О сибирских морозах, о змеях, о любви

Когда Киврин попросил выделить ему дополнительные лабораторные часы, чтобы исследовать свой новый дар, Кира сперва даже обрадовалась — рвение Ивана Степановича поскорее разобраться с собой делало ему честь. Магия времени в её представлении была куда сложнее её банальной «оборотнической» способности, пусть и данной «сверху» какими-то родовыми силами, а потому понятно было и без объяснений, что в домашних условиях такую магию не обуздать. Не было по временным колебаниях такого рода ни атласов, ни исследований. Требовалась серьезная практическая работа в хорошо изолированном помещении.  Но когда Киврин перестал ночевать дома, практически, как его любимый директор, ночуя на рабочем месте с горящими от увлечения глазами, Кира всё-таки забеспокоилась. — Ты хоть ел сегодня? — спросила она, когда, дождавшись, пока в коридоре не останется людей, а все страждущие перестанут донимать её вопросами «первой срочности», вошла в оккупированную временщиком лабораторию. Киврин, непривычно одетый в синий технический фартук (форма работников лаборатории времени) сидел, странно приосанившись, на высоком табурете в окружении нескольких резисторов. — Ты стала говорить прям как я, — хмыкнул он, дернувшись от неожиданности и взглянув с небрежной улыбкой на вошедшую ведьму, — зайкрой дверь, я покажу тебе кое-что. Кира, опасливо огибая вереницу странных временных приборов (лаборатория управления нелинейности всегда в нее, органическую ведьму, вселяла праведный ужас своей логичной структурностью), подошла к Киврину и положила руки ему на плечи. Те были напряжены и почему-то мелко подрагивали. — А что…. — хотела было спросить она, забеспокоившись, но тут взгляд её опустился ниже, и беспокойство сменилось паникой: Правая ладонь Киврина, хоть формально и виднелась в пространстве, как физическая величина отсутствовала.  Скопление искр и каких-то отражающих частиц, заместивших ее, выглядело как жуткий мираж. — Не бойся, — улыбнулся Киврин, перехватывая руку Киры другой, целой, — с ней все в порядке, это просто… побочное действие. — Ничего себе «побочное действие»! — воскликнула Кира — у тебя конечности нет! Но вместо ответа Киврин развернулся и поднес «пустую» руку к Кириному лицу. Ощущения были странные — слегка зудящее, как лопание пузырьков шампанского об небо, прикосновение. И всё-таки — прикосновение. Рука была на месте — Кира её чувствовала. И в то же время — её не было. — Что это такое? — севшим голосом спросила она, перехватив неясную конченость и забылась в недоумении: «призрачная» рука в её руке ощущалась как сжатый, плотный воздух, прозрачный и транспарентный, но всё-таки осязаемый. Киврин загадочно улыбнулся. — Полагаю, что часть моих новых способностей, — проговорил он, переплетая свои «невидимые» пальцы с пальцами Киры, — уж не знаю, как так получилось у матушки-природы, но все эти неприятные особенности времени, которыми меня, как КАМАЗом, переехало, оказывается, поддаются вполне физическим и алгоритмическим механизмам. Выключи, пожалуйста, резистор. Кира дернула бровью.  — Я не умею! Киврин усмехнулся. — И как вам только доктора наук присвоили, товарищ директор, — он потянулся через её плечо и нажал нехитрую комбинацию из рычагов на автомате. Магнитное поле, создаваемое приборами, и спало, и рука, еще секунду назад мерцавшая скоплением искр, снова вернулась в человеческую форму. — Это странно и… Нет, это просто странно, даже для чародея! — воскликнула Кира, уворачиваясь от поглаживания по щеке. Улыбка с лица Киврина не исчезала. — Когда не знаешь физики, все что угодно выглядит странно! — он поймал её за руку, поднося к губам (те отчего-то покалывали, будто исполненные статическим электрическом), — время всегда было измеримой величиной. Даже если оно родилось от некоего бога, даже если я сам, прости господи, от этого бога родился в каком-то смысле, это не отменяет того, что делится оно на равные и четко вымеренные величины. И я сам, как физический объект, тоже вполне себе измерим. Ты думала, чего я тут уже столько дней безвылазно сижу, родная?  