Паническое катание

За окнами царила кромешная тьма, хотя на улице только-только вступила в свои права осень. Холодный сентябрьский воздух давал понять, что лето уже позади: листья шуршали, редкие фонари едва пробивали мрак. Будильник Виногорского разрезал утреннюю тишину своим знакомым и таким ненавистным звуком. Илья сонно поднялся на локтях, с раздражением нажал кнопку и, не теряя времени, пошёл в ванную. Он почистил зубы и принял холодный душ, чтобы окончательно проснуться. Вернувшись в комнату, он приступил к привычной обязанности — тормошить товарища. Утреннюю пробежку никто не отменял, и дисциплина в команде не позволяла ломать режим. На улице было прохладно. Резкий ветер бил в лица ребят, едва они вышли на стадион; его порывы заставляли ворочать руками, укрывать шею воротником. Тем не менее пробежка пролетела быстро — час, второй, и время пролетело. Они вернулись в общежитие, быстро переоделись и направились в спортивный зал — сегодня было взвешивание, которое ненавидели оба. Там их уже ждал тренер Шварц. Он стоял у весов и по лицу было видно недовольство — особенно к одному из парней. В его голосе слышалась сдержанная злость. — Виногорский! — отрезал он, — почему ты опять опоздал? — Но, Евгений Юрьевич, всего две минуты... — попытался оправдаться Илья. — Две минуты и восемнадцать секунд. На весы, мигом! Младший почувствовал, как в горле застрял ком. Он подошёл к электронным весам, и дисплей безжалостно высветил цифры: «70.800» — У тебя рост 177, верно? — спросил он, получив кивок. — Отними от роста сто десять — выходит 67. Это и есть твой предельный вес. То, что показывают весы, — неприемлемо. Ты обязан сбросить, иначе ни на какой отбор ты не поедешь, понял? Голос тренера стал жёстче, почти кричащим; в нём слышалась не просто строгая требовательность, а раздражённая ярость, словно мальчик находился на грани порицания. Илья молча ответил «понял», но внутри всё закипало: обида, страх, стыд. Он вышел из зала и поспешил в комнату, схватил коньки и, не привлекая внимания, отправился на лёд.

***

На катке он длительное время крутился в воздухе, отрабатывая прыжки, перебирая элементы, стараясь не опускать рук. Но всё, что он делал, казалось недостаточным; в ответ на его усилия тренер слышался тяжёлыми упрёками и сухими замечаниями, словно каждое действие Ильи не соответствовало требуемому эталону. И вот, словно что-то сработало, тренер сжал ладони в борт так сильно, что пальцы побелели, и это было предвестием бурной вспышки гнева. — Стоп! — раздалось требовательно. — Ужасное катание. Виногорский, подойди! — Илья подъехал к борту, остановившись буквально в десяти сантиметрах от кричащего тренера. — Никакой артистичности! Ты не фигурист, а мешок с картошкой! Где прыжки и чистые приземления?! Как я по‑твоему должен тебя квалифицировать на отбор?! Слова обжигали. Илья стоял молча, и по щекам медленно текли слёзы. Внутри него росла смесь стыда и ярости, но он ничего не мог ответить. Тренер же, не желая видеть слабость и слезы спортсмена, лишь отмахнулся: — Не ной мне тут! Уходи с катка, чтобы мои глаза тебя сегодня не видели! С этими словами Илья покинул ледовую коробку. Слёзы не прекращались, но ему нужно было куда‑то выплеснуть эмоции. Вместо того чтобы оставаться и пережидать, он переобулся в старые кроссовки и побежал на стадион при интернате. Там, под хмурым небом, он рванул с места, начав бесконечный бег. Первый час, второй, и затем третий — он не считал ни кругов, ни времени. Сердце колотилось, дыхание резало лёгкие, а в голове лишь эхом отдавались отрывистые, болезненные фразы тренера. Бег стал способом изгнать слова, напряжение, прокрутить в голове все обиды. Он бежал до изнеможения. Ноги горели, мышцы ныли, но Илья не останавливался. В какой‑то момент, когда тело дошло до предела, он споткнулся. Слабый шаг — и он рухнул лицом на синтетическое покрытие стадиона. Боль вспыхнула мгновенно: левая нога горела так, что встать было невозможно. Глаза на мгновение потемнели, тело затрясло, и из горла вырвался лишь слабый, сдавленный хрип. Он попытался закричать, но силы едва хватало даже на вздох. Илья накрыл лицо руками, и все мысли, как будто по взмаху невидимой руки, вдруг оборвались. Остался лишь гул в ушах и боль, которая требовательно напоминала о его слабости.

