О сибирских морозах, о змеях, о любви

Странности начались, едва чародеи сошли с борта самолета в Китежградском аэропорту. — Ужасно слепит солнце, — пожаловался Киврин, прикрывая лицо ладонью, — откуда оно только такое яркое взялось здесь под конец лета? Кира взглянула на него с тревогой. Солнце, уже начинавшее садиться, сквозь облака лишь слегка пробивалось. В квартире Киврин пожаловался на давящее на зрение освещение лампочки, болезненно скривился почему-то при виде зеркала, а, уставившись на кровать, и вовсе выдал нечленораздельный стон: — Господи, что здесь творится?! Кира взглянула на постель, на которой ровным светом ничего не происходило, и с подступающим к горлу ужасом пронаблюдала, как Киврин, сложив ладони пригорошней, взвешивает над их общим спальным местом воздух, поднося к лицу и придирчиво что-то рассматривая. — Кира, ты выгляни только! — воскликнул он, протягивая ей ладони, — какая плотная магическая материя! Аж узлами завязалась! Но ведьма, стремительно побледнев, положила ему обе ладони на лицо. — Мы сейчас с тобой пойдём, выпьем чаю и ты расскажешь, что за чертовщина с тобой творится. Потому что никакой магической материи тут нет! — Как это нет?! — потряс Киврин руками, — А что я тогда держу?! Но пошёл, послушный, в кухню, усаживаясь на табурет и все еще жмурясь от даже самого неяркого света. Кира отвернулась на мгновение, чтобы достать сахар, а когда обернулась обратно, Киврин с совершенно несчастным выражением лица водил руками по воздуху, будто перебирал струны арфы. — Ванечка, — опустошенным голосом произнесла Кира, садясь рядом, — ты можешь мне объяснить, что происходит? Киврин покосился на нее, будто из-за какого-то препятствия. — Я не могу поверить, что ты этого не видишь! — он провел пальцем перед лицом, будто по прочной материи, — Ты же всегда чувствительна ко всем магическим проявлениям! А это… Будто весь воздух пронизан нитями! Они преломляются, как ледяные, а потому свет в них отражается избыточно… Ты когда-нибудь видела, как замерзает море? Вода у берега будто пронизывается вертикальными, постоянно движущимися иглами! Вот сейчас в воздухе — нечто похожее. Только они пластичны. И из-за них я плохо вижу все вокруг, будто и впрямь сквозь льдины смотрю… Кира никогда не видела замерзавшего моря, но образ, переданный Кивриным, его горящие, слезящиеся из-за света глаза, её собственная неспособность разделить с ним это видение давали ей однозначный ответ о том, что происходило с её любовником. — Ваня, я, конечно, ничего в этом не понимаю, но… Может ли быть так, что ты видишь время? Киврин замер. — Но с какой такой радости? — он наклонился над столом, но неловко, будто запутавшись в материи воздуха, — Я, хоть и временщик, но время чувствую, а не вижу. Как ты колебания энергий — телом, пальцами. Время может пахнуть даже… Но чтобы быть видимым?! Откуда?! Киру поразила простая догадка. — Дурацкий ритуал! — простонала она, едва не облившись чаем, — Сила рода! Мы оба что-то «подцепили» на том капище! — Да ну? — скептически хмыкнул Иван Степанович,— что-то ты, милая, которая ко всякой магии чувствительна, как уж к майскому солнышку… Уж прости за такие прямые змеиные метафоры!