Я находил среднюю величину в наших со временем измерениях! Кира смотрела на развеселившегося ученого, как на любимого, но очевидно неизлечимого безумца. — С рукой твоей что только что было? — решила она подвести к самой сути. — Элементарная формула! — Киврин загадочно ей подмигнул, — я вошел со временем в такой точный единый ритм, что магнитное поле электрического резистора закольцевало не только электроны и протоны вокруг, но и время, которое на них завязано, и, соответственно,моё собственное тело, и произошло расщепление. Не смотри на меня так, это контролируемый процесс! Я этот эксперимент готовил неделю! При разрыве электрической цепи, как видишь, всё становится на свои места! Кира покосилась на резистор с недоверием. — И какой процент тела ты можешь так… расщепить?! — Вообще-то, всё, — гордо ухмыльнулся Киврин, — но для этого нужен более мощный резистор и… — Нет! — грозно крикнула Кира, ткнув его пальцем в грудь, — Нет и нет! Даже думать об этом не смей! — Но Кира… — попытался было возразить Киврин, но палец ткнулся в него больнее. — Я не позволю тебе рисковать своей жизнью ради какого-то эксперимента! — в голосе её звучала сталь, — это глупо, Ваня! А если что-то пойдет не так, и ты навсегда останешься в этой форме?! Что тогда?! Он пожал плечами. — Тогда поселюсь у тебя жома в качестве полтергейста. Кира шутки не оценила и, вырвавшись из поглаживающих её по талии рук, ринулась к двери. — Иван Степанович, я своего согласия не даю! Но тут уже и Киврин не выдержал. — Ты лицемерка, Кира! — рявкнул он, вставая так резко, что табурет под ним, закачавшись, упал, — Я терпел твои завиральыне идеи по поводу оборотничества и, заметь, ни разу тебя не упрекнул! А ведь мне было страшно! Я ни слова тебе не сказал, когда ты собиралась экспериментировать со своей формой! — Это другое! — крикнула в ответ Кира, — Я не успела приступить к эксперименту! То, что я смогла обернуться змеей, вообще не было в моей власти, ты же знаешь! — Эти превращения тоже происходят не по моему велению! — Киврин дернул очки с носа, — я исследую их, потому что это такая же неясная, древняя природа, как и твоя магия! И, между прочим, ничего бы этого не было, если бы ты не потащила меня на то грёбаное капище! Сказал — и прикусил язык, с ужасом понимая, что зашел слишком далеко. Кира, до того стоявшая в оборонительной стойке, готовая ругаться еще очень долго, вдруг выпрямилась, отряхнула нервно полы своего пиджака и посмотрела на Киврина с такой болью и обидой, что, казалось, тронь её, и она взорвется. — Делайте, что хотите, Иван Степанович, — болезненно отчеканила она, рванув ручку лаборатории, — я не желаю больше получать никаких отчетов о ваших экспериментах! Любая женщина, что самолюбие задели, превращается в неприступную крепость. Обиженная же Кира представляла собой нечто сродни испытанию из древних страшных легенд: в кабинет Киврина больше не пускали (даже Оля, резистентная к любым человеческим проявлениям, поинтересовалась, чем провинился «идеальный Иван Степанович»), отчеты его больше не принимались, и даже дома Кира умудрялась не появляться всю неделю — только бы не пересекаться с упертым чародеем, который (она сама прекрасно осознавала это) всего лишь оказался таким же повёрнутым на знании ученым, как она сама. Через неделю обида схлынула, оставив место другому чувству — куда более сложному. Кира мучилась от непривычного ей чувства вины (шутка ли? Накричала ни за что на человека, всего-то увлеченного своим любимым делом), вперемешку со странной щемящей грустью от того, что ее преданный Иван Степанович за всю неделю даже не попытался каким-нибудь хитрым образом переломить стену ее обиды (хотя она и понимала, что сделать этого он не мог — она возвела вокруг себя слишком прочные бастионы). Вот такую, погружению в болезненные думы, распрощавшуюся мысленно и со своим спокойствием, и с единственным