Паническое катание

Два дня для Ильи растянулись мучительно и бесцельно. Он не выходил на лед, не тренировался и не бегал — просто лежал в комнате, глаза уставились в потолок, а мысли пусто бродили. Телесная усталость и моральная апатия давили сильнее, чем когда-либо, и только на третий день он с трудом поднялся с кровати и с самого утра направился на стадион. Головокружение настигало его от голода — он не ел уже вторые сутки, но это не остановило: он поставил себе минимальную цель — пробежать хотя бы два километра — и упорно двигался вперед. К удивлению, нога почти не болела, и бег дался гораздо легче, чем он ожидал. Уже после, он вернулся в общежитие, чтобы взвеситься. В зале уже был тренер, который явно чем-то недоволен. — Даже не опоздал, — услышал он сухую фразу Шварца. — Бегом на весы. Младший сглотнул ком в горле и послушно стал на прибор. Электронное табло безжалостно высветило цифры: «69.400.» — И как ты с таким весом планируешь прыгать? — взорвался Евгений. — Мне это надоело. Либо до завтра скидываешь ещё полкило, мне без разницы как, либо забудь про отбор. А теперь уйди, чтобы я тебя не видел! Слова тренера ранили глубже, чем любой удар. У Ильи на глазах выступили слёзы; он бросился из зала и, не задерживаясь, спустился на ледовую арену. Там он нашёл свои забытые пару дней назад коньки, шнурки содрогались в холодном свете и он шёл по инерции, как будто на автомате. — Виногорский! — прогремел голос тренера, подъехав к нему на коньках. — Ты хоть раз можешь сделать нормальный выход?! Почему у тебя ошибки?! Это моя мечта или твоя?! — Он схватил мальчика за рыжие кудри и, не щадя, отпустил, отталкивая от себя. Тот рухнул на лёд, ударившись коленями. — Ещё раз, полностью, с чистым выездом, понял?!

***

Тренировка была изнурительной. Ноги горели от падений, мышцы ныли, но Илья не пропускал вечерних пробежек, даже в таких случаях. На одном из кругов в голове снова зазвучали слова тренера: «жирный», «уродливый», «тяжёлый». Они эхом катились по сознанию и глушили дыхание. Внезапно всё потемнело: воздух словно исчез, ноги подкосились. Он запнулся и несколько раз перевалился через себя, пока не свалился в придорожный куст. Встать не удалось — руки дрожали и кровоточили, голос пропал. Паника сковала разум: он не чувствовал ни тела, ни мыслей, только пустоту. Двадцать минут тянулись как вечность; левая нога, недавно пострадавшая, нестерпимо болела, при каждом движении раздавался хруст. Единственное, на что у него хватило сил — это набрать номер соседа. Коротко объяснив, что случилось, он облегчённо выдохнул и, опершись на мокрую от недавнего дождя землю, прикрыл глаза. 

***

Илья открыл глаза от резкого, знакомого запаха спирта — горьковатая нота стояла в воздухе и словно тянула его обратно в реальность. Над ним суетилась медсестра: её движения были быстрыми и уверенными, она говорила что‑то утешающим тоном и старалась привести мальчика в чувство. — Божечки, живой! — воскликнула она, помогая осторожно сесть. Ее голос дрожал от облегчения. — Илья, что с тобой произошло? Ты так побледнел… — Он на мгновение замялся, рот словно засох, но проглотил ком в горле и выдавил из себя слова. Голос звучал хрипло и в тот же момент очень честно. — Я… бегал, — начал он, стараясь не смотреть прямо в глаза медсестры. — У меня была паническая атака, я потерял сознание и свалился в кусты. Левая нога снова болит… пожалуйста, только не говорите Евгению Юрьевичу, — обратился тот умоляюще, с надеждой, что из этой комнаты слова до тренера не долетят. Медсестра на секунду убрала руку с его плеча и внимательно изучила выражение лица подростка. В её взгляде появилось беспокойство, она вздохнула и произнесла слова, которые обрушились на мальчишку как холодная волна.  — Илья, я понимаю, как тебе страшно, но у тебя перелом. Слово «перелом» повисло в воздухе и тут же стало эхом в голове — «перелом, перелом, перелом». Оно повторялось снова и снова, размывая всё вокруг. Внутри всё сжалось, в груди появилось горячее, беспокойное чувство. — Нет, нет, нет… — глаза его забегали, дыхание учащалось. — Не может быть! — прошептал он, словно пытался отогнать реальность силой мысли. Медсестра попыталась успокоить его, но выходило так себе.  — Я не стану никому докладывать, если ты сам не захочешь. Но знать, что есть перелом и помочь его вылечить — моя обязанность, а сообщить тренеру — твоя. Пока же я могу сделать для тебя только одно: зафиксировать ногу и обработать раны. Взгляд Ильи перемещался: сначала на руку медсестры, на полоски тейпа, затем на её спокойное лицо. От любого прикосновения, нога тревожно пульсировала; каждое движение заставляло по коже пробегать холод. Но мысль о том, что тренер узнает и устроит разнос, оказывалась сильнее страха. — Давайте, — сжато сказал он, — делайте. Только не говорите тренеру, пожалуйста… — его голос дрожал от усталости и боли, в каждой фразе слышалось умоляющее «не выдавайте меня». Илья стиснул зубы и терпел: ему казалось хуже выносить не боль, а признание собственной слабости и возможный конец мечты о тренировках.

