О сибирских морозах, о змеях, о любви

Пока они добрались — сквозь валежник, чащу, путанные тропы и пыльную дорогу — до избы, Киврин так измучился, что едва ли не плакал, повиснув у Киры на руках. Время, которое он теперь ощущал, и потомком которого, как оказалось, был, давило на него мучительным грузом. Каждый шаг давался с трудом — ведь преодолевать чародею теперь нужно было не только пространство, но и бесконечное соединение временных узлов, пронзавших воздух, как стеклянные иглы.  Золотой змей, хоть и был аспидом проклятым во всех смыслах, всё-таки успел Киврину объяснить, что ощущения эти ненадолго — скоро организм привыкнет к новой силе, и пространство для него примет привычную форму. Возвращать видение игл можно будет по желанию, но этому приему еще следовало научиться. Впрочем, все эти увещевания не очень помогали от тянущей боли в висках, рези в глазах, ощущения оголенности каждого нерва и истерзанного обоняния, которыми Иван Степанович так истомился под вечер, что рухнул, не раздеваясь, на услужливо подставившую бок печь, из последних сил сдерживая болезненный стон. — Ванечка, чем тебе помочь? — отчаянно прошептала Кира, нависая над несчастным чародеем. Сомнений в преданности его у нее большего не осталось — такие мучения, что он теперь испытывал, действительно ни в какие сравнения с тем, чтобы терпеть ее выкрутасы, не шли. Киврин был вымотан — физически и морально. И она, глупая змеица самовлюбленная, умудрилась в эту череду злоключений добавить еще и свой скандал! — Прости меня пожалуйста за мой эгоизм, — прошептала она, мягко укладываясь рядом, но не решаясь коснуться, — тебе очень плохо?.. В ответ Киврин посмотрел на нее отчаянно-красными от слез глазами и лишь слабо простонал. — В молоко парное его надо, — хмыкнула высунувшаяся над их головами из-за печи Кикимора, — у него сейчас вся кожа как наждак шкуркой внутрь ощущается. Мерзопакостнейше! — А что, молоко поможет? — Кира взглянула на домашнюю нечисть, как на последний шанс спасения. — Всё как в былинах завещано! — хмыкнула маленькая женщина и свистнула куда-то под ноги, — истомившегося молодца надо в теплой водице или в молоке умыть! Ты ж Яга, у тебя что, чуйки нет на молодцов?! — Может, если б хотела его сожрать, была бы! — огрызнулась Кира, нависая над Кивриным, как древний страж над золотом. Кикимора лишь скривила рот, буркнула что-то гадкое, и вдруг, спрыгнув с печи, вытащила откуда-то из-под полы призвавшееся на свист корыто.  Простенькое такое, деревянное — в каком белье на речке полощут. Шепнула что-то в кулак, постучала мозолистой пяткой по полу — и корыто, затрясясь, выросло до размеров почти человеческой ванны. — Давай, скидывай его сюдой, — скомандовала Кикимора, кивая на Киврина, и щелкнула пальцами. В корыте волшебным образом, будто от бортов отойдя, уже плескалось, исходящееся паром, ароматное молоко. Кира покосилась на возлюбленного.  Сбрасывать его, несчастного и больного, прикрывавшего в полусне глаза, прямо с печки в молоко казалось одновременно сказочным и кощунственном. — Дай я хоть его раздену, — фыркнула Кира и потянулась к вороту его летней клетчатой рубашки. — Это без меня,— закатила глаза домашняя нечисть, — сил нет глядеть на эту гнусь, что почему-то «мужским телом» кличут! Сама разбирайся! Кира, впрочем, и не ждала компании — драматический монолог Кикиморы её мало интересовал. Осторожно, стараясь лишний раз не причинять неудобств, она расстегнула все пуговицы на пропитавшейся болезненным потом рубашке, оголив нервно взрывавшуюся мужскую грудь. Кожа на ней, бледная, с видимым у солнечного сплетения пересечением зеленоватых вен, покрытая россыпью трогательных веснушек, спускавшихся с плеч, ощущалась странно — над ней будто зависла невесомая магнитная плёнка, отталкивавшая любое лишнее движение и тянувшая кожу в абсолютно немагическом, а вполне физическом резонансе наверх, действительно, как колючий свитер. — Мой ты любитель математических алгоритмов, — шепнула Кира, проведя над кожей на безопасном расстоянии ласкающим, поглаживающим движением, — даже древняя магния на тебе выглядит, как эксперимент в физической лаборатории… Киврин поморщился, но глаза так и не отрыл. Вслед за рубашкой Кира расстегнула пуговицы на брюках, развязала шнурки ботинок, мягко, чтобы невзначай не ударить резинкой и так изболевшееся тело, стянула с любовника нижнее белье и носки. Она чувствовала себя будто настоящая Баба Яга, раздевавшая доброго молодца перед баней. Это было что-то интуитивное, что, как инстинкт, выливалось в руки, касавшиеся