… Сейчас сидишь и в ус не дуешь! А кто из нас «наследник рода», на которого ритуал и был расчитан? Нестыковочка! Кира потерла лоб. — Вообще-то, чувствую, — она задумчиво прокрутила в пальцах медальон-часы, висевший на её шее, — после того, что было в чаще, я, кажется, могу обращаться змеей и без зачарованного амулета… Она осторожно сняла украшение, вложив его в подставленную Кивриным ладонь и, откинувшись на спинку стула, действительно приняла змеиный облик. Но странность была в другом — из змеиной пасти, окаймленной острыми клыками, совершенно точно доносилась человеческая речь: — Видимо, гены с-с-с-сссыграли злую шутку, и во мне рас-с-с-с-скрылись не таланты Бабы Яги, в кровь Великого Полоза… Киврин задумчиво, ласково погладил рогатую змеиную голову. — Как будто бы ты не в претензии, родная… — Конечно, не в претензии, — зашипела Кира и вновь обернулась человеком, — быть немного древним змеем гораздо приятнее, чем той жуткой развалиной, изрисованный рунами, с которой этот самый змей совокуплялся… Да простит меня бабуля за такие слова, конечно. Киврин фыркнул, продираемый нервной усмешкой и, чтобы хоть немного успокоиться, взял Кирину ладонь в свою, поднося к губам. — Но это все еще не объясняет чертовщину у меня перед глазами, — он провел свободной рукой по воздуху, будто отодвигал мешающую штору, — у меня-то нет в роду ни Полозов, ни бабок Ежек, ни Кощеев, ничего такого, что могло бы пробудиться из-за сил этого чёртова капища! Кира нахмурилась. — А насколько ты в этом уверен? — Что ты имеешь в виду? — не понял Киврин. Кира задумчиво высвободила руку из его мягкого плена и размешала в чае пару кубиков сахара. — Твой отец ведь колдун, верно? — Ну да, — кивнул, жмурясь, Иван Степанович, — мама была простым человеком, а отец чародеем. Но ведь он из ссыльных! Деда сослали в Сибирь еще при царе, отец уже в Ленке родился! — Если его сослали, значит, он был не из простых? — допытывалась Кира, — насколько я могу судить, простых людей на поселения не отправляли! Сразу в шахты — ну, или в острог! Киврин нахмурился. — Он был из дворян, это да. И, вообще-то, он не Киврин, а Квирин, и с ударением на последний слог, — Иван Степанович дернулся, будто странные магические нити, видимые только ему, защекотали его по лицу, — но это ничего не значит. Мало ли в Петербурге до революции жило всяких обрусевших иностранцев!  — Дело не в этом! — наседала на него Кира, — среди дворян ведь потомственных колдунов было несколько ветвей! Конечно, в маленьких провинциальных городах их всегда было больше, да и в Москве-первопрестольной тоже… Но есть ведь шанс! — Шанс на то, что ко мне в роду затесался кто-то настолько древний, что его родовая энергия аж трехтысячелетней магической плитой всколыхнулась? — он иронично прищурился, — Верится с трудом! Кира нагнулась к нему, нежно, но властно схватив за подбородок двумя пальцами.  — Мне кажется, я знаю, кто может проконсультировать нас по этому вопросу. — Я тоже знаю: государственный архив СССР! — фыркнул Киврин, — Как раз лет пять будем выбивать разрешение на поиски нужных бумаг! — У меня есть кандидатура получше, — хитро улыбнулась ведьма-змеица, стрельнув своими зелеными глазами, — ведь мы знаем кое-кого, кто разбирается в магии миазмов и древних родовых заклятиях… по личному опыту! Избушка в Ленке, показавшаяся Кире куда уютнее в летнем солнце, чем под снегом, встретила их громыхающей на радостях посудой и урчащей, словно соскучившаяся кошка, печкой Фросей. — Я что-то не поняла, — буркнула высунувшаяся из-за трубы и явно сонная Кикимора, — а чего вы без потомства-то? Вы тут на кой бес мне все лавки со столами оприходовали?! А баню?! — И тебе здравствуй, противное ты существо, — оскалилась Кира, и хранительница дома, оценив нрав хозяйки по достоинству, демонстративно подняла руки в жесте капитуляции. Киврин, до того ласково обнимавшийся с печью, на вопрос о «потомстве» отреагировал мгновенно заалевшими щеками — впрочем, видно их было не слишком из-за темных очков в пол-лица, выданных несчастному хранителю времени его же возлюбленной. Любой источник света, даже самый тусклый, в глазах Ивана Степановича отражался от нитей времени, оплетавших пространство, и нещадно слепил заместителю директора глаза.  