О сибирских морозах, о змеях, о любви

Когда Кира проснулась, Киврина рядом уже не было. Зато на столе, за которым прошлым вечером они на пару доводили печь — в прямом смысле — до белого каления, стояла призывно пахнущая тарелка со свежим хлебом, мисочка варенья с крупными ягодами и записка: «Вернусь к обеду, уехал в город за инструментами. Позавтракай и не наделай глупостей. Пожалуйста!» и смешной значок, напоминающий бьющееся жирненькое сердце. Кира хотела было оскорбиться на такое явное предположение о её планах на «глупости», но пар над свежим хлебом так соблазнительно расползался над столом, что она, решив всё-таки отложить возмущения на потом, сползла с печи, на которой пришлось спать (Кира всю ночь ждала, что вредное мелованное создание ее-таки сбросит, как строптивая кобыла), надела до ужаса непривычные теплые брюки со свитером (потому что Киврин, посмотрев, что из вещей набрала его благоверная в отпуск, ультимативно собрал ей отдельную сумку), сунула ноги в домашние тапочки и принялась за завтрак.  С умыванием и марафетом решено было разобраться позже — всё равно никто не видит. Фрося, хоть и без удовольствия, пыхнула жаром, привлекая внимание, и Кира благодарно взяла с её шестака горячий, уже наполненный ароматным напитком кофейник. — Не обижайся, — примирительно шепнула Кира, — но ты вчера сама меня вынудила! Печь гулко ухнула, крякнула и шлёпнула с грохотом заслонкой. Продолжала-таки дуться.  — Она не может обижаться, она печь, — вдруг раздался откуда-то незнакомый голос, и Кира, уже поднесшая ко рту намазанный бутерброд, позорно уронила его в тарелку. — Кто здесь?! — зашипела она, обнажая клыки и готовясь стрельнуть в один из углов каким-нибудь крепким заклинанием, но нарушитель спокойствия сам показался на глаза. Вернее — показалась: на середину стола, тяжело дыша, вылезла маленькая, с кошку размером женщина с длинным носом почти до собственных пят и с хитро повязанным платочком на зеленоватых волосах.  — Какая нервная ты, хозяйка, — фыркнуло существо, делая неуклюжий и слегка издевательский реверанс, отчего её огромный нос заскреб по столу, — Кикимор что ли никогда не видела? Кира захлопала глазами. — Видела, и ты на них не похожа! — Так ты, вестимо, болотных видела, — откликнулась странная женщина, — а я домашняя. Домового жена! Только этот бес, как хозяева отсюда насовсем сгинули, совсем носу не кажет. Вот и приходится, как молодой Иван Степанович наведывается, самой со всем управляться. Уж упарилась!  Кира, с секунду еще поудивлявшись и странной встрече, и тому, что ее очаровательного седеющего заместителя назвали «молодым» (хотя, по меркам Кикиморы, небось, столетней, он и вправду казался мальчишкой), вдруг залилась румянцем. — А ты вечером, что, тоже тут была? И… получается… всё видела? Кикимора мерзко хрюкнула. — Я, когда хоть чей-то мужской дух в избе находится, носу не кажу. Мужиков не перевариваю! Иван Степанович, хоть и славный хозяин, все равно как есть мужик, ни отнять, ни прибавить! Так что, как он за порог, так я делами занимаюсь. Но ты не думай, знаю я, чем ты тут хозяина подчивала, Ягуся. Мне Фроська обо всем докладывает! Кира, даже не успевшая удивиться тому, что странное существо было почему-то в курсе её происхождения, вспыхнула и затолкала в рот самый большой хлебный кусок — чтоб не сказать ненароком чего лишнего. А то Кикимора не печка — обид терпеть не будет. — Да не строй лицо-то сложное такое, хозяйка, — хмыкнула крошечная женщина, — Чего я, не понимаю, что дело молодое?  «Не особо молодое» — ядовито прошипела про себя Кира, вспоминая, что ей-то через пару годков страшный для каждой женщины сорокалетний юбилей справлять, а вслух сказала: — А откуда ты знаешь, что я из семьи Яги? Кикимора закатила глаза. — Я Яговье племя за версту чую. Мы с вами, по правде сказать, в контрах, ибо жить за печкой, где царевичей пачками на ужин стряпают, как-то, знаешь, не по нашим законам. Но ты вроде ничего, человеками не балуешься. Так что не думай, плохого не сделаю! А теперь давай, доёдывай свой завтрак и уё… Иди погуляй, короче. Дай прибраться! И, подтолкнув к все еще оторопевшей Кире остатки хлеба, спрыгнула на пол, завертевшись, как юла, по всем углам. Дом, тоже, очевидно, еще ото сна не отошедший, задрожал, затрясся, и Кира, подхватив кофейник, решила, что и впрямь лучше послушаться своеобразного приказа древней крошечной карги — а то чего доброго вместе с мусором куда-нибудь в подпол сметет. — Только в лес не ходи, — крикнула вслед Кикимора, — там, мыши говорят, Золотой змей с прошлой ночи беснуется. Что-то в воздухе учуял! Но Кире было еще вчера гораздо более авторитетным в её глазах источником в виде Киврина сказано, что Золотой змей — это всего лишь страшная сказка. Так что, вооружившись кружкой, на которую она наложила предварительно простенькое заклинание поддержки тепла, Кира нарядилась в оставленный в сенях заботливым Кивриным просторный овечий тулуп и вышла из избы на улицу.  Вышла — и чуть не вскрикнула от удивления: Вокруг дома, прямо меж метровых сверкающих морозцем сугробов, благоухали и тревожили взгляд своей свежей зеленью настоящие, весенние подснежники. — Вот-те раз… — подумала Кира, наклоняясь к земле. Цветы, будто почувствовав, сами потянулись к её рукам. «Ванечка, наверное, постарался» — пронеслось в мыслях, и так у Киры от этого нежного знака внимания стало тепло на душе, такое ее заполнило совершенно юношеское волнение, что она, глупо улыбаясь, сорвала несколько цветов, прижав их к груди.  День был солнечный, яркий, морозный, и Кира, бредущая бездумно, по, казалось бы, совершенно пустой деревне, где лишь редкий дым из труб говорил о том, что дома еще не покинуты, думала о том, что всё-таки иногда полезно не просто руководить сказочными аномалиями, подписывая на них согласования и проводя эксперименты, а самой в них окунаться. Ведь чем она, в этом дурацком тулупе и с волшебными цветами у груди, отличалась от девочки, которая отправилась за подснежниками к двенадцати месяцам? Рыжей макушкой разве что, да ведьминскими глазами. Ну и возрастом, пожалуй. В без пяти сорок по велению злых мачех в гущу леса всё-таки не бегают. — Ай, красавица… — шелестнуло где-то над ухом. Кира вздрогнула. На тропинке, отделявшей деревенские дома от заводи, вдруг как из-под земли вылезла старушка. Милая, румяная, в красном цветастом платке и с улыбкой до ушей. Очаровательная старушка — как с дореволюционных открыток. — Это ж откуда в наших краях такая красота взялась? — елейно протянула незнакомка, любовно оглядывая Киру. Та себя, наспех причесанную, неумытую, в драном тулупе и с покрасневшим от мороза носом, красавицей бы точно никогда не назвала, но на лесть нужно было как-то реагировать, поэтому Кира, собрав все имевшееся у нее в распоряжении благодушее, мягко кивнула и проговорила тем же ласковым тоном: — Из Москвы. В гости приехала к товарищу Киврину! — Ах, из Москвы… Ах, к Киврину… К соседу, вестимо… Батюшки, истинно боярышня! Коса золотая, ланиты алые… Загляденье!… И цветы красивые какие!