О сибирских морозах, о змеях, о любви

Киврин на такой скорости ворвался в избу, что Фрося, испугавшись, едва огнём его не обдала. Он был — как никогда в жизни — в панике. Нужно было срочно что-то делать, за что-то браться, куда-то бежать, но Киврин не знал, ни где искать этого жуткого змея, ни как с ним бороться. И, когда на волне особенно яркой вспышки страха за любимую женщину он с какой-то небывалой силой вытряхнул на пол из древнего сундука давно нечищенное, допотопное дедовское ружье, которое даже на стену уже не вешали за потерей «товарного» вида, дом — живое его воплощение — не выдержало этих метаний. — А ну-ка охладись, — пробурчало сверху, и на голову Киврину совершенно неделикатно вывернулось целое ведро снега. Заместитель по науке, совсем по-девчачьи взвизгнув, вскочил на ноги, и тут же был удержан прямо-таки с богатырской силой кем-то сверху за ворот. — Как же вы меня оба ухандокали, что змеюка твоя, что ты, Иван Степанович,— недовольно фыркнула Кикимора, сидевшая, свесив ноги, на балке, и не давая Киврину даже дёрнуться в сторону, — еще и об тебя, племя твое мужское, через колено его взад, вон, руки приходится марать!  — Пусти! — рявкнул он, пытаясь вырваться, — Я должен бежать за ней! я должен… — Да ну? — зло зашипела нечисть, — А куда бежать, ты знаешь? Может, знаешь, как Змея победить? Ну давай, шагай, раз такой умный! Но Киврин, грубо отпущенный мозолистой маленькой лапкой, с места не двинулся. Снег, мерзко забившийся под воротник, и слова Кикиморы наконец-то пробудили в нем здравый смысл. — Ты знаешь, где искать Змея? — уже тише, без истерики спросил он, оборачиваясь к маленькой женщине. Та уже спрыгнула со своего возвышения, недобро глядя на «мужское отродье» снизу вверх. — Вестимо, знаю, все знают! — фыркнула она, — В лесу, где густой валежник! Да только ты его не найдешь! — Чего это?! — вновь разозлился Киврин. — Да потому что валежник — это для отвода глаз, в нём слуги змеевы живут и народ отваживают, — терпеливо, хотя и с явным раздражением проговорила Кикимора, — тебе, чтоб через него пройти, особой силой обладать нужно. И змиевым камнем! Пройдешь валежник — выйдешь снова к реке, той, что запруду здесь делает, только с другой стороны. По ней пойдешь — там камень волшебный будет. А коли змей твою ведьму упёр по обычному своему понятию, то под камнем-то как раз и будет лаз в его логово. Он, когда похотью своей поганой гоним, то всякую осторожность забывает. Так что ход небось свободен будет. На слове «похоть» Киврин болезненно скривился. Он не понимал, что гигантский змей мог сотворить с Кирой, но картины, жуткие и позорные, лезшие в его голову, заставляли сердце обливаться кровью. — Да куда ты выперся-то?! — закричала на него в полный голос Кикимора, когда Киврин, вновь подстегиваемый паникой, уже метнулся в сени, — Я про змиев камень что, чурбану говорила али стенке?! Киврин обернулся.  — И что это такое, твой «змиев камень»? — нервно скрежетнул он зубами. Кикимора состроила невыносимо зазнайскую гримасу, подбоченилась и вдруг прыгнула прямо в шесток разгоревшейся печи.  И не успел Киврин даже охнуть от неожиданности, как пламя в Фросе, вдруг задрожавшей, как осиновый лист, стало зеленым, ядовито-медленным, ползущим за пределы печи, будто чьи-то щупальца. Из трубы вырвался страшный, болезненный стон, и Кикимора, еще более чёрная и чумазая, чем была прежде, выбралась на поверхность. В руках у нее была лохань, где, обложенный горящими головешками, трепыхался крошечный, переливающийся и будто меняющий форму малахитовый осколок. — «Змиев камень» — это осколок души, — гордо пояснила Кикимора, на удивление мягко поглаживая дрожащую печь по беленому боку своей чумазой лапкой, — древние колдуны, чтоб к Змею пройти, убивали кого попроще и из него осколок души вытягивали. А, бывало, у живого человека душу откалывали, но то совсем злые черти творили — человек без куска души долго не жил, а если и жил, то другим житья не давал. Так вот, обитал в этой избе лет с пятьсот тому назад такой страшный колдун — загнобил всю деревню, всех распугал, так одержим был волшебным камнем, который Змей охраняет. И никакого, видно, света в нём не осталось, потому что, чтоб сквозь валежник пройти, он из родной дочери душу вытащил. Камень он, видать, не нашел, потому что не вернулся боле, а душу из девчонки так неаккуратно тащил, что от нее мелкие осколки разлетелись. Вот я их все тогда собрала и, чтоб не пропала совсем-то душа чистая, в печь спрятала. Мелких