Паническое катание

— Виногорский, резче, резче! — кричал тренер, наблюдая за раскаткой. Его голос режущим кинжалом врезался в ледяной воздух катка, не давая расслабиться ни на секунду. — Послезавтра чемпионат, ты как ехать-то собрался?! — Евгений Юрьевич, — обратился к нему Костя, подъехав к борту. Он смотрел не столько приветливо, сколько задумчиво, словно подбирая слова, и на лбу у него собирались мелкие морщины. — А вот если один фигурист не сможет поехать… хмм… — он умолк, склонил брови, прибавив театральной паузы. — Допустим, избили. Он снимается с соревнований? — Тренер резко оторвал взгляд от Ильи и уставился на него с явным раздражением. — Леденеев, ты дебил? Конечно снимается. — Он направил взгляд к льду. — Так, ребята, теперь прогон: сначала короткая, затем произвольная. Илья, ты первый… Программа, которую тренер постепенно шлифовал на протяжении всего его восстановления, казалась трепетным замыслом мастера. Каждый элемент был выверен, связки и прыжки, дорожки, перекаты — всё складывалось в едва уловимую гармонию, будто строгий ритм музыки, который нельзя нарушать. Илья ощущал прилив тихой гордости: наконец-то его тело слушалось, а движения становились точными. Казалось, ничто не способно разрушить эту аккуратно слаженную картину.

***

Стук повторился, увеличившись и становясь настойчивее. Открыв дверь, Илья недовольно приподнял голову, собираясь отозваться — и в тот же момент в животе пронзительно ударило. Он не успел произнести ни слова, как получил удар под дых. Мир вокруг растаял на мгновение: боль обожгла дыхание, он скрючившись, захромал и рухнул на пол. Дверь захлопнулась, и в комнату ввалился Костя. Он не тянул с расправой — ярость била в нём как искра. Подбежав, он без сожаления набросился на Илью, кулаки летели хаотично, не пытаясь сохранять какой-то образный ритм — это была слепая, звериная ярость. Каждый удар звучал тугим глухим стуком по телу. Когда тот попытался подняться, Костя валил его обратно на пол и начинал душить, сжимая шею, как будто хотел выдавить из него последнюю уверенность. — Подонок, ненавижу тебя! — сквозь зубы шипел тот, продолжая наносить удары. Сил сопротивляться почти не было: удары сбивали его с ног. — Отпусти! — подросток задыхался, голос проваливался в хрип. Сил сопротивляться почти не осталось: каждое движение стоило колоссальных усилий, мышцы подводили, голова кружилась. Он из последних сил попытался оттолкнуть обидчика, но вместо облегчения получал новый шквал ударов — по спине, по плечам, по рёбрам. Костя не давал передышки: безмолвно и беспощадно доводил расправу до предела, словно отрабатывал давно назревшую ярость. Илья, опираясь на холодную стену, медленно пополз в угол комнаты. Там, уже почти не в силах стоять, он оказался беспомощным. Костя приставил ногу и стал беспорядочно бить ногами — по корпусу, по лицу, по всему, что попадалось под удар. Удары были резкие, злые, лишённые жалости; казалось, что в них сосредоточена вся злоба, накопившаяся за недели и месяцы. Каждый новый толчок гасил последние искры сознания. Когда голос в голове едва слышался, а мир вокруг растекался в тёмные пятна, Костя наклонился к нему, схватил за воротник и потянул вверх. Последний сильный удар в скулу оглушил окончательно. Он плюнул прямо в измученное лицо и бросил мальчишку на то же место, где тот и упал без движения. На часть секунды застыла тишина — а затем, покидая комнату, Костя спокойно бросил финальную гадкую фразу: — Запомни, что никакие игры тебе не светят. Сознание помутнело. Сначала мир стал размытым, потом исчезло всё — осталась только бездушная, плотная тьма.

***

— Твою мать… — тренер выдохнул сквозь стиснутые зубы, глядя на покалеченного мальчишку. В комнате стояла тяжёлая, давящая тишина. Илья всё ещё лежал без сознания, лицо и открытые участки кожи покрывались синими и пурпурными пятнами, отек расплывался по щекам, губы были разодраны. Тренер аккуратно, словно с хрупким грузом, подхватил его на руки и понёс в тренерскую. Каждый шаг казался вечностью: сердце стучало в висках, мысли путались. Он положил мальчика на мягкое кресло, быстро проверил дыхание и попытался привести его в чувство. Дрожащей рукой тренер поднес нашатырь к носу — едкая вонь разбудила Илью: он резко вздрогнул, глаза медленно открылись, в них метался страх. — Не трогай меня, пожалуйста… — прошептал тот, закрываясь руками от нового удара. — Тише, тише, — мягко, хотя и с явной твердостью произнёс тренер, усаживаясь рядом и кладя руку на плечо, чтобы успокоить. — Всё в порядке, ты в безопасности. Скажи, как себя чувствуешь? Илья молча смотрел на ладони, а затем медленно пробормотал: — Болит. Всё болит. — Его голос был хриплым, слова рвались; он переводил взгляд на руки, покрытые тёмными синяками, словно боялся увидеть ещё что‑то страшнее. — Кто это сделал? — спросил он твёрдо, без паники, но так, чтобы мальчик не мог уйти от ответа. Илья на мгновение замер, отводя глаза в пустоту, будто пытаясь собрать последние осколки памяти. Его губы тихо вымолвили одно слово: — Леденеев. — Слово прозвучало без эмоций, но в нём было всё — обида, страх и беспомощность. Затем он вновь уткнулся взглядом в пол, не в силах или не желая больше ничего говорить.