… Кира, и без того сбитая с толку такой волной внезапного поклонения, про себя подумала, что назвать её короткую, торчащую из-под шапки стрижку «косой» было уж чрезмерной лестью, и хотела было, извинившись, уйти, но старушка, премило улыбаясь, достала из лукошка, все это время скрытого под отворотом зимнего тулупа, пирожок и протянула его ведьме. — На вот, доченька, красавица, угостись! Сама спекла, токма из печи достала! Нехорошо было обижать старушку. Кира, даром, что ведьмой была, всё-таки столичное воспитание отбросить не умела, а потому, натянув улыбку, приняла пирожок и символически откусила неожиданное угощение с самого краешка. Вкус был странный — сладко-соленый, с травянистым шлейфом, вкусный донельзя, но вызывавший слишком много вопросов. — А из чего пирожки-то у вас? — догадалась наконец спросить Кира, но старушка уже испарилась, будто её и не было. «Зашла, наверное, в избу» — решила Кира и, пожав плечами, вдруг заметила, что, сама того не осознавая, умяла пирожок почти полностью. И тут же вспомнила, что, вообще-то, после завтрака — и первого, и импровизированного второго — так и не соизволила умыться. А потому, решив прогулки оставить до того времени, как прибудет Киврин (всё-таки одной бродить по незнакомой деревне было слегка странно), Кира вернулась к избе и зашла в нее с заднего крыльца — там, где короче был путь до умывальника (а мудрый Киврин, очевидно, поколдовал над домом перед прибытием рафинированной гостьи, так как и санузел, и умывальник, всё в доме располагалось, в тепле). Вода была холодная, но терпимая, и Кира, сняв тулуп, с большим удовольствием привела себя в порядок, зажмурившись, чтобы мыло в глаза не попало, а когда вновь взглянула на свое отражение в маленьком, чуть подернутом коррозией зеркале напротив, так закричала, что едва узнала собственный голос: На нее из стекла смотрело жуткое, покрытое чешуей лицо, не то человеческое, не то змеиное, с гадючьими рогами над бровями и без носа. И это было — о, ужас! — ее собственное лицо. Отчаянно заверещав, Кира отпрянула от умывальника, ударилась о дверь, схватилась за голову, пытаясь собраться с мыслями, но паника в ней уже была так высока, что она, развернувшись, ринулась в коридор и тут же столкнулась с очевидно только что вернувшимися Кивриным. Тот, испуганно побросав на пол все, что из города привез, схватил пробираемую крупной дрожью Киру, пытаясь взглянуть ей в глаза. — Кира, что случилось?! — пытался достучаться до нее он, — Почему ты кричишь?! Тебе больно?! — Лицо! — истерично закричала ведьма, — Что с моим лицом?! Киврин недоуменно уставился на нее. — С ним все замечательно. Твоё обычное, прекрасное лицо! Кира, я ничего не понимаю! Она замолчала, оторопело хлопая глазами, и вдруг вырвалась из объятий, снова подбежав к зеркалу. Отражение в нём было обычным, и Кира, хоть и растрепанная, выглядела совершенно обыкновенно. Ни единой змеиной черты. — Я тоже ничего не понимаю, — прошептала она, жалобно глядя на Киврина, и тот, очевидно, осознав, что пришло время ему встать на роль «директора», безапелляционно сказал, беря растревоженную женщину за руку: — Пойдем, расскажешь, что случилось. Медленно и в подробностях. Кира, всё еще сотрясаемая нервной дрожью, опустилась на стул перед печкой, краем глаза замечая, что изба-таки теперь была гораздо чище, чем утром.  Исправно работала Кикимора, не зря её, «Яговье племя», на прогулку выгнала. — Я пошла побродить по окрестностям, — начала Кира, борясь с дрожащим голосом, — настроение такое хорошее было! И еще этот твой сюрприз… — Какой сюрприз? — не понял Киврин. Он успокаивающе поглаживал Киру по коленям, присев рядом с ней на корточки. — Ну как же! — удивилась ведьма, — Подснежники под домом! Я думала это ты наколдовал!