истерзанной мужской кожи. Ее мать, грозная ведьма, Вальпурга Серафимовна Шемаханская, занимавшая высокий пост в Государственном совете СССР и, в отличие от дочери, магию свою никакими глупостями вроде работы в удаленном НИИ и (преступление для ведьмы!) искренней любви к кому-то, кроме себя, не разбавляла, а потому звание «наследницы Бабы Яги» несла с высоко поднятой головой — настолько высоко, что даже Кире, женщине статной, приходилось на цыпочки вставать, чтоб в глаза ей посмотреть. А потому и действия все подобные — яговьи, с омовениями и балансом между мирами — дочери передала весьма наглядно, пока, конечно, у нее было время этим заниматься. Маленькая Кира, смущаясь, глядела, как Вальпурга бесцеремонно притаскивала в дом — впрочем, при имевшемся живом муже! — красивых юношей и проворачивала с ними подобные ритуалы. Нельзя было сказать, делала ли она их своими любовниками или просто «поедала» через ритуал, описанный в сказках как «накорми, напои, в баньке помой, спать уложи» силы молодых мужских душ, но, что с этими душами, в безвольное тело заточенными, делать, Кира с тех пор представляла на уровне заученного алгоритма. Она никогда не вспоминала об этом знании — ей было противно, — но теперь, когда безвольное тело её любимого человека сотрясалось от озноба из-за того, что силы его, потусторонние, не могли в этом самом бренном теле уместиться, ей почему-то показалось, что древний ритуал, подвластный ей по праву рождения, должен был облегчить положение. В конечном итоге, что есть Баба Яга? Проводница между мирами. Откусанные кусочки душ (и тел, как показывали древние легенды) — лишь небольшая плата за эту проводническую помощь. Так почему бы не попробовать ей теперь, хоть и не чистокровной Яге, к тому же, с всколыхнувшимися так странно способностями другой родственной — змеиной — ветки сделать своеобразный проход между «мирами» — то есть, научно говоря, измерениями — чтобы тело и силы чародея-временщика пришли в гармонию? — Вань, прости, — сочувственно шепнула Кира и, надавив, сбросила голого, покрытого испариной Киврина прямо в бадью с парным молоком. В воздух взметнулись белые ароматные брызги, чародей вскрикнул от неожиданности, раскрыл глаза, хотел было из последних сил выбраться из странного плена, но Кира, соскочив мгновенно — не хуже проворной Кикиморы — на пол, удержала его за плечи. — Не шевелись, все хорошо, — ласково сказала она, чувствуя, как успокаивается под её руками напряженная шея, как мерно начинает вздыматься грудь, до того сотрясаемая судорожными вздохами. Кожа Киврина, покрытая молочными каплями, ощущалась странно — будто выбивавшаяся сквозь бренный человеческий покров магическая материя пыталась найти форму, в которой ей удобно было бы существовать вне привычного измерения, и обращалась, выходя из пор, тысячью электрических импульсов. Касаться Ивана было болезненно — пальцы сводило судорогой, под ногтями горело, будто Кира пальцы в розетку сунула, но в сердце своем она, достойная наследница Бабы Яги, отчего-то четко понимала, что чем больше боли выходит на поверхность и утекает к ней, тем легче себя чувствует Иван Степанович. Она мерно, медленно гладила его по груди, по все еще напряженной шее, по поджарому животу, по слишком острым для мужского тела ключицам, по щекам, подернутым нездоровым румянцем, по седеющим волосам, за лето отросшим, а потому чуть волнящимся на загривке. Киврин — безвольный, усталый, одновременно горячий и продираемый ознобом — казался ей, наполненной внезапно ощущением родового знания, жрецом древних сил, таким же распростертым и разрываемым изнутри неведомой мощью, как маги прошлого, вступавшие в союз с чем-то необъяснимым.  Колдовство, выходившее с молоком из его кожи, электрическим облаком искрилось вокруг корыта, и Кира хотела было отогнать странные силы, чтобы не тревожили наконец успокоившегося под её руками чародея, но тот вдруг, приоткрыв глаза, поймал её руку. — Иди ко мне, — тихо сказал он, прижавшись губами к тонкому запястью, — мне холодно без тебя. Кира, растроганная, даже не дернулась от того, что поцелуй, приправленный магическим импульсом, больно обжег венку, тянувшуюся у нее под ладонью. Киврин, постепенно приходящий в себя, с усталой улыбкой наблюдал, как она вылезла из одежды, как поежилась от прокатившегося по избе вечернего сквозняка, как медленно погрузилась в корыто, увеличившееся, казалось, еще больше, и как болезненно поморщилась, врезавшись в вылетевший из мужской груди очередной всплеск непонятной магии. — Прости, больно? — забеспокоился он, заерзав у бортика, но Кира вдруг резко подалась к нему и, превозмогая неприятные ощущения, устроила голову у него на груди. — Терпимо, — шепнула она, ткнувшись в его шею, — тебе лучше?  — Намного, — просиял чародей, — уж не знаю, что за колдовское молоко в этом тазу, но эти нити вокруг… они больше не режут меня. Я их вижу, но будто могу теперь их выдерживать. Кира усмехнулась, сдувая с мужских ключиц скопление молочных капель. — Не в молоке дело, — она уже смелее провела носом по его кадыку, — я слегка покопалась в своей родовой магии и вытащила на свет полезные знания. — Это какие же? — Киврин лениво повернул голову и махнул губами по её виску. — Санаторный укрепляющий комплекс имени Бабы Яги! — фыркнула Кира с улыбкой, — в частности, молодца в баньке попарить и выпарить его телу путь к мирам, о которых душа уже знает. Видишь? И от меня, не божественной, в отличие от некоторых, тоже есть какой-то толк! Киврин вдруг медленно, но властно, подтянул её к себе, оборачиваясь боком в неудобном корыте так, что теперь они глядели прямо друг на друга. — Как по мне,  нет ничего более божественного, чем ты, моя любовь, — мягко шепнул он, ловя ее губы в невесомый, дразнящий поцелуй. Кира хихикнула, прикрыв глаза. — Помнится, когда мы только познакомились, ты спросил, нет ли у меня родственников в преисподней! Киврин обнял её крепче. — А ты не вспоминай проблему, оторвав её от контекста! Контекст и впрямь был значимый — первое дело, в котором Киврин допустил ошибку, и первая причина, из-за которой Кира потеряла контроль над собой. Тогда шел, кажется, лишь первый месяц их совместной работы, и два чародея, очевидно, рассмотревшие друг в друге нечто большее, чем пока еще сами понимали, были во всех смыслах слова на ножах. Кира ждала, пока идеальный во всем временщик, которого она за эту идеальность и взяла на пост заместителя директора, допустит ошибку — уж очень он надоел ей своим занудством и отвратительной привычкой вечно с ней спорить. Она, московская звезда, наевшаяся в юности унижений, старалась больше никогда не допускать в окружение людей, которые могли бы хоть в чем-то уязвить её самолюбие. А Киврин уязвлял — постоянно находил недочеты то в её работе с документами, то в скорости принятия её решений, то в банальной логике суждения по проводимым исследованиям. Самое мерзкое — все его замечания были абсолютно оправданы. Киврин же, находящийся на грани нервного истощения из-за свалившихся на него обязанностей и доведенный до предела упрямой молодой начальницей, ждал, когда эта самая начальница уже хоть в чем-то даст слабину. Его невероятно раздражала её привычка делать вид, что ничего не происходит и все идет по плану, когда на самом деле такого не было. Любое указание на её ошибку принималось с натянутым выражением лица, в котором читалось «да, именно таков был изначальный план». Эта её неспособность признать открыто свою некомпетентность в вопросах, где она и не должна была быть компетентной, постоянное стремление всем доказать, что она разбирается во всём лучше всех, её отвратительные заносчивость и стальная несгибаемость в вопросах, в которых нужно было проявить дипломатичность и мягкость, выводили его из себя. И вот, наконец, грянул гром: Маленькая погрешность, допущенная Кивриным в сведении годовых отчетов, произвела эффект, равный разорвавшейся бомбе — все присутствовавшие на ученом совете, в панике визжа, бросились в рассыпную, потому что всегда собранная, энергичная, стрессоустойчивая и разумная директор Шемаханская буквально озверела: пасть развернулась, демонстрируя змеиный атавизм в виде отделения нижней челюсти от черепа, ядовитые клыки задрали десну к самому носу, а и без того змеиные, чуть раскосные глаза растянулись до ушей и полыхнули смертоносным огнём. Киврин остался в комнате последним. Бежать уже не было смысла — да и достоинство бы этого не позволило, хотя, на самом деле, зрелище было довольно жуткое.  — Вы никчемный, жалкий, ни к чему не способный червяк!!! — ревела Шемаханмкая, брызжа слюной, и Киврин вдруг в этом нечеловеческом звуке услышал, что кричала на него не директор. Это была какая-то неведомая тьма, долго копившаяся в ней, которую она больше не могла контролировать. — Кира Анатольевна, — сказал он стальным голосом, подходя, хоть и с некоторой дрожью в коленях, ближе к жуткой женщине-змее, — я понимаю, что оплошал. Приношу свои извинения. Но я попрошу вас воздержаться от подобного хамства в мою сторону. Я уважаю ваш авторитет, впредь попрошу уважать и мой!  