Выглядел он неважно: новый дар тревожил не только зрение, но и всего его, флегматичного и спокойного к любым внешним проявлениям, превратил в ходячий нерв. — Я будто в колючий свитер влез, вспотев, — жаловался Киврин, пробираясь, вооружившись походной сумкой, сквозь уже знакомую змеиную чащу, — ужасное ощущение беспомощности перед ощущениями… Всё давит, всё колется, а снять этот ужас с себя невозможно! Кира, идущая впереди, сочувственно обернулась. Видеть Киврина таким было непривычно — более того, это было почти страшно: он ведь всегда казался ей непобедимым.  Любой дискомфорт, обрушившийся на их жизни, он спокойно разрешал, и бровью не поведя.  Насколько же мучительным было это свалившееся на него бремя странной, древней магии, что он ощущал себя в нем, как пленник?  Валежник, и в прошлый раз преградивший Киврину путь, грозно зашипел, предупреждая незванных гостей. — Вот и Полозова кровь пригодится, — хмыкнула Кира и, обернувшись змеей, зашипела на валежник в ответ. Тысяча змей-защитников, очевидно, не ожидавших подобной наглости от пришельцев, враз замолчали, зашуршали, и — о чудо! — проход сквозь колючие залежи мертвых деревьев открылся сам собой.  — Да ты мастер вести трудные переговоры, — хмыкнул Киврин, передергиваясь и наблюдая, как изящная змеиная спина изгибается, чтобы ее обладательница казалась внушительнее (хотя, куда больше — в длину змееобразная Кира превосходила Киврина на целую голову!), — теперь я понял, как ты отбиваешь наш несчастный НУИНУ у министерства год за годом… — А ты думал, за что мне дали пос-с-с-ст директора? — змея ухмыльнулась, обнажив ядовитые клыки, и проползая вперед, не спеша принимать человеческую форму, — за дипломотичес-с-с-с-ские таланты! — А я всегда думал, что за длинные ноги, — съязвил было Киврин, но тут лабиринт валежника закончился, но вместо знакомого пейзажа с камнем-обелиском путь им преградила мать практиканта Змиевича. — Добрый день, товарищ Шемаханская, — приветливо улыбнулась она во весь свой клыкастый рот, — почему же вы не позвонили? Мы бы вас встретили!  — Ес-с-с-сли бы я знала, как позвонить на засекреченную правительственную базу, я бы так и с-с-с-сделала, — зашипела Кира и, извернувшись, обратилась снова человеком. Мать Змиевича, сдержанно кивнув, жестом пригласила их внутрь близлежащего бункера. — Так какой у вас вопрос? — оглянулась она, проводя гостей через рекреацию, — У вас какие-то сложности со змеиной формой, Кира Анатольевна? Кира взглянула на дурно залатанную дыру в потолке, вспомнила о произошедшем полгода назад в этом зале и невольно поежилась. — Сложности не у меня, — она покосилась на нервно передергивающегося Киврина, — нам нужна консультация с этим вашим… Золотым Змеем.  Мать Змиевича недоверчиво сощурилась. — Вы хотите поговорить с существом, которое чуть вас пополам не перекусило?! — Ну, вы же говорили, что купируете его приступы, — Кира подала плечами, — и, я надеюсь, вы его разбудили? А то грозились, что спать он будет лет сто, не меньше… — Да ну, кто б ему дал поспать, — змееподобная женщина закатила глаза, — у нас, знаете ли, с тех пор такие перемены… лучше сами все увидите. Она нажала на стене какой-то рычаг, и коридор вдруг, задрожав, поменял направление.  — Хорошая технология, — похвалила Кира, — нам бы в НУИНУ такая не помешала… — У нас и без нее люди в коридорах навсегда исчезают, — огрызнулся нервный Киврин, — не подавайте ей, товарищ Змиевич, идеи! Мать Змиевича, хитро сверкнув глазами, улыбнулась нервному колдуну и, ничего не говоря, отворила перед гостями какую-то особенно прочную дверь. Находившееся внутри поражало воображение: Ковры, разложенные по полу, мягкие тюфяки, корзины с фруктами, пальмы в кадках — так могла выглядеть камера заключена Киры, если бы ту всё-таки умыкнул, вероломный, Золотой змей, и дело бы пошло по абсолютно сказочному пути. Но вместо возможных пленниц в этом странном оазисе последи научного института, развалившись на подушках, сидел полустарик-полузмей, одетый сверху в кокетливую черную шелковую рубашку и причесавший седые волосы на манер испанского ловеласа. У кончика хвоста странного существа сидела, довольная донельзя, уже знакомая Кире доярка и втирала в половину змеиного тела какое-то едкое благовоние. Заметив гостей, доярка оскалилась не хуже настоящей змеи. — Опять ты, шлёндра?! — рыкнула она, — Я тебе уже в прошлый раз все объяснила! — Остынь, детка, — осадил её старик, беря за шкирку, и, закинув мерзко визжащую доярку куда-то за подушки, поднялся к гостям, подползая прямо к Кире, — я помню твой запах, девочка. Я тебя утащил, верно? — Верно, — фыркнула, сложив руки на груди, Кира и на всякий случай прижалась спиной к нервно дергавшемуся позади Киврину (который, впрочем, не преминул даму прижать к себе в защитном жесте), — только вы тогда были ростом под пятиэтажный дом и укладок не делали. Старик расплылся в неприятной ухмылке. — Ну прости пенсионера, чего тебе! Ишь, завелась! Он подполз ближе, отчего брюшко его, медное, ослепительно засверкало в лучах напольных полу-восточных ламп, и Киврин страдальчески застонал, утирая под очками и без того слезящиеся глаза. — Тебя я тоже помню, мальчик, — хмыкнул змей, и Кира озадаченно покосилась на седую голову того, кого назвали «мальчиком», — ты меня временем по голове жахнул, так я чуть коней не двинул. — Это было не время, — подал наконец голос Киврин, с трудом превозмогая боль в глазах, — это был змиев камень. Старик вдруг резко сорвался на хохот. — Пукалка этот твой змиев камень против меня! — он обнажил ряд острых, почти драконьих зубов, — ну оглушил бы на пару секунд, да и дело с концом! Нет, друг мой ситный, вот вы оба, — он ткнул пальцем в их спаявшиеся от опасной близости к чудовищу, пусть и в человеческом обличие, тела, — мне знатно здоровьице попортили! Ты, девчонка, видимо, из Полозовичей, потому что ядовитая, как вёх, я как тебя прикусил, так потом месяц несварением маялся! А ты, чародей ейный, вырубил меня ударом времени! Аж до сих пор в затылке гудит! — Погодите, тут ошибка какая-то, — недоверчиво сощурился под темными очками Киврин, — чтобы физически воздействовать на время, чтобы осязать его, нужна очень специальная колдовская сила… Даже маги первой величины этим не обладают! С таким родиться нужно! — Ну и что тебя не устраивает? — змей скептически изогнув седую бровь, — Ты же из Кивриных, что в деревне поселились? Стоит тут еще и удивляется! И Иван Степанович, очевидно, скроил такое недоуменно лицо, что змей, закатив глаза, принялся объяснять — да с жестами, вдруг чародей-недоумок упустит чего: — Дед твой знатный колдун был. Ух, и махались мы с ним тут подолгу… Он меня от деревни гонял, черт эдакий! А я там так коровок таскать пристрастился за последние три сотню лет… Ну да не о том речь. Дед твой, Квирин, из Квиринусов был. — Из кого?! — не выдержала уже