Паническое катание

Дни сменялись по отработанному графику: проснуться, душ, попытка что‑то съесть на завтрак, контроль веса, ОФП, тренировки на льду, снова попытка поесть на ужин и отбой. Казалось, время сжималось до однообразной шахматной партии: каждый ход заранее предсказуем, каждая пауза — лишь подготовка к следующему принудительному действию. К концу первой недели усталость давила особенно тяжело: мышцы ныли, мысли путались, а тело требовало отдыха. Илья чувствовал, как что‑то внутри него скрипит и сдаётся — он едва сдерживал крик, но расслабляться было некогда. Через семь дней отбор на Чемпионат Европы, а дальше — лишь два пути: идти дальше, позволяя спорту заполнять всю жизнь до костей, или сойти с дистанции и попытаться вернуть себе обычное, человеческое существование. Мысль об этом жгла сильнее, чем усталость. Воскресенье выдалось тяжёлым: после очередной изматывающей тренировки Илья вернулся в комнату, рухнул на кровать и едва начал засыпать, когда в дверь раздался стук. Следом в комнату ввалился тренер, улыбаясь во все тридцать два зуба.  — Виногорский, — сухо начал он. — Пойдём прогуляемся? — За какие заслуги такое предложение? — проворчал Илья, не отрывая взгляда от телефона, выключая все будильники. Сон всё ещё прилипал к векам. — Просто так, — пожимая плечами, ответил тренер. — Ну что, пойдёшь? Илья промедлил, потом сел, потёр лицо ладонями и согласился: — Дайте мне десять минут собраться.

***

Путь до торгового центра занимал всего десять минут пешком или пять на машине, но тренер всё же усадил его в машину и сам сел за руль. Для Ильи это было отрывом от привычного круга — шум, свет витрин, другие люди, запахи еды. Он недовольно фыркал: — Ну и зачем вы сюда меня привели? — Младший бы явно недоволен тем, что его вырвали из объятий наступающего сна в шумное место.  — Прогуляемся, пройдёмся по магазинам, поедим и вернёмся, — мягко ответил тренер, взяв его за руку и ведя по этажам между бутиками. Казалось, сам факт простого прикосновения согревал обоих особым теплом. В одном из магазинов Илья увлёкся книгами. Он стоял у стеллажа, потерянный в мыслях, и вдруг поднял с полки томик, который ему приглянулся. Не дождавшись, пока он подойдёт к кассе, тренер тихо подошёл, взял книгу из его рук и сам подошёл к продавщице, чтобы оформить покупку. Илья застыл в ступоре, а книга и чек неожиданно снова оказались у него. — Эм… спасибо, — пробормотал он, смущённо принимая подарок. Тренер лишь махнул рукой. — Считай, это просто подарок. Время уже восемь, пора возвращаться.  На обратном пути Илья шёл молча, но шаги стали легче. Небольшой перерыв, человек, который проявил к нему внимание — этого оказалось достаточно, чтобы расшевелить тихо застывшую в душе надежду.

***

Новая неделя вернулась к прежнему режиму: лёд, зал, повторения, напряжение. День и ночь он проводил, выкладываясь на максимум; каждый прыжок требовал полной отдачи, каждое приземление — идеальной координации. И вот суббота — предпоследний день перед стартом. Во время одного из прыжков Илья совершил всё верно: сильный отталкивающий толчок, воздух, тело словно скользило по невидимой опоре, и идеальное приземление. Но вместо облегчения — кромешная темнота, будто кто‑то выключил свет в голове. Сначала он ничего не понимал, слышал лишь голоса вокруг, отрывистые и беспокойные. — Илья! Что с тобой?! — кричал тренер. Но ответ не шёл: тело не слушалось, сознание мутнело. Через несколько минут туман рассеивается, и он, ухватившись за борт, подтягивается, опирается на ноги и возвращается к тренеру. — Можно попробовать ещё раз? — прошептал он, дрожа от внутреннего напряжения. — Посиди пока, через одного пойдёшь, — сухо отрезал тренер, помогая ему сойти со льда. Илья прошёл мимо, схватил стоявшую на столе бутылку с водой и сел на лавочку. Поднёся емкость к губам, он учуял резкий, непривычный запах — едкий, горьковатый. Сердце сжалось. Он осторожно подошёл к тренеру, который в это время внимательно наблюдал за другим фигуристом. — Евгений Юрьевич… — тихо начал он. — Бутылку никто не открывал? — Кажется, только Леденев к ней притрагивался, — не поднимая глаз, ответил тренер. Фамилия зазвучала в голове. Костя всегда относился к Илье холодно, завидовал и пытался всячески помешать на каждом углу. Однажды тот почти довёл дело до конца — подсыпал запрещённые препараты в еду, но именно в этот день Илья был не в состоянии выйти на ужин. С тех пор последняя неделя перед соревнованиями для Виногорского всегда была словно минное поле. — Там допинг. — Что? — Ошарашенно переспросил тренер.  — До‑пинг, — по слогам повторил он, словно пробуя слово на вкус. — и, похоже, Костя подсыпал его.  — Леденев, вышел в коридор, немедленно! — крикнул он, поворачиваясь к фигуристам. — А ты, Виногорский, иди на лёд, твоя очередь. Мысли путались, переплетаясь и возвращаясь к одним и тем же тревожным вопросам: «А что если…», «А что если упаду?», «А если сорву элементы?» — и каждый такой «а что если» отнимал силы ещё до выхода на лёд. Они врастали в сознание, раскалывали уверенность на мелкие осколки и подталкивали к вечной готовности защищаться от неравномерных порывов страха. Но стоило прозвучать треку — и всё исчезало. Музыка становилась единственной опорой: ритм задавал дыхание, мелодия — направление, и Илья, забывая обо всём, уезжал в свою зону, где существовали только прыжки, вращения и чистые приземления. На льду он был уверен: движения получались грациозными, приземления — чёткими, а тело слушалось как отточенный инструмент. Да, ему облегчили программу по просьбе тренера, но это значило, что не видать ему места на чемпионате. Перед тренером на официальных тренировках и показах Илья демонстрировал те элементы, которые были согласованы: аккуратно, по плану. А ночью, когда трибуны пустели, арена становилась его личным пространством, и тогда он отрабатывал сложные элементы в полном объёме — добавлял больше прыжков, пробовал комбинации, шлифовал технику. Он делал все, что Евгений Юрьевич бы не одобрил. — Да блять! — он дергал за ручку двери, казалось, уже в сотый раз, но ледовая арена была заперта. Вернувшись в комнату, Илья пытался заснуть, но сбитый режим не давал покоя. Тогда, он достал из тумбочки тетрадь с ручкой, включил тёплую лампу и начал записывать то, что наваливалось на ум. 