***

Запах спирта бил в нос, навязчивый и неприятно жгучий. Медсестринская лампа висела прямо над головой, её свет прорезал темноту и заставлял щуриться — Илья медленно разлепил веки и, обессиленный, сел на узкую кушетку. В комнате пахло лекарствами и бинтами, по стенам висели плакаты с памятками для спортсменов. Медсестра, не отрываясь от бумаг, мостила очередной протокол. Рядом на стуле, уткнувшись в телефон, сидел его сосед по комнате. Вскоре медсестра повернула голову и радостно произнесла: — Живой. Она тут же повернулась к парню: — Саша, где ты его нашёл? Александр оторвался от экрана и коротко ответил: — Посередине стадиона. Я просто проходил мимо и увидел, что он лежит. Сначала подумал, что он устал и прилёг, но когда подошёл ближе, понял — он без сознания. — Медсестра сдержанно кивнула и обернулась.  — Илья, как ты себя чувствуешь? Он, опираясь затылком о прохладную стену медпункта, сделал медленный вдох и, выдыхая, произнёс: — Голова кружится… и левая нога… болит очень сильно. Медсестра положила ручку и, глядя на бледное лицо, заметила тревогу в его голосе. Она быстро записала заметки в карту и спокойным тоном распорядилась: — Саша, позови Евгения Юрьевича, пожалуйста. Александр встал и вышел из кабинета, увидев в коридоре тренера. Через минуту он вернулся, ведя за собой Шварца, лицо которого было, как всегда, суровым и скупым на эмоции. Тренер вошёл в помещение и, не проявляя никакой особой мягкости, спросил: — Что случилось с Виногорским? — Медсестра внимательно осмотрела ногу: кожа была припухшей и посиневшей, образовался заметный кровоподтёк. В голосе её прозвучало сочувствие, но и медицинская точность: — Это сильный ушиб, нога синяя до ужаса. Нужно приложить холод и соблюдать покой. Ни в коем случае не выпускать его на лёд сегодня и завтра. — От тебя одни проблемы, — прохрипел тренер, и в его словах не прозвучало ни сочувствия, ни резкости — скорее безразличие.  — Простите, пожалуйста… — Его голос едва слышался, но в нем было искреннее смущение и вина, словно он чувствовал себя причиной разочарования, которого тренер не скрывал.  Шварц подошёл ближе, взял Илью за руки — жест твёрдый, но не агрессивный — и, не торопясь, повёл его к выходу из медпункта. Рядом шёл Александр, всё ещё бормоча, будто пытаясь быть полезным. — У меня есть заморозка с тейпами, если что, я помогу… По коридору они направлялись медленно. Тренер раздавал чёткие распоряжения, не желая оставлять ситуацию на самотёк. — Я принесу тебе холодные компрессы через час, как закончу тренировку. С кровати никуда не вставай, завтра на лёд не выходишь, только на взвешивание и приёмы пищи. — Он открыл дверь в комнату, провёл Илью внутрь и кратко добавил, обращаясь к другому фигуристу — Проследи за ним, пожалуйста. Эти слова прозвучали официально, как распоряжение, и Шварц быстрым шагом вернулся к тренировочному залу.  В комнате зависло тяжёлое, почти осязаемое молчание. Мальчишки сидели на своих кроватях их взгляды то и дело пересекались — как будто они пытались начать разговор, но слова застревали в горле. Наконец Илья с трудом оторвался от тишины и заговорил первым. — Я знаю, почему он ко мне так относится, — проговорил он тихо, и в его голосе дрогнула боль. — Всё потому что я перешёл к нему из другой школы. До четырнадцати лет я тренировался у другой тренерши. Она потом сказала, что уезжает и мне нужно искать новую школу. Выбор пал на клуб Шварца, и с того времени он стал моим тренером. Тогда он кричал на меня, ругал за любую ошибку или без повода, иногда даже руку поднимал, но жаловаться на него я не мог, не поверили бы. Он постоянно повторял: «Надо было тебе тогда поехать вслед за своей тренершей, может, тогда бы и результат был». — Илья замолчал, провёл рукой по лицу и смахнул слезу. — На первых соревнованиях, когда я выступал за его школу, я занял первое место. Я хотел первым делом поделиться радостью с мамой… Но потом пришёл Евгений Юрьевич и сказал, что она впала в кому. В тот момент в его глазах я увидел жалость и сочувствие, но не тепло. Я не знаю, получится ли когда-нибудь заслужить у него другое отношение, но точно не в этой жизни, — произнёс он и замолчал, глаза его блестели. Саша молчал. Он либо переваривал услышанное, либо не решался вмешаться, боясь оборвать воспоминание Виногорского, которое могло вот-вот перелиться в ещё более откровенную исповедь. — Это первая серьёзная травма за все четыре года, что я у него катаюсь, — продолжил Илья, голос его был хрупок. — Я понятия не имею, на что он способен, и боюсь этого. Дверь отворилась. На пороге появился тренер, держa в руках пакет с охлаждающим гелем; его взгляд бегло скользил по лицам ребят, будто проверял у каждого готовность к бою. — Виногорский, если что — напишешь мне, — бросил он и ушёл, оставив за собой молчание, которое будто сдавливало грудь сильнее прежнего.

***

За окнами общежития царила кромешная ночь. Улица была погружена в сумрак, лишь один фонарь, расположенный напротив комнаты, разрезал тьму холодным кругом света. Илья лежал на кровати, уставившись на дверь: в коридоре слышались шаги, глухие и размеренные. Неожиданно дверь снова открылась и в проёме, освещённый слабым коридорным светом, возник силуэт тренера. Его лицо было серьёзно, движения — спокойны. — Виногорский, — тихо произнёс он, подойдя ближе к кровати. — Как нога? — Болит, — ответил Илья, стараясь не слышать дрожи в голосе, — но я завтра буду на льду. — Нет. Никаких завтра, — отрезал тренер, в голосе слышался властный, не подлежащий обсуждению тон. — Я тебе ещё днём сказал: никуда ты не пойдёшь. — Евгений Юрьевич, но… — попытался возразить Илья, но слова у него застряли. — Никаких «но», — снова перебил тренер. — Мне на чемпионате Европы нужен здоровый фигурист. — Он протянул охлаждающий пакет и отступил к двери, но перед тем как выйти, добавил. — Спокойной ночи. Дверь захлопнулась, и комната вновь погрузилась в полумрак. Тяжесть последних слов висела в воздухе, и Илья остался один со своей болью, со страхом и надеждой, что, может быть, когда-нибудь всё изменится.