***

Утро в общежитии началось с привычного взвешивания; на него пришли все фигуристы, даже те, кто не поедет на Европу. В комнате стояла деловитая суета: разговоры, смех, стуки босых ног по ламинату. Тренер собрал всех вокруг и суровым голосом дал распоряжения. — Так, меня внимательно слушаем, — произнёс он. — Вечером у нас самолёт. Жду Илью и Сашу в час у тренерской, полностью собранными и готовыми. — А я? Почему я не еду? Я же прошёл! — послышался голос Кости из толпы. — Я снял тебя за твою выходку. Правила это допускают. — ответил тренер кротко и холодно — Сука! — с яростью выругался он и, не задумываясь, толкнул Илью на пол, прижимая грудью и душа обеими руками. Евгений был начеку; он тотчас же заломил Косте руки и тихо, так что слышал только тот, шепнул в ухо: — Ещё одна такая выходка — и твоя карьера будет похоронена. — Затем он отпустил Леднеева и помог подняться Илье, уводя его прочь.

***

В аэропорту парень внезапно почувствовал сильную тошноту и бросился в туалет. Изо рта вышли не привычные остатки еды, а тёмные сгустки крови. Он быстро вытер рот, привёл себя в порядок и вернулся к тренеру и Саше, стараясь не выдавать паники. — Что случилось? — поинтересовался Евгений. — Всё в порядке, — соврал Илья, садясь за стол. Внутри груди что‑то липло и давило, но он попытался списать это простым: «Может, это от волнения? Да, да, точно — от волнения». — Иль‑я‑я‑я? — Мальчишка лежал в кровати, бездумно рассматривая потолок. — М‑м? — прошептал в ответ тот. — Всё будет хорошо, — сказал тренер, ложась рядом, зарываясь под одеяло и приобнимая за талию. — Мы всё отработали сотни раз, не переживай. — Побудь со мной, пожалуйста, — умолял Илья, впиваясь носом в грудь и смахивая слезу. — Хорошо, — улыбнулся Евгений и прижимал его ближе. В этот момент ничто не могло нарушить созданную ими идиллию. По крайней мере, до начала чемпионата.

***

Разминка, лед, и вот — выход на арену. Весь прокат шел по отработанному плану, но Илья был рассеян: взгляд блуждал, движения порой казались ватными. — Виногорский, посмотри на меня. Что с тобой? — Всё… хорошо, — выдавил он, готовясь стартовать. «Ilya Vinogorsky is invited to the ice. Russian Federation». Музыка захватила его, он въехал в программу. Всё шло по плану, и кульминацией должен был стать тройной риттбергер. Прыжок, мгновение парения — и вдруг тёмнота. Резкая боль в затылке, и железный холод ужаса: снова тошнота, и на кристальный лёд расплёскивается кровь. Он не слышит голосов, не слышит тренера, не слышит никаких звуков, кроме гула крови в ушах.

***

Границы иностранной больницы казались давящими и чужими. Придя в себя, он увидел возле койки тренера, уткнувшегося в колени и сжавшего ладони до белых костяшек. — Же‑е‑е‑нь… — тихо позвал Илья. — Рак лёгких. Четвёртая стадия. — Евгений поднял заплаканные глаза и продолжил. — Уже слишком поздно. Я потеряю тебя. — Всё будет хорошо, не волнуйся.— Но в груди мальчишки всё сжималось, слова не спасали и не придавали веры. — Не будет, Илья, не будет. Всю неделю, что Женя провёл в Англии, он ни на шаг не отходил от Ильи. Спал на неудобных стульях, помогал в уходе, добивался, чтобы медперсонал не выгонял его даже после отбоя. Он был рядом всегда: держал за руку, кормил, разговаривал шёпотом, вёл записи у аппаратов. В день, когда Саша выступал с произвольной программой, Евгений ненадолго ушёл в зал — затем поспешил обратно в больницу. Илья лежал с капельницей и множеством проводов, которые ещё удерживали его жизнь. Тренер склонился, тихо поцеловал его в губы и сел рядом. — Женя, ты… прости меня, — прошептал Илья. — За что мне тебя прощать? — ответил тот, голос дрожал. — За всё. За ошибки, за вес, за… — слова рвались. — Не переживай, я не злюсь, — попытался успокоить Евгений. — Жень… знай, что я люблю тебя. — слабым голосом произнес тот, а затем запрокинул голову, закрывая веки. Аппаратура продолжала равномерно пищать, пока вдруг звук не изменился — монотонный писк эхом заполнил комнату. Евгений закричал, позвал медперсонал, но те могли лишь констатировать гибель: мальчика не стало. Он больше никогда не услышит его живого смеха — тот светлый, заливной смех, который раньше расплывался по коридорам общежития и возвращал в жизнь даже самые тёмные утра. Он больше не увидит его на тренировках, где тот сосредоточенно оттачивал элементы и спорил с тренером. Не повторятся утренние ритуалы и обнимашки в тренерской, привычные жесты и мельчайшие, почти незаметные привычки, которые делали Илью человеком в их общей жизни. Единственное, что осталось от него здесь — память: целая тесная сеть воспоминаний о голосе, прикосновениях, пустых чашках в комнате, о том, как он стоял на льду, согнутый в ожидании музыки. И ещё — коньки, которые тренер аккуратно положил в шкаф, не трогая, будто это последний отпечаток присутствия; они лежат так, как после последнего чемпионата, покрытые тонкой пылью и неизменной тишиной, как немой упрёк и одновременно священная реликвия, хранящая всё, что осталось от Ильи.