«Карие глаза пленят меня,

и тянут вниз, обременяя.

Сам он как свет в далеком мире, 

Ну, или в чужой квартире. 

И взгляд тех глаз — очаг в ночной метели,

Который путь мне освещал,

В какой то миг они пустели

И в каждом вздохе, в каждой цели

Своим теплом меня спасал.

В тишине обычного утра

Он — первая мысль, словно свет.

И смех его растопит гору смуты,

Его рука — мой твердый след.

В счастье простом и в бури днях

Я нахожу, что он — рассвет, 

Что тянет хрупкий мир наверх,

теряясь в грустных январях февралях. 

Глаза уже закрывались и Илья, выключив лампу, улегся на кровать и сразу же уснул. И лишь открытая тетрадка и стих в ней говорили о прошлой ночи и несказанных им словами. 

***

Утро началось резко: тренер ворвался с криком, требуя подъёма. Юноша, уткнувшись лицом в подушку, мечтал о продолжении сна, но через мгновение холодная вода хлынула по пижаме — Вашу мать! — выругался Илья, но с кровати встал. — Собирайтесь быстрее! — прозвучало требовательно — Я вас жду в зале, взвесимся и сразу тренироваться. Так что в чем-нибудь свободном приходите. Сначала офп, потом на лед. — Женя вышел из комнаты, а парни принялись собираться. Илья повернулся убрать тетрадь и обнаружил вместо нее записку от тренера: «Красиво пишешь!». Сердце охватила дрожь — стало ясно, что тренер не только видел тетрадь, но и разобрал чувства, которые в ней были.

***

Под конец дня руки тряслись нещадно. Мышцы жгли, колени едва держали, и каждое движение давалось с усилием. Илья добрался до комнаты и рухнул на кровать, мгновенно засыпая. Мысли о завтрашних соревнованиях вгоняли его в холодный ступор: казалось, что они съедят его целиком, и потому он старался не думать вовсе. Он знал наверняка: пройдёт хотя бы во второй тур. А дальше — пусть пока остаётся неизвестностью, которая и без того висела тяжёлой тенью. Когда младший спал, в комнату тихо зашёл тренер, вернув тетрадку с крошечными пометками на полях. Он замер у кровати, глядя на юношу. Несколько кудрявых прядей прилипли ко лбу, и Илья лежал, сжавшись, словно тёплый маленький котёнок, ещё не готовый к суровости большого мира. Тренеру внезапно захотелось прижать этого хрупкого ребёнка к себе и не отпускать. Это чувство оставалось с ним на миг дольше, чем позволяла профессиональная строгость.

