О сибирских морозах, о змеях, о любви

А ночью стало уже не до смеха. Начиналось всё совершенно замечательно: Кира, вновь по неизведанной причине с наступлением темноты набравшаяся сил, хотя до того лениво наблюдавшая из-за стола за тем, как Киврин, вооружившись стамеской, чинит совершенно разладившиеся и жалобно хнычущие в его руках часы, пересела легким махом на стол и так недвусмысленно расставила ноги, что Киврин не сдержал усмешки. — Стул мы уже осквернили, — протянул он, медленно откладывая часы на безопасное место, — решила за стол приняться? Кира коварно улыбнулась, медленно наклоняясь к своему заместителю за долгим, многообещающим поцелуем. — Ты так нежно гладил свои часы, так уверенно вставлял в них свои инструменты, — шепнула соблазнительно Кира, откидываясь на стол на локтях, — я тоже хочу побыть механизмом в твоих руках на этом столе. Киврин, закусив губу, привстал с места, возвышаясь над затеявшей какую-то игру ведьмой. — У тебя входит в привычку ревновать меня к неодушевленным предметам, — усмехнулся он, проводя носом по ее шее, — и что же ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Кира улыбнулась.  Правила игры были истолкованы верно. — Я ведь сложный механизм? Она дразняще провела кончиком пальца по поясу его становящихся все теснее брюк. — Самый сложный из всех, что я видел, — согласился Киврин. — Значит, чтобы добраться до моей сердцевины, нужно медленно и осторожно снять все лишние детали, — шепнула Кира, и легла на стол, подставляясь под тянувшиеся к ней руки, — раздень меня. Киврин, не отрывая взгляда от зеленых, сияющих глаз, огладил без стеснения сначала Кирины разведенные колени, поднялся к бедрам, надавил слегка на трепещущий живот и по-хозяйски, с нажимом обласкал все еще покрытые свитером груди. Кира — нетерпеливая, страстная — редко позволяла ему медлить, когда дело касалось избавления от одежды. Обычно она чуть ли не на пути к спальне сбрасывала и платье, и туфли, и прочие мешающие получению сиюминутного удовольствия элементы гардероба, но иногда на нее находила какая-то полузмеиная — ей подстать — ленность, и она в тягучей неге плавилась под руками медленно и вдумчиво избавлявшего ее от одежды волшебника. Ей в такие минуты казалось, что она кукла — красивая такая, милая и желанная, и из коробки, избавляя от оберток, ее достает самый счастливый, самый послушный ребёнок на свете. Киврин, впрочем, ребенком совершенно не был, хотя смотрел на то, как под его пальцами медленно показывается бледная кожа, действительно, как на завёрнутый в блестящую бумагу новогодний подарок. Вот полетела на пол завязка от свитерова горла — чем не бантик? Затем и сам свитер, и брюки, и тёплые носочки с начесом — всё, как лишние бумажные клочки, летели на пол, и после каждого «отрыва» Киврин считал просто-таки долгом своим и погладить, и лизнуть, и поцеловать оголившийся участок кожи — чтобы не дай бог не подумала его «кукла», что хоть один кусочек ее драгоценного тела он не воспринимает, как самый великий дар в своей жизни. Он сам всё еще сидел в водолазке и рабочем комбинезоне, а Кира, извивавшаяся в нетерпении, как кобра, уже была полностью обнажена. Только кулон с часиками, который Киврин ей на прошлый Новый год подарил, и который она, трогательная, носила, не снимая, остался болтаться на груди. Было в этом зрелище что-то сакральное — как будто жрица перед таинством, одетая лишь в амулеты. — Почини же меня скорее, — игриво шепнула Кира, проводя оголенной стопой по груди уже избавлявшегося от одежды Киврина, — мой мастер. Дважды «мастера» просить не пришлось. Он все еще соблюдал правила игры — вошел медленно, дразняще задержавшись, прежде чем притянуть со стоном ведьму к себе до конца, впиваясь поцелуем в призывно открытые губы. Кира, охнув, подалась вперед, смыкая руки в объятии на его спине — и игра была закончена. Быстрые, плавящие сознание движения. Смазанные поцелуи, глушащие поток ярких, искренних, волнующих слов — Кира становилась в моменты страсти до ужаса болтлива и сентиментальна. Она извивалась, стремясь прижаться к любовнику так близко, как только можно было, чтобы ни на секунду не расставаться с приятной тяжестью его тела, несдержанно вскрикивала, когда он вдруг становился резче, царапала коготками его загривок. Киврин до последней секунды чувствовал, как длинный змеиный язык теребит мочку его уха, находя самое чувствительное даже в надвигающемся экстазе место, уже ощущал рвущийся из груди финальный стон… И вдруг — резкий хлопок и болезненный, резкий удар чем-то тяжелым, гладким по лицу.  