человеком, которого она любила, из-за трусости и глупости, ее в коридоре поймал магистр Ковров. — Ой, Кира Анатольевна! — затараторил он, преграждая ей дорогу, — А я как раз шел к вам! Там специалисты-погодник  что-то намудрили с установкой на крыше, просили вас, как самого опытного погодного чародея, глянуть! — Я не погодный чародей, Ковров, — огрызнулась Кира, — я всего лишь иногда использую этот навык, чтобы… — Конечно-конечно, — он уже подталкивал её к лестнице, ведущей на крышу, — но институт уже пуст, пятница, знаете ли! Кроме вас никто не поможет! А то вдруг у них там серьезная поломка заклинания? Нас ведь тогда снегом засыпет! В августе-то месяце! Кира закатила глаза.  Она уже мысленно подписывала выговоры всему отделу погоды, которые возымели наглость дергать по пустякам самого директора НИИ, и, выйдя на крышу, набрала в грудь побольше воздуха, чтобы высказать о нерадивых чародеях все, что она о них думала, как вдруг, не дав ей даже ощутить густой августовский воздух, её припечатоло к чердачной двери чем-то бестелесным, невесомым, чуть трепещущим и явно разумным. — Не бойся, — зашелестело пространство вокруг, мягко обволакивая её, словно объятием, — я тебя не обижу. У пространства был знакомый — очень знакомый — ласковый баритон. — Ваня?! — воскликнула Кира и вдруг пространство расступилось. Киврин материализовался в полуметре от нее — осязаемый, телесный и жалобно смотрящий в её сторону. — Прости за этот обман, милая, но я уже голову сломал, думая, как с тобой объясниться, — он протянул руку, и та, пересекая какое-то невидимое Кире пространство, снова стала скоплением искр, — я был неправ, настаивая. Я не хотел тебя обидеть. Кира, мы с тобой столько пережили вместе! Почему мы позволяем обычной ссоре доставлять нам столько боли?! Кира неверяще смотрела на мерцание перед собой. — Ты довел эксперимент до конца? — шепнула она, и на лице Киврина вдруг отразилось столько боли от её отрешенности, что она, тяжело выдохнув, подошла к нему сама. — Да, вот хотел похвастаться, подумал, вдруг ты перестанешь злиться, когда увидишь, что все хорошо… — тихо продолжил Киврин, но Кира, наплевав на все обиды, впилась в его губы голодным поцелуем. — Господи, как же мне было плохо без тебя… — прошептала она, ткнувшись в его лоб своим и чувствуя, как её обнимают всё с нарастающей уверенностью снова полностью телесные ладони, — Я не должна была на тебя давить, но, черт, Ваня, я представила, что ты вдруг развоплотишься, и я ничего не смогу сделать, и я… — Испугалась? — он ласково погладил её по голове, потеревшись носом об её шею, — Прости, это я виноват, мне стоило чуть лучше объяснить тебе суть того, что я собираюсь сделать… Кира отстранилась от него, глядя в сияющие под очками голубые глаза. — То, чем ты был, когда я пришла, — она неловко обвела жестом дверь на крышу, — это результат твоего эксперимента?.. — И да и нет, — улыбнулся Киврин, — позволь я тебе покажу… Он отпустил её из объятий, отходя на шаг, и Кира зажмурилась — так ярко замерцало все его тело, обращаясь в скопление сияющей, полупрозрачной материи. — Метеорологи держат на крыше резисторы повышенной мощности, — прошелестело скопище искр Ивановым голосом, — здесь всегда сохраняется примерно одинаковое магнитное поле, чтобы фиксировать колебания погоды и более прицельно создавать заклинания, влияющие на нее. Не все умеют колдовать грозу и солнце щелчком пальцем, как ты, родная! Кира невольно улыбнулась. Киврин — в этой своей древней, непонятной её магическому осязанию сути, казалось, был спокоен, а, значит, переживать ни о чем все же не было причин. — То есть, выйдя из этого поля, ты снова становишься физически осязаемым? — Именно, — отозвалась материя, — видимо, мой пращур, сотворивший время, умел принимать форму… кхм… потока Вселенной по своему желанию. Мне такая способность и не снилась. — Ну, я тоже не полноценная змеица, — усмехнулась Кира, ступая следом за любовником в магнитное поле, — полагаю, мои предки гораздо