О сибирских морозах, о змеях, о любви

Весь следующий день единогласным решением сбитых с толку ученых был превращен в импровизированный срочный консилиум. Кира, очевидно, всё-таки планировавшая заниматься каким-то своим не вполне лицензированным чаровством во время отпуска, извлекла на свет из своего чемодана помимо неподходящей для зимы одежды еще и какие-то книги, журналы, рабочие тетради и даже ведомости. — Ты говорила, что не собиралась в отпуске работать! — беззлобно пожурил ее Киврин, с утра съездивший в городскую библиотеку и теперь тащивший к печи, заботливо отодвинувшей свою полку, огромную стопку сказок и каких-то биологических энциклопедий. — Наврала, получается, — не особо совестливо пробормотала Кира, раскладывая вокруг себя книжные залежи. План был следующий: Во-первых, всё-таки понять, из-за чего — вернее, из-за какой эмоции в организме — происходило Кирино превращение. Если это узнать, то можно было бы хотя бы попытаться его контролировать. Во-вторых, выяснить, насколько реалистичны были легенды о Золотом змее. Им, как чародеям, ясно было, что сказочная нечисть — та, что в средние века не вымерзла и которую при Красном терроре не перестреляли добросовестные борцы со «старыми верованиями» — вполне себе продолжала жить в лесах, тем более, таких древних и темных, как сибирская тайга. Но был ли мифический Золотой змей в числе этих «выживших» — было большой загадкой. Кира неплохо была знакома с потомками сказочных рептилий. Тот же Горыныч, многие тысячи лет богатырей изводивший, обзавелся абсолютно человекообразным потомством (которое Кирину жизнь, кончено, попортило знатно, но не об этом теперь). Сама Кира, со своим змеиным набором атавизмов («хорошо, что без хвоста» — шутила она всегда), но тоже вполне себе человек, была наследницей того самого легендарного Великого Полоза, который, якобы, по семейной легенде, был отцом детей первой Бабы Яги. Внучка Хозяйки медной горы, хорошая Кирина знакомая, красавица и умница Наина, Которая служила начальником волшебной геологической станции на родном Урале, тоже была человеком, и от предка-ящерки у нее-то как раз остался атавизмом маленький хвостик (на который наступишь — отвалится. Кира так в одной из командировок чуть не поседела).  А потому выходило, что, если Змей реликтовый и сохранился до нынешних дней, то должен был либо очень глубоко под землей сидеть, либо быть всё-таки человеком, который по каким-то глупым, допотопным привычкам жил не по мирскому закону, а по своему собственному. — Если он человекообразен, то он не может обладать настолько реликтовой магией, чтобы по своему желанию незнакомую женщину в змею превращать, — возражал ей Киврин, тыча пальцем в сборник сказок, — смотри, тут есть примерное описание: «Тело всё будто из золота, чрево огнём горит, куда ни ползет, везде каменья драгоценные по земле прорастают, а на голове не то  бородища огненная, не то капюшон, будто клобук. Кира фыркнула. — Если он за собой каменья разбрасывает, мог бы вместо подснежников вокруг дома нам и бриллиантов порас-с-с-скидывать… Сказала — и схватилась в ужасе за собственный рот двумя ладонями. Час от часу не легче — уж шипеть настолько явственно, как змейка, Кира никогда не умела. Когда подчиненных пугала — подшучивала скорее, изображала шипение. Киврин устало потер глаза. — Кира Анатольевна, вы так в следующий раз на ученом совете выговор объявляйте. Показатели эффективности взлетят до небес! Шемаханская посмотрела на него испепеляющим взглядом и вытащила у него из-под носа книгу.  — Ваня, если мы не поймём, что со мной происходит, я больше никогда не смогу проводить ученые советы! И так жалстно при этом вздохнула, что Киврин, не выдержав, поцеловал успокаивающе ее ладонь. — Но ты же обратилась обратно из змеи в человека, — продолжил он свою логическую цепочку, — значит, такой оборот не навсегда. — Да, но мы не знаем, ни почему я превратилась, ни почему вернулась обратно! — возразила Кира. Киврин встал, прохаживаясь туда-сюда по узорчатому ковру на досчатом полу. — Обратно тебя, допустим, вернул стандартный поцелуй любви, прям как по учебнику, — сказал он, игнорируя, как Кира фыркнула от приставки «стандартный» к слову «любовь», — но вот что тебя сделало змеей… И Кира хотела было уже в десятый раз с раздражением сказать, что, вероятно, всплеск приятных ощущений был тому причиной, но вдруг почувствовала ласковый поцелуй у себя за ушком — в том самом месте, прикосновение к которому всегда вызывало мурашки и заставляло ее тянуться к Киврину, как зачарованная, за новой порцией ласки. — И что ты делаешь? — спросила, вздрогнув, Кира, пытаясь поймать голову заместителя и прижать ближе к себе, но тот с разочарованным вздохом отстранился. — Думал, может, неожиданный прилив удовольствия тоже это с тобой проворачивает… Кира вспыхнула. — Ты дурак?! А если бы я обратилась прямо сейчас-с-с-с?!  — Я бы снова тебя поцеловал, и всё бы вернулось на свои места, — спокойно ответил Киврин. — А с чего ты так уверен, что, раз с-с-с-сработало в первый раз, то сработает и во второй?! — не унималась Кира, — вдруг это было с-с-с-течение обстоятельств! — Если это сказочная магия, то она должна подчиняться четким сказочным правилам и законам. Первый курс, теория чародейства, Кира, ну неужели ты забыла! — кривовато ухмыльнулся Киврин, отвернулся к окну, чтобы продолжить свою лекцию, как вдруг вздрогнул — с крыши на подоконник с грохотом свалился огромный пласт снега. — Нужно будет залезть и почистить, а то чего доброго на голову в следующий раз свалится, — сказал Киврин, обернулся… и обомлел. На него с яростью и практически читаемой во взгляде фразой «Ну я же говорила!» смотрела из вороха Кириной одежды, упавшей на пол, уже знакомая ему черно-красная змея с золотым брюшком. Киврин так и рухнул на стул, открыв рот от изумления. — Что ж, у нас есть одна хорошая новость, — сказал он спустя полминуты, когда наконец собрался с мыслями, — я всё еще могу доводить тебя до оргазма. Дело-таки не в нём. Услышав откровенное, непривычное для уст своего любовника слово, змея зашипела, вскинулась и, как показалось Киврину, стала еще более красной. «Надо же, смущающаяся рептилия, кому сказать — не поверят» — с нежностью подумал Киврин, а вслух сказал: — Ты грохота испугалась? Змея неохотно кивнула, теребя нервно кончиком хвоста часики на своей шее — очевидно, во втором превращении Кире совладать со своим новым телом было куда проще.  — Значит, дело не только в удовольствии, а в любом всплеске адреналина в организме, — сделал логичный вывод Киврин, — осталось придумать, как это контролировать! Кира, подтянувшись всеми своими внушительными кольцами поближе к нему, с тяжелым уханьем вытянулась вверх, остановив свою массивную голову почти вровень с головой своего заместителя. «Чего смотришь?» — будто говорила она, шлёпая языком по его подбородку, — «Целуй, давай! Верни мне моё тело!» Киврин, улыбнувшись и отметив в очередной раз, что змеей его возлюбленная была совершенно роскошной, потянулся вперед, приласкал рептилию под челюстью, коротко поцеловал в кончик пасти, и… Ничего не произошло. — Что за черт?! — возмутился Киврин, снова целуя темную змеиную морду и останавливаясь лишь тогда, когда Кира сама отпрянула от него, зашипев, — это же… Это же сказка! Всё должно по правилам работать! Всегда от всех сказочных проклятий и заклятий спасает поцелуй! Кира, грозно оскалив зубы, издавала совершенно адский рык. Ругалась страшно — ясно было, как день.  — Не переживай, — постарался подбодрить ее Киврин, но Кира, отвернувшись, грозно хлопнула перед ним хвостом, — мы сейчас придумаем, как тебя вернуть! Сказать, конечно, было проще, чем сделать. Ведь в сказках, согласно теории чародейства, всем преподаваемой на первом курсе, для снятия проклятий существовало два действенных метода: поцелуй возлюбленного или возлюбленной, или физическое уничтожение источника проклятия. И если с первым еще можно было как-то разобраться своими силами, то второе представляло собой совершенно неразрешимую задачу. Ведь они даже не были до конца уверены, что виной всему этому — тот самый Золотой змей. — Ну Кира, — виновато пробормотал Киврин, следуя, как побитый пёс, за гневно ползающей туда-сюда рептилией, стараясь не дай бог не наступить ей на хвост, — ну я же не виноват, что ты в змею обратилась! Сегодня, по крайней мере! Кира, очевидно, считавшая иначе, больно стукнула его хвостом по голени. — А ну прекрати! — не выдержал Киврин и, улучив момент, схватил тот самый хвост двумя руками, подтаскивая шипящую гигантскую гадюку к себе, — хватит истерик! Если мы будем ссориться с тобой из-за всякой мелочи, мы ничего не добьемся! «Тоже мне мелочь!» — будто сказала Кира, сощурив презрительно свои зеленые глазки, но убегать перестала, а вместо этого заползла, чуть не обвалив полку, на приступку у печи. «Замерзла, наверное, на полу» — с тоской подумал Киврин. Да и с выступа смотреть ей прямо на Ивана Степановича было проще.  — Давай думать! — неожиданно строго сказал Киврин и, подтянув одной ногой к себе стул, сел перед змееподобной любовницей, скрестив руки на груди, — что вчера помимо поцелуя могло заставить тебя вернуться в обыкновенный облик? Кира, совсем, как в бытность человеком, подставила под подбородок, будто локоть, свой хвост и смотрела на Киврина, как на последнего идиота. Он, впрочем, себя именно таким и чувствовал. Шутка ли? Любимая женщина заперта в теле гигантского садового шланга, а он, вообще-то, маг первой величины, хоть и пока лишь в звании кандидата наук, не мог даже вариантов решения проблемы предложить! — Какое-то должно быть чувство, перекрывающее заклятие, действующее в противовес всплеску адреналина, — рассуждал вслух Киврин, вновь зарываясь носом в книги, — это что-то, выходит, похожее не на сказочное проклятье, как, например, у Царевны-Лягушки или Царевны-Лебедя, а, скорее, волкулачьи чары… Кира заинтересованно повела рогатыми бровями, чуть свесив с теплого печного выступа свою морду. «Ничего не поняла» — говорил этот тяжелый взгляд.  — Легенду о князе Полоцком знаешь? — продолжил Киврин, — Его еще князем-волкулаком называют. Он, когда в бой на врагов шел, обращался в полуволка-полумедведя. А человеком обратно оборачивался только тогда, когда его жена, тоже, кстати, ведьма-змеица… Может, кстати, родственница твоя?