Не секунду оглохнув, Киврин, как был, голый и возбужденный, дернулся от стола и упал, не удержав равновесия, а, подняв глаза, увидел странное: Вместо Киры, на столе, дергаясь в конвульсиях, лежала огромная, в человеческий рост змея — красно-чёрная, с медным отливом, с рожками над глазами и с сияющим золотом брюшком. На шее у змеи — впрочем, непонятно было, что есть шея в этом беспокойном сборище колец, но место это было ближе всего к рогатой голове — висели подаренные Кивриным часы. — Кира… — прошептал он неверяще, привставая, но змея, издав истошное шипение, вдруг бросилась от него в сторону, сшибая по пути стоящие на балках бутылки с крынками, утварь, столы и стулья, ранясь, но не останавливаясь, пока, наконец, не забилась, не прекращая шипения, в дальний угол избы, под низко висящую лавку. Киврин с трудом поднялся на ноги, и не подумав даже одеться — не до того было. — Кира, что с тобой?! — испуганно закричал он, но змея зашипела яростнее. — Ясно что, голова с телом не срослась, — фыркнуло откуда-то из-за печи, и тут же в Киврина, повернувшегося на голос, прилетели с размаху его собственные домашние штаны, выстиранные и отглаженные, — ты срам-то прикрой, Иван Степанович, а то и так мочи нет на ваше мужское отродье смотреть, а тут еще убогость свою телесную демонстрируешь.  Киврин даже обидеться не успел — не до того было. — Кикиморушка-шишиморушка, — затараторил он растерянно, обращаясь к домашнему духу, как его отец учил, ибо раньше он с этой исключительно женской сущностью никогда не пересекался, — ты-то откуда знаешь?! — Да потому что дура твоя хозяйка, — беззлобно отозвалась маленькая женщина, выглянувшая из-за печи, — я ей говорила к лесу, к речке не ходить? Она, видать, попёрлась! Всё теперь, Змей ее себе в невесты присмотрел. Теперь будет у тебя не Яга, а ведьма-змеица настоящая. Чешуёй будет покрываться и шипеть. — А мне-то что делать?! — испугался Иван. Кирино желание стать перевертышем оказалось из категории тех, которых стоило бояться, ведь они имеют свойства, поганцы такие, сбываться, как им заблагорассудится.  — А ничего не делать, — развела руками Кикимора, — она тебя сейчас боится. Она всего боится. Тело у нее змеиное, в нём мозгулек немного. Чтобы сознание ее в это тело вошло, время надо.  — Но ей же больно! — Киврин осторожно посмотрел, как под лавкой дрожало длинное, съежившееся тело, — я видел, она поранилась… Кикимора задумалась. — Ну молочка ей налей, авось вылезет, гадючки, знаешь, любят молока похлебать, — она вновь скрылась где-то за печкой, — и не приставай ко мне больше, дел по горло!  «Кто еще к кому пристал» — возмутился про себя Киврин, но, послушавшись совета, во-первых, всё-таки надел брюки (что ж поделать, при посторонней-то даме за печкой!) а, во-вторых, налил из заботливо поставленной на стол Фросей горячей крынки в блюдечко свежего, парного молока. — Маленькая моя, хорошая, — приговаривал заботливо Киврин, опускаясь на колени перед лавкой, — на вот тебе, покушай… Выходи, пожалуйста, не пугай меня еще больше! Он, в целом, ждал чего угодно: шипения, рывка или даже укуса (а его он мог и не пережить, ведь Кира, сомнений не было, змеей обратилась ядовитой) — но вдруг лавка закачалась, и из-под нее высунулась, недоверчиво ткнувшись в миску с молоком, острая красно-черная мордочка. Глаза на ней — всё те же, хризолитовые, сияющие, — смотрели на Киврина с испугом и, это было — совершенно точно — привычным Кириным выражением. Даже бровки с рогами — и те поднялись, как у нее. — Ты меня понимаешь? — на всякий случай спросил Иван Степанович. Змея высунула язык, будто ощупывая воздух, и кивнула.  — Моя хорошая, ну как же так! — запричитал Киврин, — Что же случилось, я не понимаю?!  Рога над бровками дёрнулись в саркастичном выражении. — Это тебя… от удовольствия так?! — высказал предположение Киврин и сам себе улыбнулся. Посему выходило, что постарался-то он как «мастер» сегодня на славу. Но Кира выползла наконец полностью из своего укрытия, и всякое веселье у него сошло с лица: У нее был чудовищно ободран бок и хвост — видно, пока дёргалась в панике, задела за острый угол лавки. — Это срочно нужно обработать, — скомандовал нервно Киврин, вставая, — давай, ползи сюда, у меня тут аптечка припрятана… Но Кира вдруг жалобно зашипела, мотнув хвостом — до того неловко, что с соседней балки рухнула очередная склянка. — Да она не может ползти, — снова послышался голос Кикиморы (она, вооружившись крошечным, как она сама, веником, устраняла последствия змеиной истерики в виде множества разбитых черепков), — у нее сейчас умений, как у младенчика! Тельце змеиное, а мозг уже человеческий! То, что змеёнышу с первого мига жизни ведомо, ей теперь невдомек. Так что она, хоть и