***

— Виногорский, давай, короткую программу, потом произвольную, — позвал его на лед Шварц. Нога всё ещё пульсировала, отдавая болезненными прострелами в икру и колено, но вокруг этого было мало кто внимателен: тренер требовал, и это требование было важнее любых телесных ощущений, особенно для Ильи. Как только зазвучала знакомая музыка, тревога и лишние мысли рассеялись, будто их не было вовсе. В голове остались лишь фигуры элементов, четкие счёты и выверенные переходы. Он шел по программе машинально и сосредоточенно, будто тело выполняло команды разума само по себе — руки, корпус, пятки коньков, идеальные выходы и набранные скорости. Боль была — но она как будто отступала за грань восприятия, заглушенная адреналином и желанием не подвести команду. Подошёл момент последнего элемента короткой программы: Тройной аксель. Он почувствовал, как нарастает вращение, как корпус напряжённо тянется вверх, как свет вокруг сжимается в одну точку. Прыжок — мощный отрыв от льда, секунды полёта, иллюзия парения, и затем удар о холодную твёрдую поверхность. Это падение отозвалось резкой, пронзительной болью. Встать оказалось невозможно: нога будто отказывала, в суставах застыл огненный спазм, каждое движение вызывало новую волну боли, а в глазах вспыхнули звёздочки от очередного удара. — Виногорский, что случилось?! — голос тренера прорезал пространство, и к нему присоединились встревоженные крики товарищей. — Нога… — хрипло прошептал он, с трудом опираясь на руку Шварца. — Можно… заново? — в голосе прозвучало что-то умоляющее: он не хотел, чтобы все увидели его бессилие.  — Пошли в медпункт. Бегом. — Без лишних слов Женя помог ему доехать до борта, снять коньки и надеть на них защитные чехлы, а после, не раздумывая, подхватил Илью на руки и направился в сторону медицинского кабинета. — Светлана Павловна, посмотрите Виногорского, пожалуйста, — обратился Женя к дежурной медицинской сестре, открывая дверь в процедурную. В комнате воцарилась тишина, которую нарушали лишь шаги и приглушённое дыхание. Две пары глаз уставились на фигуриста одновременно, полные беспокойства и вопросов. — Илья, ты ничего не сказал? — болезненная смесь упрёка и тревоги прозвучала в голосе медработницы.  — Я ногу сломал… — слова вышли поспешно, отрывисто, будто он пытался заглушить собственное волнение. — Но я могу тренироваться, честно! — добавил он, в отчаянной надежде.  — Не можешь, — прозвучало из уст тренера мягко, но непреклонно. — Вечером поедем в травмпункт, гипс наложат. Ты ведь понимаешь, это не игрушки.

***

Слезы катились по щекам Ильи, а тихие всхлипы разрывали тишину комнаты, которая давила на мальчишку невидимыми руками. Мысли сжирали его изнутри, отражаюсь колкими фразами тренера. «Недостаточно.» «Переделываем из-за Виногорского.» «Ты выехать не можешь чисто потому что жирный» и прочее. В конце концов он не выдержал этой боли, что сдавливала грудь и достал лезвие, которое давно пылилось на дне ящика, пока в голове лишь назойливые фразы о том, какой он ужасный.  Мальчишка приспустил шорты, тазовые косточки были покрыты многочисленными белыми полосочками, каждая отдавала болью. Схватившись за лезвие, он чиркнул один раз, второй, пятый, восьмой… Косточки покрывались тонкими и маленькими каплями крови. Внезапно, дверь комнаты открылась, а на пороге стоял тренер, ошеломленно смотрящий на эту картину.  — Виногорский, что, мать твою, происходит?!