Паническое катание

— Виногорский, что, мать твою, здесь происходит?! — рявкнул Шварц, и его голос, резкий, как взмах кнутом, разрезал густую тишину комнаты. Мальчик вскинул голову, в ладони всё ещё дрожало лезвие, а глаза — заполненные слезами и страхом — смотрели на тренера из-под тяжёлых ресниц. Слёзы размазывали изображение на лице, и от нервного дрожания пальцев по коже побежали свежие порезы: тонкие, но кровоточащие дорожки, которые натужно мерцали на свету. Шварц не стал ждать объяснений. Лезвие выскользнуло из тугой ладони мальчика, и тренер быстрыми уверенными движениями отнял опасный предмет, сжимая его так, чтобы больше нельзя было причинить вред себе или мальчишке. Затем, он развернулся и быстрыми шагами проследовал за аптечкой, чтобы остановить кровь на порезах младшего. Но когда он вернулся, чтобы обработать раны, Ильи уже не было в комнате. Вместо него доносились хриплые всхлипы из ванны. Сердце тренера сжалось.  — Открой дверь, — сказал он тише, пытаясь смягчить тон, но в ответ — только гробовая, давящая тишина. Он сделал шаг назад, чтобы собрать мысли, затем встал обратно и голос его снова зазвучал уже с явной нарастающей тревогой. — Я тебе ещё раз говорю, открой дверь! Но тишина не уступала, словно сама стена поглотила слова. Шварц почувствовал, как по спине пробежала волна раздражения, и он сорвался на крик — не от злости ради, а от страха и беспомощности. Ручка двери заскрипела под его пальцами, он ухватился за неё и начал дергать, пытаясь вырвать. — Виногорский, — выпалил он сквозь сжатые зубы, — либо ты открываешь, либо я с силой выламываю дверь. У тебя минута на раздумья. — В ответ гробовое молчание. Тренер не выдержал и оперся ногой на дверь. С дерева сорвался звук трения, затем по петлям пробежал скрип, и дверь, упираясь, начала ходить ходуном. С каждым толчком она поддавалась всё больше; наконец замок сдался, и тяжелая дверь прогнулась, открывая проход и впуская Евгения внутрь. Илья сидел, полностью забившись в тугой угол между старой стиральной машинкой и голой стеной. Маленькое тело словно уменьшилось до размеров тряпичной куклы: плечи поджимались, колени прижаты к груди, руки обвивали ноги, а голова опущена так низко, что он уткнулся лицом почти в колени. Он дрожал — то ли от наваливающейся волны слёз, то ли от пронизывающего холода. Глаза были опухшие от плача, лицо бледное, а по щекам блестели свежие следы слёз. Евгений медленно приблизился, не делая резких движений, чтобы не испугать мальчишку ещё больше. Он присел рядом и прижал мальчишку к себе так, чтобы тот уткнулся носом в его шею. — Всё хорошо, я рядом, — произнёс он тихо.— Нужно обработать раны и ехать в травмпункт, у меня мало времени. Вставай. Мальчик не сразу ответил, и Шварц, понимая, что лучше действовать решительно, мягко отшатнулся, поддерживая Илью под локти и помогая подняться. После, он перевёл его на кровать. Когда младший приподнял рубашку, пред глазами тренера предстала картина, которая одновременно заинтересовала и ужаснула: на коже виднелись пятна засохшие крови — следы старых повреждений — и поверх них — свежие красные полосы, которые отсвечивали на фоне бледной кожи. Шварц достал из аптечки небольшой кусочек ваты и смочил его хлоргексидином. Аккуратно, но уверенно он начал обрабатывать порезы, что красовались на хрупком теле. Илья выдерживал это молча, губы его дрожали, а по глазам всё ещё медленно катились слёзы, которые никак не хотели прекращаться.  Когда кровь перестала течь, оставив лишь заметные полосы и пятна, тренер облегчённо выдохнул. Он аккуратно свернул использованную вату, закрыл аптечку, проглядел ещё раз состояние мальчика и, почти автоматически, направился к двери.  — Переодевайся, — сказал он напоследок, — и в травмпункт поедем. — Евгений Юрьевич, да я буду тренироваться, всё нормально. — упрямо отвечал Илья. — Ты реально русский язык не понимаешь или тупым притворяешься? — Эта фраза взбесила тренера и голос его заискрился колкостью. — Повторяю для особо одарённых: мы едем в травмпункт, накладывать тебе гипс. Не дожидаясь возражений, он вышел из комнаты, хлопнув дверью настолько громко, что звук отозвался в коридоре гулким эхом.

