Паническое катание

Дни в больнице тянулись бесконечно, сливаясь в одну тяжёлую, серую массу. Время теряло чёткие очертания: утро плавно переходило в вечер, а больничный ритм — в рутину болезненных процедур и пустых разговоров с медперсоналом. Единственным человеком, кто по-настоящему нарушал эту монотонность, был тренер. Он приходил несколько раз в неделю, настаивая на беседах, извиняясь вновь и вновь. Илья не хранил на него злобы — признавал, что слова извинений заслужены, и принимал их, как давнюю дань уважения, не придавая пустым словам лишнего значения. За окном зима сгущала краски: небо становилось серым, ветер приносил легкий мороз, а снег тонким покрывалом устилал землю. Деревья, укутанные белой пленкой, склоняли ветви, словно готовясь к празднику, который должен был вот‑вот наступить. Илья лежал с капельницей и листал подборку фильмов в онлайн‑кинотеатре — подписку на который ему оплатил тренер. Поиск развлечения был скорее ритуалом, чем необходимостью: мысли всё равно блуждали в стороне от экранных сюжетов. Внезапно на экране появилось сообщение. Евгений Юрьевич «Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы отпраздновать Новый год не в больничной койке, а со мной?» Сердце Ильи пропустило удар — предложение вызвало у него взрыв радости, хотя сам Новый год никогда не был для него особенным праздником. Он чуть не вырвал катетер, когда спешно отвечал. Илья Виногорский «полностью за. но мне кажется, что никто не даст разрешения на это.» Евгений Юрьевич «Не парься об этом. Через пару дней собирайся. В больнице ты не останешься.» Мальчишка отложил телефон в сторону и уставился в белую плоскость потолка, пытаясь упорядочить мысли, которые не давали ему покоя. Сообщения в телефоне казались одновременно источником надежды и поводом для тревоги: с одной стороны — заманчивое предложение, от которого трудно было отказаться, с другой — мучительная неуверенность: нужен ли он тренеру в итак сумасшедший день? Ночь растянулась нескончаемой вязкой лентой. Он ворочался с боку на бок, менял позы, искал удобный угол, чтобы заснуть, но мысли цепко возвращали его к экрану и к словам, которые он прочитал. В голове возникали самые разные сценарии: от наилучшего — когда всё сложится идеально, до худшего — когда мечта рухнет на первой же мере. Каждая новая мысль подхлёстывала старую, и тревога росла, как снежный ком. Ему хотелось написать и спросить, подтвердит ли он приезд, получить хоть какое‑то конкретное подтверждение, которое можно было бы положить на ладонь и успокоиться. Но что‑то остановило его: внутри закапал страх, холодный узел в груди. Он смотрел на экран, пальцы тянулись к кнопкам, затем отрывались. Руки задрожали, и дыхание стало прерывистым; сначала лёгкая тревога перешла в ощутимое удушье. Он попытался хрипло позвать на помощь, но голос предательски сел, и в комнате раздалось только негромкое всхлипывание. Сердце билось всё чаще, мысли рвали внутреннюю ткань спокойствия. Он пытался вспомнить, когда в последний раз так остро ощущал неуверенность, искал опору в воспоминаниях, но всё, что приходило — это тревожная пустота и ожидание. Ночь, казалось, затягивала его всё глубже в этот узор сомнений: каждое шорох дыхания за стеной, каждый отдалённый звук становились знаком, который он пытался истолковать в свою пользу или против неё. Малыми порциями он отводил взгляд от потолка к стоящему на тумбочке телефону. Экран молчал, но в его голове раздавались бессонные реплики: "А если он не приедет?", "А вдруг всё это — ловушка?", "Как мне быть, если…". Подобные вопросы приходили один за другим, не давая ему ни покоя, ни возможности сосредоточиться на чём‑то ещё.

***

31 декабря больница с самого утра была переполнена. Рядом с койками толпились родственники и друзья, многие из них с тревогой и надеждой пытались пробиться к тем, кого могли увидеть в последний раз. Атмосфера была напряжённой, тяжелой. Илья лежал на старой кровати, ожидая тренера и держа телефон в руках. Сумка была собрана, но он не питал особых надежд — если бы тот не приехал, он бы, возможно, и не расстроился. Сейчас он лениво просматривал очередной пост о своём загадочном исчезновении: журналистские догадки и сенсации вызывали у него лишь сухую усмешку. Он хотел остаться в тени хотя бы на время лечения, но видимо не судьба.  Дверь палаты распахнулась и в проеме появился Евгений. Не произнеся лишних слов, он крепко схватил Илью за предплечье, поднял сумку и повёл к выходу. В коридоре пронзил разгоряченный дыханием воздух, наполненный запахом медикаментов и переговорами посетителей. В машине, когда сумка уже лежала в багажнике, а они спокойно направлялись в общежитие, Евгений принялся объяснять:  — Кто‑то разболтал, что ты в больнице, и новость разлетелась. Там помимо посетителей еще толпа журналистов. — Его голос оставался ровным, почти лишённым эмоций, словно он проговаривал подготовленные слова. Илья слушал, но вниманием чаще возвращался к губам тренера. Те были манящими, как леденец для ребенка, но при этом недоступными. — Виногорский? — Евгений щёлкнул перед его лицом, проверяя реакцию. — Ты точно нормально себя чувствуешь? — Да… да, — пробормотал Илья и уставился в окно, но в мыслях держал образ тренера: его силуэт, жесты, голос. 

