О сибирских морозах, о змеях, о любви

Факт наличия у директора Шемаханской способностей перевертыша, как ни странно, вызвал эффект обратный общему ажиотажу — все видевшие произошедший инцидент будто воды в рот набрали. То ли сотрудники НУИНУ настолько боялись гнева своего директора, который в новой форме явно мог испортить им жизнь не только выговором в личном деле, то ли Киру Анатольевну всеобщей трудовой солидарностью решили не смущать в благодарность за, пусть небольшое, но всё-таки геройство, но шли недели, а ни одного, даже минимального слуха о том, что директор Шемаханская — змея подколодная в буквальном смысле этого слова, слышно не было. Напомнили об этом Кире один единственный раз, но было это вскользь и, что называется, в деловом порядке: Оля, секретарша, привыкшая ничего лишнего не замечать и слухов не плодить, подсунула начальнице на подпись бланк для согласования выездной комиссии. Комиссия эта, состоящая обычно из директоров четырех или пяти магических НИИ, отправлялась на предприятия, в которых проводились отмеченные особым грифом сложные, многоступенчатые эксперименты с высшими сферами магии. Председателем комисссии выбирался, соотвественно, один из директоров НИИ — в зависимости от того, какого профиля предприятие инспектировалось. — И куда нас на этот раз? — вздохнула Кира, ставя подпись и мысленно закатывая глаза от потенциальной скукоты намечающегося турне. Ольга поправила очки. — На Урал, на геологическую станцию. — К Наине что ли? — дернула бровями Кира. Наина Медная, роскошная красавица, такая же потомственная, родовитая ведьма, как сама Кира, и, пожалуй, одна из немногих искренних ее подруг, была правнучкой последней хозяйки Медной горы.  — Да, к товарищу Медной, — согласились Оля, — вам, как её, в каком-то смысле, видовой родственнице, предлагается место руководителя делегации. Кира почувствовала, как по спине пробежал холодок. — В-видоврй родственнице?!  И тут же добавила следом ошарашенное: — Кем предлагается?! О том, что она перевертыш, знали лишь в стенах НУИНУ, и ей совершенно не хотелось, чтобы факт ее незарегистрированных оборотнических способностей всплыл наружу из-за официального дела. — Ну как же, — флегматично отозвалась Ольга, — вы ведь значитесь во всех досье «носительницей знания» Бабы Яги и Великого Полоза. А Медные, если верны мои сведения, имеют с Полозом примерно такое же родство. Кира, выдохнув в облегчении, не сразу сообразила, что достаточно по-дурацки улыбается. — Да, Оля, действительно, я все время забываю, что моя знатная родня как-то парадоксально много значит в нашем мире победившего равенства и социализма! — хмыкнула она, — Пригласите ко мне Киврина, я обрадую его, что отпуск ему придется всё-таки перенести. Ольга сочувственно вздохнула — Иван Степанович был ей симпатичен — и, разумеется, не догадывалась ни на мгновение, что отпуск, выделенный Кирой своему заместителю, она планировала соединить со своим, и совместная поездка на Урал, хоть и не была сопоставима с недельной вылазкой на море по путевке, всё-таки не слишком портила их друг на друга многообещающие планы. Геологическая станция, поставленная предприимчивой Наиной прямо на месте бывшей изобильной пещеры Хозяйки Медной горы, мало чем отличалась от НУИНУ внешне — те же по ГОСТу составленные планы помещений, тот же камень в отделке, те же жуткие высокие лестницы и путанные коридоры, в которых смерть грозила от любого пропущенного поворота.  И всё-таки, был в ней свой шарм: типовые травертиновые стены окаймляли с обеих сторон высокие скалы, оплетали балконы кряжистые сосны, а над крышей то и дело вспыхивали разноцветными искрами отсветы от добываемых каменьев — на то это и была передовая, практическая станция, а не тяжеловесный научный институт. Наина Медная, роскошная красавица-брюнетка с, впрочем, непропорционально большой головой к субтильному тельцу, вышла встречать делегацию самолично — в очаровательном малахитовом костюме двубортного кроя и с самой широкой улыбкой на губах, на какую она была способна. — Добро пожаловать, гости дорогие-золотые, как сказала бы моя бабушка! — рассмеялась она, и Киврину, жавшемуся за спиной своего директора и придавленный морально представительностью делегации (помимо Киры на крыльце стояли трое высокопоставленных грозных мужчин и одна хмурая женщина, все при строгих костюмах и с намерением провести тотальную инспекцию всего, что под руку попадается), показалось, что это не смех был, а мелкие каменья, меж собой рассыпавшись, звенят. Кира