большее… Она не договорила: вдруг почувствовала, как искры заплясали вокруг её талии, чуть сжимая потяжелевшим воздухом — будто Киврин обнял её, притянув к себе ближе. — Если постоянно думать о том, что мы чьи-то потомки, можно сойти с ума, — скопление искр заблестело ярче, — мы это мы. Да, с некоторым набором качеств древних сил… Но для кого-то в будущем и мы станет такими же предками, как для нас — наши родовитые пращуры. Не лучше ли остаться кем-то выделяющимся, а не просто «наследником знаний»? — И чем ты хочешь отличаться? — хмыкнула Кира, завороженно глядя на то, как подобные звёздам крупицы плясали в близости от её лица, — Наличием ученой степени и повышенного профессорского оклада? На лицо её легли два теплых, ласковых прикосновения. — Умением доводить эксперименты до конца, — шепнула материя, а затем Кира вздрогнула, потому что губ её коснулось нечто показывающее, томительное, трепещущее и до того необъяснимое, что она застонала, пытаясь поймать руками вездесущую материю. — А если кто-то придет? — наконец шепнула она, чувствуя, как загустевшие потоки воздуха тянут вниз её пиджак и ослабляют галстук на шее. — Не придет, — дыхнуло ей в ушко, вызывая сноп мурашек, — сюда до понедельника ни единая живая душа не заявится. Посмотри, весь город спит! Кира, задыхающаяся от неясных прикосновений, бесцеремонно ласкавших её грудь, властно стягивавших остатки одежды, повернула голову: Китежград засыпал в августовской ультрамариновой дымке, пережидая самые темные часы перед ранним рассветом. Пара жилых домов, торчавших над исторической частью вытащенного из-под воды города, посверкивала редкими желтыми бликами — кто-то, кому не спалось, не спешил гасить свет. Никто из спокойно спящих сотрудников, жителей, членов их семей и не подозревал, что на крыше института, под мерцавшими звездами, особенно яркими перед чередой метеоритных дождей, два чародея — два простых человека, из последних сил справлявшихся со свалившимся на них древними силами — делали то, что не могло объясниться никакой формулой на свете. Они продолжали друг друга любить, наплевав на всё: На форму, на приличия, на собственные страхи. Кира глухо застонала, чувствуя, как неведомая сила, опутав её теплыми, чуть колючими волнами, отрывает её от земли и, не давая пошевелиться, покрывала её повсюду полу-укусами, полу-поцелуями — она не знала, как определить эти непрекращающиеся ощущения на грани боли и нежной ласки, от которых хотелось в голос закричать, откинув голову, лишь бы дать неведомому потоку силы и дальше терзать её шею,отчего на утро, казалось, должны были остаться яркие ожоги. Странно было ощущать себя такой — одновременно беспомощной и бережно укрытой, на краю пропасти, но при этом в надежных руках. — Так вот, как я смотрюсь со стороны, когда ты оплетаешь меня, — зашептало ей в ухо, и Кира дернулась, потому что привычный ей, физический, Киврин  не то покрывать поцелуями её шею одновременно с настойчивым поглаживанием внутренней стороны ее разведенных бедер. Он был единым, но он был везде — словно и впрямь такой же змей, как и она, но сильнее, могущественнее, властный над самой сутью пространства и времени. И она, крошечная, телесная, не имела ни единого шансу ему противостоять. Впрочем, она и не собиралась — лишь доверчиво выгнулась, позволяя прильнуть неясной материи к себе ближе. Вспышка, которая её пронзила, не была похожа ни на что ранее испытанное. Киврин в это       своей потрясающей бестелесной форме был не просто в ней — он был под каждым сантиметром её тела. Ощущение заполненности, испытываемое ею ранее, не шло ни в какое сравнением с этим чувством полного физического единения, с осязанием того, что всякая пустота в ее теле исчерпана. Покалывающее, вибрирующее ощущение прокатывалось по ней, подкидывало в воздухе, безостановочно терзая каждую нервную клеточку её тела, и Кира с удивлением обнаружила, что протяжный, гортанный звук, расползавшийся вокруг, был её собственным похабным стоном. Она не представляла, что чувствовать — её сознание было на грани отключения из-за обилия сенсорных нагрузок. — Я не понимаю… — по-глупому воскликнула Кира, окончательно плавясь под прикосновениями блестящей материи, в которой угадывались руки и губы её любимого чародея. — А тебе и не надо, — зашелестело над ухом, и поцелуй, коснувшийся её губ, идеально вошел в резонанс с восхитительно сильным, размашистым толчком, пронзившим её трепещущее тело.  