О сибирских морозах, о змеях, о любви

Киврин не знал, плакать ему или восхищаться: Отпуск, которого он так ждал, и на который всеми правдами и неправдами уговорил своего директора, неутомимую Шемаханскую, отказывавшуюся даже в новогоднюю ночь из кабинета по доброй воли выползти, только начался, а вышеупомянутая директор, едва сев в самолет, уже достала какие-то документы. — Я сейчас время остановлю, ей богу! — не выдержал Киврин, — Чтобы ты хотя быть пять минут уделила времени не работе своей ненаглядной, а мне! Кира, взяв у стюардессы стакан с водой, недобро царапнула по нему коготками. — Во-первых, ты весь путь от дома ныл, что планируешь спать ближайшие четыре часа, и я вообще-то на твою компанию не рассчитывала. А, во-вторых, это не рабочие документы! — А что это тогда? — не унимался Киврин, посмотрел Кире через плечо и страдальчески закатил глаза. Это было хуже, чем все рабочие документы вместе взятые.  Это была тетрадь, где Кира последние полгода тщательно прописывала эксперименты, которые, как ей казалось, могли бы сделать из нее, ведьмы, конечно, змееподобной и древней, но всё-таки не склонной к оборотничеству, настоящего перевёртыша. В западной научной литературе таких назвали анимагами, и Кира, съездив как раз с полгода назад на научную конференцию в Эдинбург и с одной из таких анимагов познакомившись, вознамерилась и в себе эту способность как-то воспитать. — Только не говори, что ты собралась колдовать неведомые чары там, куда мы едем, — ужаснулся Киврин, — Кира, там же даже помощи не от куда ждать! А если ты преуспеешь и превратишься-таки в змейку? Мне как тебя, хладнокровную, отогревать тогда?! Не в шапке же тебя носить! Кира, примирительно царапнув его по скуле, наигранно-деловито ответила: — Как ты уничижительно думаешь о моих размерах, если считаешь, что я в шапку тебе помещусь! И вообще, должна же быть там, куда ты меня «выкрал», большая печь? Не нее и положишь! Киврин снова лишь глаза закатил. Спорить с этой ведьмой было совершенно невозможно. В месте, куда они летели (вернее, летели они за двести километров от него, а потом нужно было на санях и на попутках еще часа четыре добираться), действительно была печь — большая, русская, как у Емели, который на ней катался, или как у Бабы Яги, которая жарила в ней нерадивых молодцев.  И полати с травами сушенными, колдовскими в этом месте были, и удушливый подпол, и стёганные покрывальца, и морозный узор на окне.   Ехали чародеи в родную Иванову деревню, затерянную среди тайги.  Кира, утомленная дорогой, спустя несколько часов смотрела на открывшийся ей пейзаж так, будто всё-таки заснула в потряхиваемом турбулентностью самолете, и все, внезапно окружившее её, ей снилось: Деревня, именовавшаяся на всех картах Ленной Заводью, в местными, Кивриным в том числе, ласково называемая Ленкой, представляла собой пять или шесть по-старинному срубленных домов, расположившихся друг у другу тесно вокруг маленькой запруды, которую скоро несущаяся неподалеку река образовывала в излучине. Меж домами, серебрясь от обильных снежных шапок, стояли высокие березы, а в центре композиции, яркой, будто с федоскинской шкатулки, стояла такая же деревянная церковь.   «Будто в сказку попала» — пронеслось в мыслях у Киры, пробиравшейся в своих совершенно не подходящих для местных метровых сугробов изящных сапожках к нужной избе, — «Сейчас меня схватит какой-нибудь Морозко и начнет глупыми вопросами пытать». Схватил её, правда, совсем не Морозко, а донельзя довольный Киврин, который, почему-то поплевав через плечо, вдруг подхватил свою даму на руки и перенес через порог избы, прямо как былинный добрый молодец. — Спину надорвешь! — воскликнула испуганно Кира, впрочем, всё-таки млея от того, как по-хозяйски держали её одетые в рукавицы руки, — сам же говорил, тут помощи если что не дождешься! Киврин, поставив Киру наконец на дощатый пол, хитро и загадочно улыбнулся. — Традиция такая есть в деревнях. Невесту через порог родного дома переносить. А знаешь, от чего она пошла? — Просвети меня! Он приблизился к её лицу, привставая на цыпочки. — В деревнях под порог дома издревле покойника закапывали, самого древнего члена семьи. Для защиты от чужих. И, считается, что если невеста, то есть, чужая для семьи девка, через порог этот своими ногами перешагнет, покойник её схватит и не пустит дальше. Кира, в общем-то, впечатлительностью особой никогда не отличавшаяся, все равно почувствовала, как похолодела. — Только не говори, что и у тебя под полом покойник прикопан… Киврин лишь рассмеялся. — Это сказки всё, Кира! Так уже тысячу лет никто дом не охраняет. Нет, конечно, изба тут старая, мало ли кто под ней лежит… — он взглянул на яростно сиявшие глаза любовницы и продолжил спешного, —… Впрочем, у меня здесь в любом случае способ защиты куда надежнее, чем скелет столетний!  