***

— Я буду ждать в коридоре, — отозвался он спокойным голосом и вышел из процедурного кабинета, оставив врача один на один с Ильей. Тот долго всматривался в рентгеновский снимок: свечение монитора выделяло контуры кости, тонкие линии трещин и асимметрии, которые мгновенно говорили специалисту, насколько серьёзна травма. Он прикидывал про себя объем работы — время на постановку диагноза, манипуляции по обезболиванию, подготовку и саму процедуру наложения гипса, да ещё и последующие рекомендации по восстановлению. Младший, не теряя ни минуты и стараясь заглушить тревогу, робко вмешался, его голос звучал спешно и надеждой: — Слушайте, а на снимке сильно видно, что перелом? И если гипс всё-таки придётся накладывать, сколько примерно будет длиться восстановление? — На снимке перелом заметен. По моим оценкам, придётся так ходить примерно месяца два. Это средняя оценка: у молодых людей кость обычно срастается быстрее, но многое зависит от характера перелома и того, правильно ли будет соблюдён режим. А что ты хотел? — он добавил с деликатной долей интереса. Илья напрягся, в его голосе слышался страх и надежда одновременно: — Может, сказать, что это просто сильный ушиб и всё пройдёт через недельку? Через две недели отборочные на Европу, я никак не могу пропустить. — Фигурист?  — Верно. — Илья качнул головой. — Слушай, при таком повреждении никакие отборочные тебе не светят. Я ничем не могу тебе помочь в этом плане. Врач взял листок для заметок, написал на нём несколько цифр, аккуратно сложил бумагу и протянул её Илье. На листке было аккуратно выведено: «30.000». — Это номер моего знакомого врача, — пояснил он с лёгкой улыбкой — Он занимается сложными случаями и иногда берёт на себя экстренные консультации. Эти слова заставили Илью задуматься — в голове смешались надежда и сомнение, но голос его прозвучал решительно: — Хорошо. Спасибо. Я к нему тогда завтра с утра приду. Наложим гипс и начнём лечиться. — Всего хорошего, — ответил врач, чуть кивнув. — Я передам ему. Выйдя в коридор, Виногорский сразу наткнулся на тренера, что сидел у двери. Тот помог ему дойти до машины и залезть в нее. — Что сказали? — спросил тот, усаживаясь за руль и заводя мотор. В его голосе не было ни упрёка, ни паники — только желание понять ситуацию. — Сказали, что сильный ушиб, — соврал он, сжав зубы от бессильной тревоги. — И завтра еще раз надо подъехать. — Тренер молча кивнул, лицо его стало серьёзным; по дороге ни один из них не произнёс больше слов.

***

На улице стояла непроглядная ночь, и только редкие фонари дробили темноту тусклыми пятнами. Илья тихо спускался по ступеням на первый этаж: шаги были неровные, он спотыкался и чуть хромал, а на плече тяжело барахталась сумка с коньками. Холодный воздух проникал в легкие, но в груди жгла надежда — нужно тренироваться. Подойдя к арене, он немного поколебался, затем потянул за стеклянную дверь. Она с легким скрипом поддалась и на мгновение Илья чуть не вскрикнул от радости. Перед ним открылся пустой стадион, где лед ровной гладью простирался под сводами. Он  быстро забрался в самый дальний угол трибун и присел, чтобы переобуться. Напряжение в ногах ощущалось до дрожи, но желание кататься перевешивало. Стоять на левой ноге давалось ему неимоверно тяжело: боль и неуверенность проявлялись в каждом движении, однако запрет тренироваться от тренера не стал для него аргументом. Как говорится: «запретный плод сладок»  Илья надел наушники и прикрыл их повязкой, чтобы те не выпали. Музыка ударила в уши, и он поехал. Прыжки сначала получались идеально: разгон, взмах рук, взлет — мгновения полета дарили свободу. Но приземления выходили прям противоположные: грубые, «грязные», с неуверенной постановкой ноги и скользящими движениями. Он не сдавался. Отряхивая с себя снег после падений, Илья снова и снова повторял элементы, исправлял ошибки, пытался держать центр тяжести, перебрасывал нагрузку на правую ногу, чтобы хоть как-то разгрузить больную левую. Это было непросто: мышцы сопротивлялись, равновесие давало сбои, но настойчивость медленно, но верно шлифовала технику. Падения чередовались с удачными попытками; постепенно он стал чувствовать лед и тело получше. Однако спустя несколько часов неприятные ощущения усилились: левая нога начала адски гореть. От усталости и боли Илья вынужден был сойти со льда. Сев на трибуны, он принялся переобуваться, аккуратно складывая снаряжение в сумку, когда вдруг почувствовал тяжесть на плечах — две большие ладони опустились ему на плечи и сжали их. — А ты принципиально меня не слушаешь? — тихо прошептал чей‑то голос рядом. Илья вздрогнул, быстро повернул голову и увидел стоявшего там тренера. Сердце сжалось от удивления. — Евгений Юрьевич! — выпалил он, не скрывая смущения и изумления. — А вы как… — Ты забыл закрыть дверь, ведущую на арену. — Перебил его старший.  — Пожалуйста, простите! Я правда хотел потренироваться, но... — Я понял тебя, Илья. — мужчина улыбнулся, но голос оставался твердым. — Иди спать. Завтра жду тебя на ОФП. Младший замер. «Илья» — прозвучало от тренера впервые за все четыре года, и это было словно награда и признание одновременно. Сердце учащенно забилось. Собрав сумку, он молча поднялся, не решаясь говорить больше, и моментально покинул помещение.