Кира. — Древний род часовщиков, — шикнул на нее змей, — самый древний, что есть на земле! Старше нас, змей, старше чудовищ, старше прародителей колдовских, бабы Яги с Кощеем, старше Мары, Белобога… — Тогда почему я не чувствовал никогда органической магии?! — воскликнул недоуменно чародей, — я всегда ощущал только механические процессы! Магию алгоритмов! Если мой род, коль тебе верить, такой древний, где же хвалёная сила земли, какая есть, к примеру, вот, у Киры? Змей на Киру покосился с легким снисхождением. — А что у твоей Киры? Гадючья порода! Да, Яговья кровь, да на Полозову помноженная. Старая, конечно, колдовская ветка, но она земная, обыкновенная. Их таких, если поскрести, в каждом уголке земли найдется…  Киврин хотел было даму свою защитить и вышел вперед, уже открыв рот для ругательств, но когтистая рука в золотых перстнях остановила его. — Я к тому веду, мальчик, что ты такую силу, земную, обыкновенную, ощущать не можешь, потому что род твой не от Земли рожден, а от небесной сущности.  — Еще скажи, что от слова Божьего, — усмехнулся Киврин. Но змей смотрел на него серьезно. — Можно и так сказать, — он внимательно вгляделся в закрытые чёрными очками глаза, — Квиринусы ведь потомки Януса. Януса Квирина — бога хаоса. Создателя самого времени.  Иван Степанович застыл, не веря своим ушам. — Но ведь это мифы! — глухо возразил он, хотя магия, терзавшая его тело, явно соглашалась со всем высказанным, — боги Рима и античного мира были придуманы людьми! — Не все, друг мой, не все,— зашелестел довольный произведенным эффектом змей, — Квирин существовал, к тому же, потомство оставил обширное. Между прочим, знаешь, кем был его самый знаменитый потомок? Он наклонился к самому уху Киврина, зловеще обнажая зубы. — Уроборос. Янус змеями, как и ты, потомочек, не брезговал. И вдруг резко провел когтями по воздуху, разнося по комнате звук битого стекла — это материя времени, осязаемая Кивриным, рассеклась, призывая к себе образы. Чародей замер: перед его взглядом, складываясь из обрывков временной материи, возникала прекрасная и пугающая картина — алая змея, бьющаяся, изгибающаяся в потоке физически осязаемых событий.  Это был тот же ритуал, что видели Киврин и Кира на капище — ритуал продолжения рода.  Только в древнем, пугающим своей глубиной воспоминании змея ублажалась самим временем.  Алое стройное тело выгнулось, затряслось и вдруг расщепилось на тысячи частиц. Они, как пыль, захваченные временным ветром, закружилась в водовороте, и в просвете материи вдруг возникло новое, кольцеобразное тело. Это был Уроборос — змей, пожирающий самого себя. Символ бесконечности времени и хаоса, скрепленного союзом с идеальной формой. — Теперь понял? — усмехнулся змей, взмахивая хвостом. Воспоминание исчезло, будто и не бывало, — ты сильнее меня, сильнее своей ядовитой девки. Сильнее всей хтони, что на земле встречается. Потому что ты не просто часть древнего рода. Ты потомок самого времени. И корёжит тебя, несчастного, по той же причине. Тельце-то у тебя наполовину человечье. Вот и способности, что от ритуала древнего раскрылись — и не морщись, мальчик, я чую, как вас обоих магией Яги покрыло, будто коркой! Где вы в нее только влезли?! — в тебе никак не улягутся. Но ты постой, погоди. Дай им время. Настоятся, улягутся, и снова всё как по маслу пойдет! Мой тебе совет — посох себе заведи или трость. В трость вся сила перейдет и тебе полегче будет. Все Киврины-Квирины с тростью ходили! Кира смотрела, как загораются одновременно шоком осознания и любопытством глаза её возлюбленного, и с ужасом поняла, что к сердцу у нее подступила горечь. Она так привыкла к ощущению своей исключительной родовитости — к взглядам с восторгом, к вопросам с придыханием, к подобострастному отношению всех тех, кто подобным древним родством не мог похвастаться.  