И хлопнул, что-то прошептав, в ладоши. Тут же от кончиков пальцев его взметнулся сноп искр, поднимаясь к потолку, и через несколько секунд холодная, пустующая уже явно не первых месяц или год изба преобразилась: печь закряхтела, переворачивая вмиг заалевшие головешки, пыль с потолка растворилась, стол устлался скатертью с умильным народным узором, а явно пустовавшие банки, бутылки и горшки, стоявшие под потолком на балках, призывно наполнились чем-то густым и приятно пахнущим. — Это чтобы пришлые удальцы не разграбили, — пояснил Киврин, помогая Кире снять верхнюю одежду, — местные, конечно, приглядывают за избушкой, но меня тут годами не бывает, а какие-нибудь «гастролёры», меж городов перебирабщиеся, вполне могут поживиться чем-то в так надолго оставленной избе. Он подошёл к печи и, улыбнувшись, как доброго боевого коня погладил её по боку. — Здравствуй, моя хорошая, — проворковал он, и печь к огромному удивлению Киры заурчала ему в ответ что-то нечленораздельное, но явно приятное. — Что? — улыбнулся Киврин оторопевшей начальнице, — у тебя вот зеркало волшебное есть, у меня печь зачарованная. Каждому атрибут… Как там было у партии?… По способности и по потребности! Кира лишь хмыкнула. — Жаль, что ты не Емеля, а то до Китежграда обратно прям на этом чудо-агрегате бы и поехали. — Ты мух с котлетами не мешай, — он наигранно-оскорбленно усмехнулся, — моя Фрося — аппарат сложный, под непрофильные нужны не заточенный. Зато обеды она готовит первоклассно! Фросюшка, а навари-ка нам щщец горячих, да пирожков каких-нибудь напеки! И мясного чего-нибудь обязательно в закуску, а то вон как Кира Анатольевна глазами сверкает! Сейчас от меня начнет куски откусывать! Кира, усмехнувшись тому, что у белёной громадины в этом доме было имя, села за стол и стала наблюдать, как Киврин, сняв наконец галстук, с которым с самого Китежграда не расставался, проворно хозяйничал в своей избе: что-то доставал, что-то проверял, поглаживал то и дело печь по боку (Кире в пору было начать ревновать!), перестилал пледы и растаскивал лежавшие посреди дороги, видимо, с прошлого визита забытые вещи. Несмотря на то, что выманили её в этот богом забытый край практически шантажом, Кира, оторванная от документов, а потому начинавшая потихоньку успокаиваться, ловила себя на мысли, что ей это место нравилось. Она не могла сказать, что именно в нём было — может, красота природы так действовала, а, может, дело было в чародействе, впитанном стенами этого дома (Иван ведь в нём вырос, значит, магия его, до конца не сформировавшаяся, подкреплялась домом и все еще в нём сохранялась), — но чувствовала себя Кира на удивление легкой, умиротворенной и, несмотря на долгую дорогу, внезапно полной сил. А когда печь закончила урчать, и на столе оказались действительно восхитительно пахнущие щи с бараньей ножкой, Кира, обножив свои клычки, поняла, что силы в ней прибавилось во всех смыслах. — Жарко-то как здесь стало, — двусмысленно и томно проговорила она, медленно расстегивая пуговицы на своей блузе. Киврин, доедавший последний пирожок, хитро сощурился. — Вот что щи животворящие делают, — усмехнулся он, наблюдая, как оголяется постепенно сначала тонкая кожа под ключицами, затем часто вздымающаяся ложбинка меж грудей, где голубенькие нити вен сходились в солнечное сплетение, а после и мягкий живот, предательски заканчивавшийся краем строгих брюк. — Уморила меня эта уютная благодать, — протянула, будто зевающая кошка, Кира, и , подцепив когтем последний кусочек мяса в тарелке, встала, потягиваясь. Блуза, державшаяся на честном слове, затрепетала от движения, едва не обнажив самое интересное и пока что скрытое. — А я говорил, тут места волшебные, — довольно улыбнулся Киврин, стягивая всё-таки с себя очки и откидываясь на спинку стула, — тут, говорят, в лесах древний камень лежит, из-под которого течет эта самая река. Кто источник реки найдет, тот обретет себе вечную жизнь и силу всех людей земли. Да только стережет этот камень Золотой змей. И всем путникам он дорогу лишь к смерти указывает. Он прикрыл на секунду глаза, убаюканный отчего-то жарче разгоревшейся печкой, и вдруг услышал шорох резко сброшенной одежды. Кира — строгая, утром еще шипевшая на него из-под горы