***

Утро выдалось тяжёлым. Илья с трудом раскрыл глаза, пошёл в душ, затем — в зал для взвешивания. Весы показали: «59.600». — Виногорский, ты слишком быстро сбрасываешь вес, — отрезал тренер. — Костюм, может, и поправим, но за твоё здоровье я волнуюсь. Поешь и будем выезжать. Следующий. Он спустился в столовую без аппетита. До сих пор ощущая себя «жирным», он продолжал бороться с желанием есть: стремление похудеть было сильнее привычки. Выпив сладкий чай, Илья вернулся в зал и там уже стояли ещё трое фигуристов. Встав рядом, он слушал указания тренера. — Сейчас шесть, выезжаем в половину восьмого. У вас полтора часа, чтобы доделать дела и привести волосы в порядок. Костюмы привезут в семь, я их подготовлю. Потом садимся в микроавтобус и едем в зал. Вы выступаете в одиннадцать короткой программой. Разминка начнётся в девять. Ну и плюс-минус в час или два вы будете свободны. Всё, можете идти. — Тренер хлопнул в ладони, и ребята молча разошлись. В микроавтобусе он держал сумку в коленях, перед ним аккуратно повис костюм для выступления. Нога была закутана в несколько слоев — тейп, бандаж, наколенник — но это не облегчало нервного напряжения: руки продолжали дрожать. За окном сгущались тёмные тучи; город готовился к дождю, и воздух становился влажным и тяжёлым. На месте всё происходило стремительно: зал кишел такими же напряжёнными лицами, как у него самого. Тренер вышел к ним с вешалками, раздавая костюмы и указания.  — До разминки полчаса, — коротко сказал он. — Переодевайтесь, причешитесь, через мгновение встречу вас и провожу на лёд. Костюмы пока оставлю у себя.

***

До выхода оставались считанные минуты. Илья чувствовал, как стресс сжимает грудь, но пытался не показывать этого, хотя тренер видел всё до мельчайших подробностей. «На лёд приглашается Илья Виногорский». — Давай, Виногорский, я в тебя верю. — прошептал Шварц вслед фигуристу и музыка из колонок залила арену. Первый элемент — каскад: тройной и двойной тулуп — Илья выполнил идеально, будто вправил разум в режим механики. Нога болела, но боль исчезала в ритме мыслей о чистом прокате. Четверной сальхов прошёл так же уверенно, хотя Евгений, стоящий за бортом, морщился, не одобряя некоторую импровизацию. Оставался тройной аксель. Илья вошёл в прыжок, и лед принял его приземление без скрипа: чисто и уверенно. Затем вращения, переходы, красивые шаги и шедевральные повороты — он отдал программе всего себя. Финал. Он остановился, глубоко вдохнул. В зале раздались аплодисменты. Илья улыбнулся и помахал зрителям, поехал к тренеру. — Я бы прямо здесь тебя убил, — прошипел старший, выводя мальчишку в зону kiss&cry — 98,75, — прошептал Илья, не веря глазам. — Первый, поздравляю, — сказал тренер, обняв его за плечи и улыбнувшись сам.

***

— У вас есть десять минут, чтобы собраться, — пригрозил он. — Всех жду в микроавтобусе, уяснили? Илья отошёл от компании и направился в туалет. В голове грохотал один и тот же голос: «98,75, ты недостоин этого!» — он звучал яростно, вгрызаясь в сознание, сжимая все внутри. Он стоял перед зеркалом, пытаясь унять пульс, — ужасающие мысли переплетались, создавая клетку для юноши. Победа оказалась громкой, но внутренний суд был ещё громче. Зеркало в туалете лишь подтверждало неладные шёпоты в его голове. В кармане командного костюма он случайно нащупал маленький канцелярский нож, который остался с прошлого сезона. Сердце забилось быстрее. Закрывшись в кабинке, он спустил кофту, обнажив левое плечо, и провёл лезвием несколько раз. Кровь разлилась по коже, и вместе с ней пришла — на короткую минуту — облегчённая пустота. Но через мгновение в коридоре кто-то стал настойчиво стучать. — Илья, открой! — долбил в дверь тренер, кулаками, не скрывая паники. Он спрятал нож в карман, надел кофту и вышел на встречу. — Чего вы панику разводите? — пытался он отстраниться, но голос дрожал. — Покажи плечи. — Глаза Ильи наполнились ужасом; он трясущимися руками вырывался, но старший крепко держал. Евгений резко стянул кофту — плечо оказалось в засохшей крови. — Сука, — выдохнул он, и без церемоний повел парня к транспорту, продолжая держать за предплечье, чтобы тот не убежал.

***

В тренерской, где жил, атмосфера отличалась от остального общежития: здесь было теплее, и даже воздух казался мягче. Тренер посадил фигуриста на кровать напротив своей и стал рыться в ящиках в поисках аптечки, не отводя напряжённого взгляда. — Илья, зачем? — спросил он спокойно, усаживаясь рядом. — Вы про… — проговорил тот сбивчиво. — Да, — отрезал Евгений, не требуя объяснений. — На душе легче становится. А это заживет, ай! — вскрикнул тот от боли, что пронзила плечо. Евгений молча продолжил, и через несколько минут кровь перестала блестеть, кожа посветлела, оставив лишь следы. — Я тебя отпускать обратно боюсь, мало ли что ты еще с собой сделаешь. Здесь ляжешь, а утром вместе поднимемся в зал, понял? — Мгм. — кивнул тот, вытаскивая из сумки телефон,  который казался тяжелее, чем обычно.

***

Ночь за окнами тренерской была неспокойна: поднялся ливень с грозой, и шум дождя не давал Илье даже дремать. Тренер же, по ощущениям, видел уже седьмой сон. Тогда, юноша отключил телефон от зарядки и стал листать его экран, пока случайная статья не привлекла внимания. «От психологических травм до физических: Что еще скрывает Евгений Шварц?» — и Илья, не в силах отвести взгляд, автоматически открыл вкладку.