***

Вечером в тренерском общежитии царила суета: еда из доставки уже стояла на столе, а беготня Шварца по небольшому пространству была из-за мальчишки, который час назад засел в ванной и до сих пор оттуда не вышел добавляла неспокойствия.  — Твою мать, Илья! — ругнулся Женя, выискивая планшет — Где тебя носит?!  — Уже выхожу! — донёсся его голос из ванной, и парень, прихрамывая, выбрался в футболке и шортах хозяина.  Из динамиков устройства звучало обращение: «Уважаемые граждане России, дорогие друзья...» — но слова уходили в фон. Для Ильи главным был человек напротив: губы Евгения, его дыхание, такая близость, что казалось — можно протянуть руку и поймать тепло. — С новым го… — Слова тренера прервал поцелуй — сначала внезапный, настойчивый, почти как шквал. Он был стремительным, горячим и решительным. Илья отдался ему, почувствовав, как напряжение уходит, а в груди распускается странная, тёплая смесь смущения и восторга. Когда страсть немного утихла, он отстранился: щеки пылали, глаза блестели, дыхание учащалось. Мгновение застыло — тихое и наполненное ожиданием. Евгений инстинктивно притянул его обратно и ответил мягким, но в то же время тёплым поцелуем. В комнате воцарилась тихая близость, в которой оба будто бы нашли укрытие от внешнего шума и всех тех тяжёлых дней, что остались в больничном прошлом, хотя бы на миг. Их губы снова сомкнулись, но на этот раз это был не внезапный штурм, а тёплый, взаимный отклик — ласковый, уверенный, наполненный пониманием и ответом на то, что началось мгновением раньше. Поцелуй был размеренным: в нём не было прежней паники или стремительности, только мягкость движений и то самое спокойное доверие, которое накапливалось между ними день за днём. Казалось, что в этом жесте заключено всё — и благодарность, и извинение, и обещание. — Виногорский, какой же ты дурак, но такой любимый, — тихо улыбаясь, произнёс Евгений, прикрыв глаза и ещё крепче прижимая к себе мальчика. В голосе звучала одновременно нежность и недоумение: он не мог понять до конца, как такой хрупкий, ранимый человек сумел занять в его жизни столь значимое место, но чувствовал это всем своим нутром.

***

Утро началось не с привычных процедур или анализов — оно началось с Евгения Юрьевича, который уткнулся в шею младшего и прижал его к себе, словно защищая от всего мира. Тёплое дыхание, лёгкое покалывание в носу от запаха дешёвого шампуня, знакомая тяжесть в груди — эти детали делали момент реальным и настоящим. Телефон на тумбочке завибрировал — шорох и сигналы рванули комнату в деловую суету. Женя, наполовину сидя на Илье, перегнулся через него и взял трубку. — Блять, это не вам, нет… — пробормотал он, обнимая младшего. — Да, хорошо, подъеду к обеду. — Он сбросил вызов и повернулся к Илье, пытаясь сохранить привычный тон. — Собирайся давай, Заметили, что тебя нет, и теперь мне мозги выносят. Юноша, полусонный и ещё не совсем расправившийся со своими мыслями, завёлся: — Евгений Юрьевич, а… — То есть, — отрезал Женя, подходя ближе. — После всего, что произошло, ты ещё смеешь называть меня по имени-отчеству? Илья, ты реально конченный.  — Ла-а-адно, — протянул парнишка и вернулся к вопросу: — Жень, а где моя сумка вообще? — Под ванной загляни, — отшутился тренер. — Мы её в четыре утра туда пихали, потому что ты сказал, что она будет злиться, если её не положить именно под ванну. — Мда… Пить я больше никогда не буду! — заявил тот, потирая лицо ладонями.

***

В палате за стеной раздавались голоса медиков: спор, возможно — или просто привычный шум коридора. Где-то звучали возгласы лечащего врача, который, по голосу, явно выражал несогласие с происходящим: «Вы хоть понимаете, что это не безопасно для Ильи?!» Но эти слова не дошли до центра их внимания — мальчишка попытался заглушить шум включённым фильмом, но уже через пару минут тренер сел на постель рядом. Он выключил наушники и сел по‑турецки, вслушиваясь в ровное дыхание и в лёгкие слова, которыми Женя пытался унять тревогу. — Илюш, всё будет хорошо, — шептал он, прижимая того к себе. — Пару месяцев осталось, ты справишься. — Его объятия были крепкими, как бы пытаясь передать уверенность человеческому телу и душе одновременно. Он зарывался носом в рыжие кудри, вдыхал запах шампуня, а руки сжимали плечи так, будто хотел удержать весь мир от падения. — Жень, нет. — Илья дрожал — но не от холода: в его голосе звучала усталость и холодная трезвость, которую никак не заглушить словами утешения. В этом простом «нет» было столько страха и сопротивления, что оно разрезало тишину сильнее любого крика. Глаза влажнели, подбородок дрожал, губы сжимались — он пытался осознать реальность, понять, как дальше жить, как принимать эти правила и ограничения. Евгений же, сжимал его макушку и, несмотря на слова, не отпускал.  — Я сказал, что ты справишься, значит ты справишься, — твёрдо произнёс он и быстро чмокнул того в голову, словно закрепляя обещание. Затем он прошёл к двери, остановился на пороге, ещё раз оглянулся через плечо — убедился, что тот в порядке и вышел из палаты.