Когда Киврин — чародей-полукровка, идеальный самородок, выпестовавший свой дар одной лишь дисциплиной и интеллектом — первый из всех не придал значения ее высокому происхождению (как и подобало, в общем-то, в Стране Советов — не смотреть на родительскую кровь!), она ощутила интерес.  Ей нравилась уверенность этого маленького человека в своих силах перед ней, и ее любовь — глубокая, несомненно, и искренняя — зародилась во многом из-за этой тихой, умеренной смелости. Она привыкла всегда подспудно считать себя выше Киврина по магическому рангу и ощущать этот трепет женского снисхождения — к невысокому, неродовитому колдуну, который за счет разницы в основополагающих качествах всегда казался незыблемым в своих чувствах. Ведь Киврин любил эту странную игру между ними — её власть и его насмешливое подчинение.  Это был фундамент их многолетней взаимной симпатии. А теперь-то — что? Теперь из них двоих в положении «невысокого» и неродовитого колдуна оказалась сама Кира. И как теперь было обходиться Киврину, внезапно оказавшемуся «выше» и больше не имевшего объекта, чтобы посматривать на него с легким смехом «снизу вверх»? В голове Киры ответ рождался один, и он был болезненным так же, как и арифметически простым: Её место рядом с этим потрясающим чародеем должен занять кто-то другой. Кто-то сильнее, лучше.  Идеальнее. Киврин не сразу заметил, что Киры в комнате Золотого Змея больше не было. — Да не ищи, ушла она, — прервал старик свой подробный рассказ о том, как юному по его понятиям чародею отныне нужно будет учиться контролировать свои силы, — и правильно сделала. Киврин уставился на него с негодованием. — Что ты имеешь в виду?! — Ну, ты же с ней явно ненадолго,— протянул флегматично змей, — что у вас общего? Она змеюка подколодная, хоть и Яговья родня. А ты, почитай, частица божественной сути. Не совершай ошибку своего деда, мальчик, не бери в жены неровню! Руки Киврина непроизвольно сжались в кулаки. — Я действительно не буду совершать ошибок деда, — глухо пророкотал он, срывая очки и отчаянно прямо смотря на змея, так, что чувствовал, как лопается у него в глазах сосуды от сияния его чешуи, — я не буду тебя слушать! — Вот и вся благодарность! — усмехнулся криво старик, поворачиваясь к чародею спиной, — глупый ты еще, молодой. Ты ж не змей, чтоб от простых девок наследников себе создавать. Ты человечьего племени! Так и не трать свое весьма ограниченное жизненное время на девчонку, которая тебя не возвысит. Киврин от ярости скрежетнул зубами. — Я счастлив, что время моей жизни ограниченно, — он рванулся к двери, утирая на ходу слезы, текущие из раздражениях глаз, — потому что весь её остаток я проведу с этой женщиной! А ты, несчастный, даже не знаешь, что на самом деле возвышает человека! Ты ничего не знаешь! Он вылетел в коридор, в панике пытаясь по растревоженным нитям времени найти след пропавшей возлюбленной. — Конечно, я не знаю, — флегматично хмыкнул змей, доставая за шиворот схоронившуюся за подушками доярку, — я же, слава богу, не человек. Кира обнаружилась наверху — скукожившейся, как бестелесный призрак, сидящей с ногами на поросшем мхом камне.  — Милая, ну куда же ты убежала? — испуганно произнёс Киврин, подходя ближе и вздрагивая от боли. Нити времени, оплетавшие Киру, дребезжали, как разбитое стекло, будто тысяча оголенных проводов. — Прости, хотела уйти незаметно, но потом подумала, что сбежать, ничего не объясняя, будет слишком мелодраматично, — прошептала Кира, не поворачивая головы. И голос её звучал так болезненно, так леденяще, что Киврин, превозмогая боль от сдавливавших его временных нитей, рванулся вперед и опустился перед камнем на колени. — Почему ты хотела уйти? Что случилось? — он взял ее ладони в свои. Кожа у Киры была холодной, будто секунда — и чешуей обратится.  — Мне показалось, что это будет… правильно, — Кира все еще не смотрела ему в глаза, — у тебя больше нет рациональных причин оставаться со мной… Ты получил великое знание. Теперь посвятишь себя ему. Я и так порчу тебе жизнь своим неприятным характером, у тебя теперь просто не будет на это ни сил, ни времени. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив… Киврин застонал, припадая к ледяным рукам тяжелым лбом. —  Кира, я не понимаю, разве я дал тебе повод думать, что я трачу на тебя силы? Что мне жаль времени, проверенного с тобой?! Когда, Кира?! Она наконец взглянула на него. В глазах — потухших, забитых, — сквозила вина на пару с животным страхом. — Прости меня… Но он властно зажал ей рот ладонью. — Нет, уж послушай, пожалуйста! Я столько лет люблю тебя, столько лет искал путь к тебе! Почему какое-то идиотское умозаключение старого маразматика заставило тебя подумать хоть на секунду, что я готов отказаться от тебя?!  По её щекам побежали слезы. — Потому что я не понимаю, зачем тебе теперь, когда ты оказался так силен, нужна женщина, которая хуже и слабее тебя! — Да с чего ты взяла, что слабее меня, глупая ты кобра?! — рявкнул с болезненным стоном чародей, рывком прижимая Киру к себе в объятии, — я ведь люблю не набор качеств, я люблю тебя! Я люблю, как ты морщишь лоб, как берешь чашку из моих рук, как рассматриваешь бумаги в своем кабинете! Люблю твои руки, твой взгляд, твой запах, твои движения! — он покрывал поцелуями трясущееся в рыданиях личико, подкрепляя прикосновением каждое слово, — И потом, Кира, то, что у меня появилась какая-то сила, не умаляет твоих достоинств! Ты все еще наследница бабы Яги, ведьма высшей категории, маг первой величины, директор научного института и звезда, каких поискать надо! Магия времени, какая бы она у меня теперь ни была сильная, не отбирает у тебя эти качества и не дает их мне! Ничего не изменилось, любимая! И ни в коем случае ничто, даже чертова божественная сущность, не заставит меня отказаться от того, чтобы продолжать тебя любить! Никакая магия не стоит того, чтобы видеть твои слезы! Кира мелко тряслась, укрытая его руками, от нервов то обращаясь змеей, то снова человеком, и от перекрещения магических материй — временной и органической, земной, — у и без того измучившегося Киврина пошла кровь носом. — Гадюка, — шепнула Кира, отстраняясь и заботливо обнимая окровавленное лицо. Ее раздвоенный язык сочувственно, любовно, слегка трепеща, прошелся по бегущей кровавой дорожке, останавливаясь её, перенося кровь на бледные от рыданий женские губы. — Что? — не понял Киврин, борясь с собственными, подкатывавшими от эмоциональности момента слезами. — Я гадюка, а не кобра… Пора бы тебе уже, милый, запомнить! Они еще долго сидели, судорожно прижавшись друг к другу, на мшистом камне, соединяя слезы, кровь и странную магию, окружавшую их. Сила земли, сотканная из хаотичных всплесков энергии всего живого, вплеталась в стройные ряды временных нитей. Над лесом, приходя с шуршанием крыльев вечерних пташек, надвигался вечер. Пора было возвращаться в избу.