шевелится, никуда не доползет. Не знает еще как. Кира, услышав это, активно закивала, съежившись, отчего ее огромное тело показалось не больше кошки. Киврин сочувственно погладил её по блестящей гладкой голове. — Ох, и любишь же ты на руках кататься, — горестно усмехнулся он, с большим трудом водружая себе на плечи длинную, неповоротливую змею, стараясь не задеть раненый бок. Ему показалось, что шипение, вырвавшееся из ее пасти, сочилось чем-то вроде благодарности. Вблизи рана оказалось не такой страшной — обошлось зеленкой и парой бинтов. Киврин, хоть и жил вот уже пять лет бок о бок со змееподобной ведьмой, все-таки никогда об анатомии змей (за исключением длинного и ловкого языка, в совершенстве владения которым Кира его постоянно разными способами убеждала) не задумывался, а потому любое его движение, вызывавшее напряжение почти всех мышц в новом Кирином теле, вводили его в ступор. — Я не понимаю, когда тебе больно! — не выдержал он, отложив ватную палочку, напитанную зеленкой, — Ты от любого моего прикосновения будешь так сжиматься?  Кира коснулась языком его ладони и вдруг, зашипев, с трудом шевельнулась на столе и подлезла под его освободившуюся руку — гладь, мол, и проверяй. Киврин провел на пробу по сияющей спине — тело ощущалось непривычно мягким, расслабленным, лишь слегка сокращающимся, чтобы шевельнуться в ответ. — Теперь понял, — улыбнулся Киврин и устало положил голову на сложенные на столе ладони, чтобы смотреть Кире прямо в глаза, — и что мне делать с тобой, ведьма-змеица? Кира тихо зашипела, вновь высунув язык. Погладила им Киврина по щекам, лизнула в кончик носа и, подавшись вперед, ткнулась своим рогатым лбом — осторожно, чтобы не поранить — в его лоб. Прости, мол, за все это неудобство. Не по моей это было воле. — Да знаю я, что ты не виновата, — вздохнул, будто угадав ее мысли Киврин, погладив грубую блестящую кожу, — ну, с другой стороны, ты хотела попробовать этот опыт… В каком-то смысле, твой эксперимент, даже не начавшись, удался на сто процентов. Идеальное выполнение научного плана, Кира Анатольевна. Шемаханская уныло мотнула хвостом. Хотела съязвить, наверное — но слов не могла произнести. Киврин переместил ладони змее на голову, поглаживая то, что, наверное, можно было назвать щеками. — Если это тебя утешит, — ласково сказал он, — из тебя получилась очень красивая змейка. Прямо-таки настоящая змеиная царица, как бы неприятно это в нынешних реалиях ни звучало…  Он коснулся медальона с часиками, все еще каким-то чудом держащегося у нее на груди, — тот этой странной внешности, с рогами да с чешуей, отчего-то безумно шёл. Повинуясь какому-то странному внутреннему всплеску нежности, Киврин наклонился и, прошептав что-то нечленораздельно-ласковое, поцеловал змеиную морду прямо в плотно сомкнутую пасть. И каково же было его удивление, когда через секунду этой пасти не оказалось — вместо нее губы его упёрлись в подбородок вполне себе человекообразной, теплой и голой Киры, которая не удержала-таки равновесия и плюхнулась с края стола прямо ему на колени. И не успел Киврин и слова даже сказать, как его возлюбленная чародейка так грязно и многоступенчато выругалась, что у него уши в трубочку свернулись. — В общем и целом, — рассмеялся он нервно от облегчения, — я с тобой согласен! — Ваня, что это было?! — воскликнула Кира, непривычно подшепётывая, будто никак со своим человеческим прикусом не могла совладать, — Я теперь что, всегда, когда ты будешь меня доводить до… кхм… удовольствия, буду становиться змеёй?! Иван Степанович, радостный уже хотя бы от того, что Кира его вернулась в целости и сохранности, и раны ее, на змее казавшиеся обширными, по сути, были ссадиной на бедре, сжал ведьму в охапку, не сильно заботясь о том, что ей в таком положении могло быто некомфортно. — Ну, в следующий раз могу не доводить, — глупо пошутил он, зарываясь носом в рыжие волосы. Кира, уставшая настолько, что даже не возмутилась, ткнулась в его ключицу. — Что нам делать, Ванечка? — тихо спросила она, борясь с паникой, — я не понимаю природу этого колдовства, это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала… меня будто моя собственная, глубоко сидящая суть на изнанку выворачивает… Киврин погладил ее по щеке. — Давай подумаем обо всём завтра? Я не знаю, что сегодня было: твоё ли это колдовство, место ли так на тебя влияет, или это всё-таки чёртов мифический змей, но я за эту ночь исчерпал лимит страха за тебя. Я хочу тебя обнять и спать, желательно, до обеда, можно?! Кира тихо вздохнула, обвив руками его шею. — Я принимаю ваше крайне рациональное процедурное предложение, товарищ заместитель по науке.