видел, как тот вцепляется в простыню, и этого ему было мало. Ему нужно было больше. Видеть. Слышать. Он замедлил движения, наклонился вперед. Одна его рука обвила грудную клетку Ильи, другая мягко, но неотвратимо легла на его горло, не сдавливая, а просто фиксируя, ощущая пульс, бьющийся как у загнанного зверя. И потом, используя эту хватку как опору, он приподнял Илью, заставив его встать на колени, а затем усадил к себе на бедра, спиной к себе. Илья, оглушенный сменой позиции, инстинктивно откинул голову на плечо Анатолия. Его собственный член, болезненно твердый, стоял перед ним. В этой позе проникновение стало еще глубже, еще невыносимее. Он застонал, уже открыто, и этот звук, хриплый и разбитый, казалось, эхом отозвался в тихой комнате. Анатолий начал двигаться снова, и теперь каждое движение было идеально выверенным ударом по самой чувствительной точке внутри. Илья не выдержал. Он повернул голову, поймал в полутьме профиль Анатолия, его сжатые губы, темные ресницы, и потянулся к нему, ища его рот. Анатолий, потеряв последние остатки сдержанности, сорвался на быстрый, яростный темп, держа Илью за горло и за бедро, прижимая его к себе так, будто хотел стереть последние границы между ними. Илья отвечал ему поцелуем, полным немого вопля, его руки вцепились в кожу плеч и бедра парня. Кончил Анатолий первым, с тихим, сдавленным рыком, впившись зубами в мочку уха Ильи. Спазмы его тела передались Илье, и тот, уже на самом краю, почувствовал, как его собственное тело наконец отпускает в сладкой, долгой, почти болезненной разрядке, которая вымотала его досуха. Он просто рухнул вперед, на кровать, едва успев выставить дрожащие руки, чтобы не удариться лицом. Анатолий осторожно вышел из него, снял и выбросил презерватив, и рухнул рядом, тяжело дыша. Тишина. Только хриплое дыхание да далекий гул города за окном. Потом Илья почувствовал, как чьи-то ноги переплетаются с его. Анатолий повернулся к нему, прильнул всем телом, горячим и липким, и начал целовать. Не страстно. А так, как будто зарисовывал его лицо по памяти. Легкие, невесомые прикосновения губ к вискам, к закрытым векам, к кончику носа, к уголкам рта. Это была россыпь поцелуев, не требующих ответа. Илья сначала просто лежал, потом губы его задрожали, и из груди вырвался тихий, сбитый, почти истеричный смешок. Он смеялся над абсурдом, над усталостью, над этой нелепой, невыносимой нежностью, которая пришла на смену животной ярости. Он смеялся, и Анатолий, почувствовав вибрацию его груди, присоединился - тихо, счастливо, прижимаясь лбом к его щеке.