Кира, совершенно лишенная всякого самосознания из-за всех уровней удовольствия, что сыпались на нее, сама не поняла, как обратилась змеей.  Но стоило яростному ненасытному «призраку» закрутить ее, как вдруг ее, все еще плохо соображающую, пронзила невероятная догадка: Это была идеальная комбинация. Гибкое, способное на любые формы змеиное тело, и поток мироздания, оплетавший её, скручивающийся спиралью и на её коже, и под ней. Искрящиеся частицы, складываясь в нити, ласково переплетались меж её чешуек, игриво подёргивая, не давая ни малейшего шанса хоть на секунду перестать чувствовать.  Материя вокруг задрожала — казалось, и Киврин терял контроль, исполняясь удовольствием: искры застрекотали, зашумели, воздух загустел почти до непрозрачности, и Кира, вскинувшись, обнажив золотистое брюшко яростному потоку метафизических прикосновений и ловя последнее ощущение экстаза, услышала, будто что-то разорвалось — это материя, дрогнув, рассыпалась на тысячу искр-осколков, оседая на крышу со звуком нечеловеческого стона. Кира, дернувшись в воздухе в последний раз, стремительно ухнула вниз, более ничем не удерживаемая, но у земли её вдруг что-то подхватило — теплое и ласковое, из последних сил сделавшее движение для того, чтобы превратиться в привычные, мягкие мужские руки. Тяжелое, загнанное дыхание, отзывавшееся вибрацией от горячей груди, убаюкивало, и Кире показалось, что она провалилась в сон, потому что, прикрыв глаза в змеином теле, она вскоре очнулась от порывов предрассветного холодного ветра, тревоживших её в личине человека.  Киврин, устало прислонившийся к трубе, удерживал её в объятиях, мерно поглаживая по голове. Вид у него был отрешенный и как будто преисполненный каким-то осознанием. — Я предполагал, что это будет необычно, — начал он, срываясь на хрип от долгого молчания, — но это было… — Да, — отозвалась Кира, устраиваясь в его руках удобнее, — это было. Говорить о произошедшем было отчего-то страшно. Будто то, кем они стали, сплетаясь в абсолютно человеческом чувстве любви, отбросило их к настолько далеким знаниям из собственных предков, что все, вмещаемое их бренными телами, больше не имело значения. Как можно было на полном серьезе рассуждать о научных степенях, бояться за место института на министерских слушаниях, думать о погоде и желать целоваться украдкой в коридорах, если им подвластна была сама суть материи, из которой состояла магия? Какой был смысл в человеческом бренном существовании перед лицом этих невообразимых ощущений, что давала им древняя хтоническая форма? А потому Кира, с трудом приподнявшись и глядя в глаза Киврину — раскрасневшемуся, растрепанному, в изорванной одежде, наполовину слетевшей с него, — сказала медленно и четко: — Мы никогда больше не должны этого делать.  Киврин, с тяжелым вздохом наклонившись к ней, медленно кивнул. — Никогда.  Они переплели пальцы, и Кира вдруг четко осознала, что именно этот жест в полной мере передает их человечность — это были всего лишь руки. Не змеиный хвост, не божественная субстанция. Но силы в этих руках было больше, чем во всех ритуалах вместе взятых. — Знаешь, — слабо улыбнулась Кира, принимая для себя наконец верное спустя семь лет беготни и раздумий решение, и поднимая вверх свою правую ладонь, изогнув пальцы,— здесь не хватает кольца. И почувствовала, как застрекотали под её щекой в груди чародея уже знакомые ей временные искры. Они не могли бы вечно бороться с терзавшей их древней магией. Но она почему-то была уверена, что человечность в любом случае окажется сильнее.