… Его домой пускала, на стол накрывала, едой подчивала и спать укладывала. Что-то вертелось на краю мыслей — что-то очень точное, что дало бы отгадку на все вопросы, — но Киврин никак не мог это ухватить. Не мог назвать никак эмоцию, которая помогла бы снять заклятие. Вперив взгляд в потолок, забывшись в собственных думах, он не сразу почувствовал, как Кира, свесившись с печи, половиной туловища уже переползла к нему на колени и смотрела теперь на него снизу вверх, как будто заискивающе и просяще. — Ну чего ты? — улыбнулся умильно Киврин двум округленным, как идеальные драгоценные каменья, зеленым сияющим глазам, — на ручки хочешь? И что-то такое трогательное вырвалось из его груди, что Кира, совсем по-детски закивав (и образ змеи не помешал даже эту детскость обнаружить), пружинным движением подтянула все свои кольца к Киврину на колени и, игнорируя его сдавленный стон (змея была совсем нелегкая), оплела его торс тугим жгутом, зацепившись хвостом за талию, перебросившись через грудь и, обернувшись вполовину, свесила морду через его плечо, погладив языком шею. — Ты давай-ка полегче, моя красавица, — сдавленно усмехнулся Киврин, чувствуя, как змея в чувстве, очевидно, нежности помноженной на обладание, крепко сжала все его тело, лишая всяческой возможности двигаться, — мы с тобой и так в разных весовых категориях, а сейчас я и вовсе кроликом кормовым селя чувствую… Но это загадочное ощущение сдавленности, в которое вплеталось и ласкающее движение языка, и волнующие, сокращающиеся движения перекатывавшихся змеиных мышц, было каким-то парадоксальным образом приятно и… желанно. Киврин потряс головой, отгоняя странное томление. «Палку не перегибай!» — твердил суровый внутренний блюститель морали, — «Это же змея, кретин влюбленный!» «Да, но это моя змея, моя Кира» — отозвался Киврин сам себе, глядя в ласковые зеленые глаза, — «Женщина, которую я люблю!» Кира тем временем ткнулась мордой под ворот его свитера — искала, где погреть свой острый нос. — Что же мне с тобой делать? — ласково спросил больше себя, чем Киру, Киврин и погладил плотно сжавшиеся вокруг него кольца змеиного тела, — ты, конечно, душечка, во всех нарядах хороша, даже в этой коже, но я скучаю по твоим рыжим кудрям, которые каждое утро лезут мне в глаза на подушке… Кира высунулась из-под свитера и издала смешной звук, похожий на фырканье.  Глаза ее слипались, пасть то и дело ходила ходуном от сдерживаемых зеваний, и Киврин, смирившись с тем, что на этот вечер он стал подушкой для рептилии, лишь поудобнее перехватил тяжелое, уже неповоротливое от сонности тело. Змеи спали гораздо дольше, чем люди — и гораздо чаще. И вдруг, повинуясь какому-то странному, нежному порыву, он запел — точнее, замурлыкал себе под нос старую колыбельную, в которой и слов-то было не разобрать, но мотив в ней был самый теплый, самый чувственный, какой только мог существовать на земле. Эту песню пела ему, маленькому, мама в холодные зимние вечера. Над его крошечной деревянной кроваткой отец, ссыльный колдун, отказавшийся вернуться в столицу, зажигал волшебные, танцующие звезды, а мать, добрая, но к колдовству отношения не имевшая, убаюкивала его как могла — песней да нежным поглаживанием по вечно растрепанной голове. Что-то за щемило в груди у чародея от этих воспоминаний — будто натянутая струна после долгой настройки наконец зазвучала в тон, звонко и ласково. Ему хотелось, чтобы Кира, наверняка испуганная и измотанная еще больше, чем он, хотя бы в родном доме находившийся, хоть на мгновение ощутила ту же любовь, что и он помнил от этих волшебных звезд и от этой — тоже наверняка волшебной, просто по-своему — песни. Он прикрыл глаза, пытаясь удержать внезапное ощущение, а когда очнулся, на его коленях вместо змеи, съежившись, сидела голая сонная Кира. — Какой же ты тёплый… — прошептала рыжая ведьма и, будто испугавшись своего голоса, охнула и едва не свалилась на пол. Киврин судорожно выдохнул. — Нет, ну и скажи мне, ну и как эта чертовщина работает?! — закричал он, не выдержав, и тут же сжал Киру в таких крепких объятиях, что она придушенно застонала. — Пусти, безумный, ребра мне