крепко пожала ей руку. — Рада приветствовать вас, товарищ Медная, от лица всей нашей делегации, — и добавила, сверкнув глазами, — и от себя лично, Наиночка, очень рада тебя видеть! Не обремененная, очевидно, серьезной субординацией ведьма в малахитовом костюме хлопнула в ладоши и потянулась целовать директора НУИНУ по три раза в каждую щеку. Поистине, было в Наине что-то древне-завораживающее, не подвластное даже силам схожего происхождения, потому что, хоть делегация и бродила честно по коридорам станции, проводя первичный осмотр, хоть Кира и строчила что-то в своей блокнот, а, моргнув, вдруг обнаружила себя в кабинете Медной, расслабленной, с улыбкой на устах и с наполовину опустошенной чашкой травяного чая в руках. — Ну, хватит о скучном, — загадочно проворковала Наина, посылая по селектору какие-то распоряжения и отправляя остатки делегации смотреть противоположную часть здания, — расскажи скорее, Кирочка, что за очаровательный хранитель времени от тебя ни на минуту не отходит с самого прибытия? Твой сотрудник или, может, помощник? Такой хорошенький! Маленький, ладный! Словно игрушечный! Кира от такого напора лишь рассмеялась. Наина отчего-то никогда ее не смущала. Может, и впрямь были они родственницы? — Это мой заместитель по науке, — она сверкнула глазами, — но, думаю, ты сама все прекрасно видишь. Наина загадочно улыбнулась в чашку. — Конечно вижу! — и вдруг нажала кнопку селектора, — Даниил Кузьмич, зайдите ко мне.  Дверь мгновенно отворилась, и на пороге, облаченный в явно неудобный, но вынужденный деловой костюм, показался моложавый блондин в узких очках-половинках и с несколько отрешенным, полупустым взглядом. От казался не от мира сего, но Кира быстро поняла, в чем было дело — весь его взгляд был занят созерцанием внучки хозяйки медной горы. — Познакомься, Кира, это Данниил Кузьмич Недокормышев, руководитель управления сортировки и отделки каменных изделий, — улыбнулась тепло Наина, и Кира едва сдержалась, чтобы многозначительно не хмыкнуть, — лучший наш специалист по камню! Настоящий мастер! Кира учтиво обменялась с Недокомышевым парой фраз — говорить он явно не любил, — и едва дождалась, пока за неприветливым мужчиной закрылась дверь, чтобы уставиться на подругу с неприкрытым интересом. — Наиночка, ты решила пойти по стопам бабки один в один, я смотрю? Подобрала себе Данилу-мастера! Наина вдруг очень тепло улыбнулась. — Смарагдовая ты моя, — протянула она еще со времён магической академии закрепившееся обращение, — я же молчу, что ты, Бабка Ёжка эдакая, абсолютно сказочного Ивана себе заполучила! И вдруг ведьмы, и без того с трудом держащие маски приличия, по-девчоночьи прыснули в кулачок. — Экие мы с тобой, Шемаханская, слабовольные, — вздохнула с улыбкой начальница станции, — прямо как предки наши знаменитые. Укрощаемся одним единственным — человечьей лаской! Кира фыркнула. — Ну, не так чтобы человечьей-то! Мой заместитель — колдун высшей категории! Да и твой Даниил, кажется, мастер не с простыми руками. К тому же, что-то ты другую сторону нашей родни забываешь! — Это какую же? — улыбнулась Наина. Кира нагнулась над столом с притворным шипением: — Великого полоза! И демонстративно хлестко дёрнула в воздухе раздвоенным змеиным языком. Наина, к её удивлению, вдруг посерьезнела. — Ух ты… А ну-ка еще раз покажи! — Ты чего? — удивилась Кира, — ты же еще на первом курсе этот язык мой видела, чего ж теперь тушуешься? — Я не тушуюсь, — Наина покрутила множество разноцветных колец на своих пальцах, — но раньше твои «бабкины» черты ощущались чем-то отжившим, ненужным… А сейчас будто живым. Скажи честно, Шемаханская, ты баловалась с какими-то родовыми проклятиями? Или дело в зельях? Кира, подавив мерзкий смешок, откинулась в кресле. — А ты следи за руками и все поймешь. И без предупреждения обернулась, раскатисто зашипев, в рогатую змею. Наина так и застыла, округлив рот в немом восторге. — Ай да Кира Анатольевна! — ахнула она, падая об пол и превращаясь перед носом Шемаханской в аккуратную ящерку, с большой головой и тонким, переливающимся драгоценной пылью хвостиком. Теперь они могли говорить, не произнося ни звука — рептилии ловили мысли друг друга на расстоянии, успевая чувством ответить больше, чем словами. — Что я вижу? — зашелестела ящерица, бесцеремонно ощупывая языком острые рожки на голове подруги, — ты как умудрилась пробудить в себе настолько древнюю магию?! — Не такую уж и древнюю, — змея добродушно зашипела, подставляясь под ощупывавшие её ящеркины