И было, очевидно, что-то в его голосе настолько уверенное и безапелляционное, что немудреные слова, обозначавшие дистанцию, подействовали — челюсть директора вернулась на свое место, глаза прояснились, и через секунду во главе стола снова стояла, пусть и весьма растрепанная, Кира Анатольевна Шкмаханскся. — Я… — сипло произнесла она, не смея взглянуть чародею в глаза, — я прошу прощения… Я не хотела… Не хотела говорить грубо… Я так, разумеется, про вас не думаю, Иван Степанович!… Простите… Она, видимо, ждала упреков в ответ, ну или по крайней мере заявления об уходе (по ее мнению, реагировать на уязвленное достоинство нужно было именно так — радикально и красочно!), но невозможный занудный чародей, поправив очки, вдруг протянул ей свой носовой платок. — У вас тут… — он кивнул на желтое пятно на груди её строгого пиджака, — вы ядом запачкались. — Как неловко… — хмыкнула директор, протянувшими за платком в ответ. И вот тут-то — в этом нехитром жесте, в простом прикосновении пальцев к пальцам во время передачи платка — и пробежала, очевидно, первая между ними искра. Киврин впервые увидел на лице невозможной начальницы готовность воспринимать его не в штыки и доверять ему касательно своих ошибок. Кира же — впервые за всю свою жизнь — увидела человека, способного противостоять ей, когда её поглощала темная родовая магия.  Шутка про родственников из Ада прозвучала позже — после конца рабочего дня, когда Киврин, отчего-то чувствуя подступившую друг вину за выведение директора из себя, заглянул к Шемаханскрй в кабинет (знал ведь, что до ночи засидится) с предложением выпить чаю. И тогда же впервые увидел, как строгая директор взглянула на него, пришедшего не по делу, не с натянутой улыбкой утомленного от назойливости руководителя, а с взглядом уставшей женщины, которая больше его не боялась. Погруженная в приятные воспоминания, Кира забылась ненадолго, а когда вновь пришла в себя, то ощутила на внутренней стороне своего бедра ласковые пальцы. — Ты такая теплая, — улыбнулся Киврин, по таясь носом об её нос и шаловливо двигая рукой, заставив Киру, выгнувшись, застонать ему прямо в рот. — Тебя просто знобит, — прошептала Кира и, подрагивать от странной смеси ощущений теплых, гладивших её пальцев и мелких щекочущих искр, плясавших вокруг них, опустила руку между их телами, — нужно согреть тебя более действенным методом… Пальцы Киврина от того, как Кира мягко обхватила его, с оттяжкой проведя по всей длине, на секунду остановились, задрожав, и принялись ласкать её с удвоенной силой. В этом было что-то парадоксально-невинное — вот так касаться друг друга под плотным, непрозрачным в своей белизне молоком, будто изучая, как в первый раз, не пытаясь наброситься друг на друга, а полностью обратившись в слух, в осязание, в чувство. В этом почти не было ничего телесного. Лишь отчетливое желание повиноваться каждому стону, каждой дрожи, даже самой незаметной. Свободными руками они так крепко прижали друг друга в объятии, так успокаивающе гладили друг другу по мягкой, словно бархат, от молока коже, что даже магические импульсы, судорожно дрожавшие над корытом, мешаясь с паром, казалось, потеряли свою силу. Ничто из чудес не могло сопротивляться силе нежности. — Я, кажется, поняла, почему, чтобы разрушить любые чары, действеннее всего работает сила истинной любви, — прошептала Кира, срываясь на стон, чувствуя, как ловкие пальцы мягко толкаются в её тело, на пробу сгибаясь, поглаживая, не делая ни одного резкого движения, — любовь это единственное, что заставляет любое существо чувствовать себя человеком… Магические импульсы, дрожа сильнее по мере того, как звенело в ушах чародеев тягучее, медленное возбуждение, постепенно ласковой волной толкавшее их к финалу, с последним обоюдным стоном, опалившим так и не разорвавшие поцелуй губы, рассыпались, уносясь под потолок избы вместе с необычно плотным паром.  Два чародея, мерно дыша, ловя в молчании последние отголоски сладкой дрожи, так и лежали, укрытые по грудь теплым, не остывающим молоком. — Чем бы мы ни были, — наконец проговорил Киврин, ткнувшись лбом в лоб разморенной ведьмы напротив, — змеем, временем… Это ведь не помешает нам продолжать любить друг в друге человека? Кира взглянула на него из-под полуопущенных ресниц. Глаза её, змеиные, с расширившимися зрачками, сверкали, как два драгоценных самородка. — Пока мы друг друга любим, нам ничто не может помешать. Это замкнутый круг. Как тот самый пресловутый уроборос. Символ замкнутости. Киврин, растроганный, поцеловал её ладонь, гладившую его по скуле. — Символ бесконечности.