сломаешь! — с трудом пробормотала она, — Я, кажется, знаю, что случилось! Она наспех набросила на себя  валявшийся на полу комплект одежды, вернулась к столу, но села не за него, а снова оседлала колени совершенно сбитого с толку Киврина. — Когда ты запел, стало так спокойно, — неуверенно проговорила Кира, заламывая пальцы, — меня как будто тяжелым одеялом из твоей нежности укутало и вытянуло из этой змеиной шкуры… Киврин нахмурился, поглаживая женщину по спине. — Получается, что всплеску провоцирующего заклятие адреналина противопоставляется… нежность? — По крайней мере, это вписывается в твою теорию про волкулаков, — Кира развела руками, — князя-перевертыша тоже любимая женщина любовью и нежностью окутывала. Подозреваю, что это более глубокая версия контрзаклятия, которое мы привыкли называть «поцелуем любви». Поцелуй — это ведь что?  Механическое действие! Но направлено оно на выражение самого искреннего и нежного из чувств. Оно вызывает ощущение безопасности вперемешку с трепетом. Так вот, когда ты пел для меня, когда ты меня обнял, когда позволил спрятать голову у тебя на груди… Я чувствовала то же самое. Киврин, неожиданно растроганный, поцеловал Киру в плечо. — То есть, чтобы стать из змеи человеком, тебе банально нужно расслабиться в моих объятиях? Кира задумалась. — Ну да, — она крепко обняла его за шею, — как там было в легенде? Волкулак, чтобы в человечий облик вернуться, сперва должен был вернуться домой? Подозреваю, дело в том, Ванечка, что последнее время дома я чувствую себя только рядом с тобой. И зарылась — совсем как в своем змеином обличии — носом в его ключицы, мерно, тяжело дыша. Киврин гладил ее по голове, ероша короткие рыжие волосы, по которым успел так соскучиться, целовал ее в макушку, и все никак не мог до конца осознать — духу не было — важность слов, которые она ему сказала. Это было дороже, чем все признания, чем все принятые ей предложения. Это было абсолютное принятие его — его привычек, его сути — в ее жизни. Они отныне были вместе — во всех имевшихся смыслах.  И никакие предложения уже ничего бы не изменили. «Кроме трехкомнатной квартиры, которую молодым семьям по разнарядке выдают» — хмыкнул про себя, смеясь, Киврин, чувствуя, как и сам начинает засыпать от окутавшего его мерного тепла. Но нельзя было спать — день еще был в разгаре! — Пойду снег с крыши почищу, — прошептал он, целуя ведьму в висок, — а то если опять по подоконнику жахнет, ты снова змеей обратишься, не дай бог. — Это не так страшно, с учетом того, что мы можем теперь этому противодействовать, — улыбнулась Кира, но с колен его всё-таки слезла, позволяя чародею встать. Через пять минут Киврин уже стоял у входа, вооружившись лопатой и металлическим ершиком, и хотел было уже отправиться на свои «верхатурные работы», когда заметил, что и Кира за ним засобиралась. — Мне скучно одной тут сидеть! — закапризничала она, — а так я тебя разговорами развлекать буду! Всяк веселее! — Ты вроде у меня Баба Яга, а не Кот Баюн, — усмехнулся Киврин, впрочем, пропуская одетую в смешной тулуп начальницу в сени. — Как оказалось, я с недавнего времени еще и ведьма-змеица, — ухмыльнулась Кира, — сказочный дилетант по вопросу происхождений широкого профиля! Киврин поймал ее за ладонь и поцеловал то место, которое не было прикрыто варежкой — тоненькую полоску запястья. — Я остановлюсь на варианте «Кира Анатольевна Шемаханская, директор НУИНУ и моего сердца». Кира с улыбкой закатила глаза. Эти высокопарные слова всегда казались ей излишеством. Деревня, укрытая снегом, посверкивала на фоне заводи, как жемчужное ожерелье на дне шкатулки.  — Не подходи близко к крыше, — предупредил Киврин, влезая по лестнице наверх, — боюсь ударить тебя снегом! Кира махнула рукой и огляделась в поисках хоть какого-то дела. Территория при избе, хоть и была крошечной, да и не навещалась давно, была в абсолютном порядке. Ничего в ней не требовало внешнего вмешательства — кроме одного. — Может я избавлюсь от этих подснежников? — крикнула Кира, тыча пальцем во все еще свежую, будто в конце апреля, клумбу вокруг дома, — они меня нервируют! Киврин нахмурился. — Нехорошо бы трогать неизвестного происхождения вещи… — Я опытный испытатель, забыл? — Кира картинно задрала руки, демонстрируя свою «защиту», — у меня варежки есть! — Тогда заколдуй их на всякий случай. — Я знаю протокол безопасности, — усмехнулась Кира, — не переживай! Но как тут было не переживать, когда Кира, из могущественной ведьмы в этих древних лесах как-то резко превратившаяся в барышню в беде, стояла в такой близости к, как принято было говорить в НУИНУ, объекту аномального магического происхождения, да еще и собиралась с ним взаимодействовать. Киврин, сжав зубы, сквозь махи собственной лопаты смотрел, как Кира подступается к пышущей жизнью клумбе, как наклоняется, как заносит над ней уверенную ладонь в защитной варежке и тянет цветы с корнем остервенело на поверхность. Один цветок, другой — и вроде бы, ничего страшного. Подснежники поддавались, не выдавая никак своего магического происхождения.  Спустя пятнадцать минут Кира разделалась с пространством позади дома, через тридцать — с половиной клумбы, и Киврин уже совершенно не переживал за нее, занимаясь своей монотонной работой по скидыванию снега с укрытой по-русски, без черепицы сшовной крышы, но, когда Кира, победно гаркнув, сказала «Все, последний, гадёныш!», спокойствие как рукой сняло. Дом затрясся, будто земля пол ним просела, и сквозь этот грохот Киврин услышал, как завизжала Кира. — Что такое?! — он испуганно свесился с крыши. Из клумбы, разворотив половину участка, торчало жуткое, перемазанное, блестящее на солнце лицо, покрытое не то чешуей, не то жестокой бородой медного цвета. — Здравствуй, невестушка, — зашипело лицо, и прежде, чем Киврин успел что-либо сделать, резко дернулось и схватило Киру, уже целившую в него оглашающим заклинанием, зубами поперёк туловища. Кира завизжала, заклятие, всё-таки вырвавшись из ее рук, отлетело в сторону, и последнее, что видел Киврин, была смыкающаяся над испуганным лицом его возлюбленной корка промёрзлой земли. — Кира!!! — прокричал он не своим голосом, ринулся, норовя сломать шею, к лестнице, но та была разворочена в щепки — мощное Кирино заклинание отлетело в нее.  Мысли путались, тело не слушалось, подстегиваемое паникой. Украл… Змей. Настоящий змей! Утащил из-под носа! Именно тогда, когда Кира думала, что боролась с ним! Подлый, подлый, скользкий гад! И тут до Киврина дошло — клумба была сигналом. Змей, рассадив эти ужасная цветы, ждал, когда Кира соберет «букет» из них всех. Избавилась она от «нервирующих» подснежников, ничего не скажешь... Он хлопнул себя ладонью по лбу. Ведь трогала же Кира эти цветы, когда думала, что это его подарок, голыми руками. Змей уже знал ее запах. Варежки бы ее не спасли.  — Держись, пожалуйста, держись, — шептал он под нос непонятно кому, себе ли, Кире ли, — я найду тебя! И, подобравшись, спрыгнул с крыши в самый высокий сугроб. Он должен был спасти ее, каких бы переломанных ног ему это не стоило. Она не должна была никогда разочароваться в ощущении, что испытывала рядом с ним. Он навсегда — сколько бы змей порубленных это не стоило — останется для нее домом.