… Киврин заметно напрягся. Резко встав, он распахнул дверь в избу, отчего в нос ударил морозный ветер, и, осмотрев загадочно возникшее кольцо из цветов вокруг, вернулся сильно озадаченным. — Кира, милая, — вкрадчиво начал он, но и в его голове просквозила нервозность, — Я бы хотел дарить тебе все цветы этого мира, но… подснежники я не выращиваю. Я могу зачаровывать уже имеющиеся цветы и заставить появиться, допустим, розы зимой на клумбе, где они уже росли… Но чтобы создать поляну цветов, которых на этом месте отродясь не было, нужна магия другого рода, чем моя… Органическая, природная. На твою похожая, в общем, — и вдруг он нахмурился, — я надеюсь, ты эти цветы не трогала? Кира, виновато потупившись, закусила губу. — Понятно, — Киврин сжал кулаки, поняв, что любопытная ведьма, тем более, решив, что подснежники это подарок от него самого, точно не удержалась, — продолжай, что было дальше? — Дальше я пошла по кромке этой вашей запруды, — заговорила снова Кира, — и встретила твою соседку… — Какую соседку? — похолодевшим голосом отозвался Киврин. — Ну ты чего! — повысила голос Кира, — Бабушка такая премилая, в красном платке! Комплиментов мне целое ведро отсыпала и пирожком угостила! Кирвин, как подкошенный, рухнул на соседний стул. — Кира, — тихо проговорил он, — никакой соседки-бабушки у меня нет. В деревне вообще нет ни одной бабушки, из женщин тут только молодая доярка да дочь ее! Все бабушки, что были, умерли еще лет пять назад! Кира непроизвольно коснулась пальцами своих губ. На них все еще ощущался странный вкус того самого пирожка. — Что ты увидела в зеркале, Кира? — стальным тоном произнёс Киврин, пододвигаясь ближе и беря ладонь ведьмы в свою. — Там была… Я. Со змеиной мордой. Без носа… Она часто-часто заморгала, а Киврин вдруг, охнув, вскочил над ней и крепко схватил ее лицо ладонями. — Ну-ка моргни еще раз! Кира послушалась. Судя по посеревшему лицу Киврина, никаких хороших новостей ждать не следовало. — Милая, — вдруг очень тихо проговорил он, — ты моргаешь боковым веком. Как змея. Ты же раньше так не делала?… И Кира, издав испуганный стон, закрыла лицо ладонями. — Эта бабка меня отравила!!! — закричала она, отчего даже Фрося, мирно наблюдавшая за беседой, будто подскочила, — Что-то было в этом пирожке! Оборотное зелье, да?! Ох, найду, убью гадину!… — Погоди, — удержал ее Киврин на месте, — я думал, ты хочешь превратиться в змею? Ты ведь составила целый план с экспериментами и разными теориями! — Теории — ключевое слово! — закричала Кира, — Я, конечно, хотела бы научиться магии «переворота», но я же не дура начинать такой эксперимент в не лабораторных условиях! Я и тетрадь эту с собой взяла, только чтобы тебя подразнить, уж не сердись, пожалуйста… Ну, почитала бы тут немного, ну, подумала бы над еще парочкой возможных заклинаний и отложила бы до работы! Ваня, я не понимаю, что это! Ни в одной из теорий анимагии, что я изучила, не было описано той жути, что я видела сегодня в зеркале!! Киврин, мягко подходя ближе, обнял всё еще сидевшую, скрючившись, испуганную ведьму. Та вцепилась в него, уткнувшись носом в его живот. — Ты только не пугайся, хорошо? — осторожно проговорил он, поглаживая ее по голове, — Вчера вечером, когда мы… кхм… были вместе, у тебя на пару секунд появилась змеиная кожа. На животе. Я подумал, что мне померещилось, и значения этому не придал, а теперь… Так что бабка с пирожком тут не при чем, я думаю. Как бы странно это ни выглядело.  Кира посмотрела на него беспомощным, затравленным взглядом. — Что это может быть, Ваня?… Может, я подцепила какую-то магическую заразу, пока мы мотались по аэропортам? Или, вдруг, это что-то хроническое? Родовое? Вдруг это что-то от бабы Яги пролезает?