этих кусочков как раз хватило, чтоб Фроська ожила и самим домом стала. С тех пор мы с ней вместе тут и обретаемся. Киврин, как громом пораженный, смотрел на трепещущий зеленый камень в кикиморовых руках. — Ты что ж наделала? — испуганно прошептал он, — не уж-то Фрося… умрет теперь?! И тут же получил от подпрыгнувшей нечисти крепкую затрещину. —Ты чем слушал меня вообще?! — взъелась маленькая носатая женщина — Я тебе говорю, у дочки той душа раскололась на кучу мелких осколков! Вот я один такой осколок и вытащила! Там еще штук с пятнадцать осталось! С Фроськи не убудет, это, считай, как кровь пустить. Для здоровья! Киврин, все еще не осмеливаясь взять в руки жуткий артефакт, стремительно подлетел к печке и неверяще, будто и впрямь живое существо, обнял ее за белёный выступ. — Моя хорошая… — растроганно прошептал он, чувствуя, как печь обессиленно замурчала ему в ответ, — я этого не забуду… — Хорош сопли на кулак наматывать, — пригрозила ему Кикимора, — бери давай камень и чеши в лес! Авось успеешь, пока Змей за дело свое черное не принялся! Киврин закусил губу. Ярость, растущая в нем, была темной, густой, и ему отчего-то вдруг стало страшно: А вдруг это непонятное, домашнее существо, считавшееся, вообще-то, духом недобрым, с Золотым змеем заодно? — Зачем ты мне помогаешь? — спросил Киврин, неверяще принимая из рук маленькой женщины лохань с зеленым «камнем». Кикимора развязно высморкалась. — У меня своя выгода, — она подтолкнула колдуна к выходу, — девка у тебя здоровая, крепкая, к тому же, тоже ведьма. И любит тебя, дурака, сильно, чувствуется. Нарожаете с ней детишек, они тоже чародеями будут, авось, и дом опять людьми наполнится! Не всё ж вам в городе маяться — приезжать будете, детвора чтоб воздухом дышала! А я, если дом народом полон, и живу дольше. Питаюсь я этим — семейственностью. Любовью тоже питаюсь, поэтому не гоняю вас, обалдуев, когда вы прям посреди избы моей сношаетесь. Так что давай, отбирай свою кралю у Змея, мне еще лет сто-двести потянуть охота! Хотел было Киврин возмутиться, что дом-то вообще-то его, и что рассуждать о чужих планах на деторождение по меньшей мере неприлично, но Кикимора невыносимо сильным пинком уже выставила его на крыльцо, натянув ему на уши огромную меховую шапку и всучив уже виденное Кивриным, но небывалым образом вычищенное и заряженное ружье. Змиев камень, оказавшийся пятисотлетним осколком девичей души, приятно посверкивал в лохани, отражая тлеющие головешки. — Ну, пошли,— посчитал своим долгом обратиться к ней, как к человеку, Киврин и, перекинув ружье через плечо, двинулся в сторону леса.  Он никогда не ходил в него глубже, чем на пару метров — отец ему, маленькому, строго-настрого наказал в чащу не соваться. Да и Киврину, с детства талантов к органической магии не проявлявшему, не особо-то и хотелось. Лес был жутким, живым, со своим духом и своими законами, и человек, пусть даже и чародей, ощущал себя в нем, как микроб на инородном теле — крошечным, беспомощным и лишним, требующим немедленного устранения. Так что маленький Ваня предпочитал дома — с часами возиться да загадки разгадывать. И теперь смотрел на скелеты чёрные деревьев, покрытых снегом, как на жуткий приют смерти, которого ему было не избежать. «Кире бы тут понравилось, при иных обстоятельствах» — почему-то подумал Киврин, ощущая, как лес практически оплетает его своими невидимыми нитями, как какое-нибудь насекомое без зрения касается всего, что перед ним лежит, чувствительными усиками. Его обнюхивали и считывали. И Киврин не был уверен, что неведомые силы, правящие этой чашей, сочтут его желанным гостем. Через час пути деревья впереди расступились — но лишь для того, чтобы открыть Киврину вид на главное препятствие, о котором его предупреждали. Валежник. Это была не стена даже и не барьер — а полноценный лабиринт, пол под которым, заваленный ветвями, шевелился.  «Змеи» — догадался Киврин. Шансов выжить у него с каждой минутой оставалось все меньше. Но едва он начал сомневаться, стоит ли вообще идти сквозь этот бурелом, и не стоит ли поискать более щадящий путь, как перед глазами вдруг снова возникло испуганное лицо Киры, безвольно барахтающейся в пасти чудовища, и этот образ будто пропустил сквозь Ивана Степановича мощный электрический разряд. Он должен сделать все, как полагается, и успеть спасти ее, даже если навсегда останется в этом чертовом валежнике. — Ну, маленькая, выручай, — шепнул он зеленому камню, все еще не понимая, как тот должен помочь ему преодолеть эту жуткую шипящую конструкцию, и ступил валенком в сноп черных, мертвых ветвей. Под ногами задрожало, зашипело, и вдруг, разрывая сплетения дерева, наружу показались змеиные головы. Пять, десять, сотня… И все, разинув пасти, смотрели на Киврина так, будто собирались наброситься на него в тот же миг. Иван Степанович, сглотнув ком паники, потянулся было за ружьем, но лохань в его руках вдруг задребезжала, и от камня, закрутившегос, точно юла, по своей оси, по всему лабиринту протянулся яркий луч малахитового отлива. Луч этот отразился в глазах змей, и те вдруг из жестоких, желтых, с узкими зрачками, стали мягкими и сонными. Будто отблеск сознания появился в головах этих монстров, охраняющих своего Царя. Под опешившим взглядом Киврина змеи, вылезая из своих нор, выстраивались по две стороны в своеобразный живой коридор — поднимали головами ветви, ломали коряги, поднимали тяжелые корни, и очень скоро то, что казалось непроходимой чащобой, скрученной в лабиринт, превратилось в проход длиной меньше тридцати метров. — Спасибо, — зачем-то сказал Киврин, в нервном состоянии, очевидно, отпускавший всю свою вырожденную интеллигентностью на волю. Змеи зашипели — но не злобно, не предупредительно, а как будто с усмешкой. Иди, мол, маленький безумный чародей, попытай своё счастье. И, едва Киврин, удерживая двумя руками лохань с волшебным камнем, вышел из лабиринта по ту сторону, змеи разом бросились врассыпную в свои норы. Валежник, ухнув, повалился о земь, крошась и путаясь еще сильнее, чем прежде. Проход назад был закрыт. Внезапно Киврин почувствовал, как ему мешает меховая шапка, и, сняв ее, удивлённо охнул — зимы вокруг не было. Чаща, по ту сторону жуткой изгороди занесенная снегом, здесь была преисполнена жизнью, дышала летней влагой, и Киврин мог поклясться, что слышал даже перешептывание птиц. — Вот тебе на… — пробормотал Киврин, поглаживая интуитивно лохань с камнем и, скидывая тулуп с рук на плечи, пытаясь уместить своё ружье поудобнее, оступился о какой-то булыжник. Чертыхнулся, глянул под ноги — и поперхнулся вздохом. Булыжником оказался невероятных размеров рубин, торчавший из земли, видно, так давно, что уже мхом покрылся. Вокруг, впрочем, каменьев валялось много — и все драгоценные, крупные, совершенно сказочные. И если какие-то из них явно что лежали на земле не один десяток лет (мутные были, чумазые да поросшие), то другие сияли совсем призывно, будто их только-только чья-то щедрая рука по ковру зелёного мха разбросала. Тут же вспомнил Киврин приписку в книге сказок: «Куда змей ни ползет, везде каменья драгоценные из земли прорастают»  Он машинально обернулся и победно присвистнул — догадка была верна, ибо длинная полоса из камней, так роскошно отражавших тусклый под густыми кронами солнечный свет, не просто тянулась долго, но и заворачивала меж деревьев. — Если по следу пойдём, наверняка в волшебный камень упремся! — сказал Киврин камню в своих руках, и тот вдруг потеплел, будто ободрительно. А когда, спустя долгие минуты тяжелого брожения по драгоценной тропе (каменья были скользкие, острые, и Иван Степанович, упарившись в зимнем, все равно не осмеливался снять валенки, чтобы в кровь себе ноги невзначай не изранить) они вышли,наконец, к кривенькому обелиску, из-под которого журчала вода, осколок девичьей души в лохани и вовсе огнём загорелся. — Тут, значит? — спросил Киврин не то камень, не то сам себя, но вдруг пригляделся к рыхлой земле, что камень этот огибала: На ней, сияя пуще всех рубинов, встреченных на пути, лежали вырванные — не то случайно, не то силой — короткие рыжие волосы. Кончики их отчего-то были пурпурными. «Кровь» — похолодело все у Ивана Степановича внутри, — «Её, Кирина, кровь!» И, бережно подняв с земли находку, он так яростно топнул ногой, что земля под ним затряслась: обнажился корень камня, сплетение подземных грибовых спор, порвались сцепившиеся меж друг дружком корешки цветущих трав, и под ногами Киврина, едва успевшего отскочить в сторону, обнажился глубокий, бездонный, лаз. Из подземелья пахнуло гнилью и холодном. «На смерть ведь идешь» — запрещало в мозгу мерзкое чувство самосознания. Киврин отчаянно потряс головой. «Я за невестой иду» — четко проговорил он про себя, затыкая куда подальше не нужную никому больше осторожность и, перехватив поудобнее лохань с камнем, чтоб головешки не вывалились, поцеловал Кирины волосы, намотал их на палец, будто амулет, и прыгнул, отчаянный, в глубокое змеиное логово.