отчетов! — стояла перед ним восхитительно обнаженная, казавшаяся в свете переливавшегося печного и лучинного огня медной статуэткой. Лишь глаза — как-то необычно сияющие — выдавали в ней живое существо. — Да ты мастер сказки рассказывать, Иван, — шепнула она,  медленно приближаясь, и Киврину, очарованному такой резкой переменой, показалось, что тело его любовницы извивалось, словно туловище змеи. — Дурак или царевич? — спросил с улыбкой зачарованный Иван и провел ладонями по узким бедрам. Один резкий выпад — и Кира одним махом оседлала его, беззастенчиво схватив за ворот рубашки и потянув и так готового на всё Киврина к себе для поцелуя. — Сейчас и проверим. Печка позади как-то особо яростно стукнула друг о друга головешки. — Невыносимая жара, — шептала Кира в губы своего заместителя, медленно снимая с него и рубашку, и нижнюю майку, и вытягивая с грохотом из его брюк широкий кожаный ремень. Кожа Ивана Степановича, в сиянии печи розоватая, сияющая, постепенно покрывалась испариной — и от жара разбушевавшейся почему-то печки, и от близости любимого тела. — Что это ты так разошлась после дороги? — усмехнулся Иван и тут же сдавленно выдохнул, когда Кира, приподнявшись, резко опустилась на него, крепко обняв его за шею и совершенно развратно, с придыханием застонала. — Ревность-матушка, — пошутила Кира, лениво качнув бедрами, отчего все тело Киврина пронзила сладостная волна, и мазнула губами по его шее, — ты так ласкался с этой своей печкой, что теперь она обязана видеть, кому ты принадлежишь. Ты мой, Ваня! Мой! Киврин, уже плохо соображавший от заполнявшего все сознание удовольствия, вдруг почти физически ощутил это странное, внезапное собственничество, которое Кира чуть ли не зубами собиралась вырвать у неодушевленной, хоть и названной женским именем, печи. Она будто чувствовала, что всё, что наречено по-человечески, начинает обладать душой, и с совершенно невозможными, полностью змеиными глазами, мерцающими в полумраке, смотрела то на Киврина, хаотично гладившего её по животу и бедрам, удерживая, двигаясь с ней в ритм, то на ту самую печь.  — Мой! — повторила в очередной раз с шипением Кира, откинувшись в экстазе, и вдруг Киврин, вторивший её стону, заметил на границе растекшегося от приближающегося финала сознания очень странную вещь: Кожа на женском животе, мягкая и нежная на ощупь, вдруг завибрировала, сжалась и превратилась в пласт сияющей змеиной чешуи. Золотистой такой чешуи, переливающейся в свете ревнующей печи. «Что за черт?» — успел подумать Иван Степанович, прежде чем забыться протяжным стоном, а через секунду, когда Кира, тяжело дышащая, облокотилась об него, меня в глазах вожделение на нежность, змеиной кожи на животе уже не было. Что-то было нечисто с этим превращением — вряд ли бы такое привиделось. Киврин столько раз это нежное женское тело любил, так часто целовал, и живот этот тоже, но никогда, даже в самые бурные ночи, ничего такого не происходило. Глаза — те да, те у Киры сияли пуще прожекторов, когда та первая с ним до финала доходила. Язык змеиный тоже вылезал, но его Кира хотя бы контролировала. Клыки тоже в особенно острые моменты удовольствия нет-нет да и впивались в Иванову шею, да так, что неделю в водолазках по институту ходить приходилось (не то что бы он был против, водолазки, особенно голубые, шли ему весьма, но жарко ведь!) Но вот чтобы тело Кирино менялось — такого не было никогда. «Ну да бог с ним» — подумал все-таки Иван Степанович, млея от того, как ласковая Кира трется кончиком всё еще змеиного языка об его шею, собирая выступившую испарину, — «Может, всё-таки показалось. А может…» Кира вдруг зашипела, резко отстраняясь.  — Да она мстительная у тебя! — фыркнула ведьма, потирая щеку, — золой плюется! Печь в ответ издала звук, похожий на прихрюкивание от высунутого дразнящего языка. Киврин блаженно рассмеялся, наклоняя Киру к себе за подбородок и слизывая со скулы маленькую черную кляксу. Спорить с печкой — с домовой-то утварью! — он решил начать завтра. Сейчас ему хотелось лишь одного: обнять покрепче несносную ведьму, все еще ёрзавшую, вызывая приятные спазмы, на его бедрах, укрыться старым стёганным одеялом и проспать часов десять кряду.  У них еще была неделя отпуска, чтобы разобраться со всем. Со змеиной кожей — в том числе. В конечном счете, если Кира и начала над собой какие-то эксперименты, она вряд ли всерьёз сможет продолжить их, если загрузить ее трехразовым питанием и прогулками с утра до вечера. А уж в таких нагрузках Киврин был непререкаемый мастер.