… И собралась было заплакать, но неожиданно пролезший змеиный признак в виде третьего бокового века смахнул собиравшуюся в уголке глаза слезинки в сторону. — Ты будешь любить меня, если у меня отвалится нос, а лицо превратится в морду?.. — вдруг спросила она, и в голосе ее зазвучала сталь, — Если нет, то лучше скажи сразу, потому что мне нужно будет время, чтобы с этим справиться… Киврин, не дав ей закончить жуткую в своей рациональности мысль, мягко поцеловал ее в оба по-чудному теперь закрывающихся глаза и ткнулся носом в щёку. — Я буду любить тебя, даже если у тебя отрастут рога и хвост, как у электрического ската, — уверенно произнёс он, глядя ей прямо в глаза. Но вместо ожидаемого умиления Кира вдруг нахмурилась. — Рога, кстати, были, — задумчиво проговорила она, — там, в отражении. У меня над бровями были наросты, как у рогатой гадюки!  Тут уже нахмурился Киврин. Отпустив лицо своей возлюбленной начальницы, он опустился на соседний стул. Печь, будто чувствуя нервозность хозяина, аккуратно и бесшумно материализовала перед ним графин с водкой — правда, рюмку дала всего одну. — Я тебе вчера про Золотого змея рассказывал, — тяжело пробормотал он, — так вот… В городе поговаривают, что охотники в начале зимы нашли развороченный валежник. Как раз в тех местах, где этот змей по легенде обитает. Причем такой развороченный, как в змеиных кладках бывает. По весне таких в здешних местах много… Но зимой — никогда. — И что это значит? — спросила Кира, уже и не удивляясь даже, что Золотой змей из легенд теперь обсуждается ими как какая-то реальная опасность. — Есть поверье, что когда Золотой змей выходит на поверхность среди «трех месяцев смерти», то есть, зимы, он ищет себе невесту.  — Он что, как Горыныч? — нервно рассмеялась Кира, — умыкает девиц себе на потеху? — Можно и так сказать, — все еще очень серьезно продолжал Киврин, — но Змеи умнее ящериц. Горыныч девиц воровал, чтобы с ними поразвлечься и спалить потом. А Змеи — всех видов причем, и золотые, и малахитовые, и пращур твой кстати, Полоз, — брали невест, чтобы наследника родить и вместе подземным змеиным миром с ней править. А чтобы жениться, змей свою избранницу в себе подобную обращает.  Кира замолчала, сопоставляя факты, но вдруг устало, нервно рассмеялась. — Так вот почему Великий Полоз в свое время мою са-а-а-а-амую первую родню в виде древней бабы Яги оприходовал, — она сжала ладони Киврина над столом, — но это глупости же всё, Ванечка. Да и старовата я для невесты Золотого змея!  Киврин лишь вздохнул. — Верь не верь, а иного объяснения третьему веку я не нахожу. Кира, дабы сбавить напряжение, протянула руку и нежно погладила Киврина по щеке, заставив взглянуть себе в глаза. Кажется, он был испуган еще больше, чем она сама. — Ванечка, — четко произнесла она, медленно потянувшись за поцелуем, — чисто формально, после пяти предложений, которые я от тебя получала, я не могу быть невестой никакого змея. Потому что я твоя невеста! Киврин на это рвано усмехнулся. — О боже, тебе стоило так сильно испугаться, чтобы произнести это вслух? Они оба синхронно улыбнулись, но улыбки вышли вялые, нервные. Радость от в очередной раз озвученной серьезности их отношений омрачалась новым и пока что опасным невиданным. — По крайней мере, — добавила Кира, прижимаясь к Киврину в объятиях, — с одним только лишним веком я на роль змеиной царицы претендовать пока не могу. Киврин, гладивший напряженную женскую спину, от этих слов лишь передернулся: Ему искренне хотелось верить, что череда жестких выпуклостей под свитером была всего лишь позвоночником на худой коже, а не роговым змеиным наростом.