лапки, — обычная магия перевёртышей. Только я её не регистрировала, так что особо не распространяйся. Ящерка лизнула её в кончик носа. — Э-э-э-э, нет, смарагдовая моя, — она вдруг подпрыгнула и уместилась у Киры на голове, прямо меж острых рожек, — перевертыши не сохраняют полностью свое сознание и образ в змеином теле. Скажем, те же волкулаки, когда превращаются в зверя, не контролируют себя, если задержатся в этом облике надолго. У них как бы становится две личности — их человечья суть и звериная, и зачастую они конфликтуют. А у тебя, Кирочка, суть одна, что в твоем обычном теле, что в этом великолепном! С этими словами ящерка, хлопнув подругу по лбу своим сияющим хвостиком, дернулась и, вернувшись в кресло, снова стала человеком — правда, все еще одетым, в отличие от Киры, которая, последовав за руководителем станции, осталась сидеть в кресле, из одежды имея лишь извечный кулон-часы на шее. — Если тебе так комфортно, можешь пока не одеваться, — усмехнулась Наина, косясь подруге на шею, — какая изящная вещица. Твой временщик подарил? — Как ты догадалась? — нервно улыбнулась Кира. Ей не нравилось, что Наина сменила тему разговора. То, что её колдовство не было магией «переворота», казалось ей бредом, но, как и каждый бред, он мог нести в себе разумное зерно. — От этой вещицы исходит такая любовь… — протянула внучка хозяйки Медной горы, — скажи, а твой сказочный Иван… видел тебя в твоей змеиной сути? — Конечно, — крикнула Кира, — и не раз. Наина вдруг понизила голос до шепота. — А он… смотрит на тебя, как на женщину, когда ты в этой шкуре?.. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Кира на секунду вспомнила, что еще прошлым вечером её, обернувшуюся чешуйчатой гадиной, умело ласкали осмелевшие пальцы и целовали в золотое брюшко губы, шепчущие нежным тоном совершенно разыратые вещи, и неожиданно для себя самой покраснела. Наина, растолковав это по-своему, загрворщически хлопнула в ладоши. — А вот тебе и подтверждение! — хихикнула она, — твой временщик, когда смотрит на тебя в змеином естестве, видит не гадину ползучую, а тебя. Потому что ты ни взгляда своего, ни повадок в этом теле не теряешь!  Кира поджала губы, с трудом превозмогая смущение. — Это ни о чем не говорит! — фыркнула она. Наина в голос рассмеялась. — Тебе проще считать, что твой благоверный к изврату склонен?! И прежде, чем все еще голая Кира успела бы возмутиться, наклонилась к ней и зашептала: — Если мне не веришь, сходи со своим Иваном на старое капище в чаще. Почувствуешь там родовую силу. Если тебя там в змею перекинет — значит, я права, потому что этой магической волне ты сопротивляться не сможешь. Перевёртыш обыкновенный бы там ни в жизнь не обернулся, а ты сделаешь это меньше, чем подумать успеешь. Потому что ты тоже от Полоза Великого кровь черпаешь, какой бы Бабой Ягой эту кровь в тебе не перекрывало. Мы же в каком-то смысле родственницы! — Очень-очень дальные, — кривовато ухмыльнулась Кира, надевая платье, и, как оказалось, очень вовремя, потому что дверь в кабинет начальницы станции отворилась, и на пороге показался, вежливо склонив голову, Иван Степанович Киврин. — Прошу прощения, товарищи руководители, но члены комиссии просили вам передать, что закончили первую часть своей инспекции и желали бы удалиться в архив, изучить документацию за последние полгода. Наина сверкнула своими переливающимися глазами, с упоением наблюдая, как прорезались клыки у её названной сестры: — А с каких это пор члены комиссии позволяют себе гонять вас, как мальчика на побегушках, Иван Степанович?! Они не могли отправить секретаря?! Наина прыснула в кулак, а Киврин мягко улыбнулся, пытаясь взглядом — ласковым в пределах допустимого — успокоить вздорную начальницу.  — Я сам вызвался, Кира Анатольевна, нужно ведь было вас найти. Последняя фраза прозвучала в его исполнении настолько нежно, будто Киврин напрямую бы сказал «Я хотел тебя увидеть». Кира, покосившись на многозначительно улыбающуюся Наину, поспешно встала, подходя к своему заместителю. — Мы пойдём, Наина Георгиевна, — сказала она официальным тоном, — встретимся через час для согласования действий. — Разумеется, — не прекращала улыбаться внучка хозяйки Медной горы, — и не забудьте об эксперименте, о котором я тебе рассказывала, Кира! Киврин хотел было спросить, о каком эксперименте шла речь, но Кира проворно тащила его по коридорам, хватая за локоть с такой силой, что, казалось, собиралась сломать заместителю руку. Спустя еще пару часов такого буйства, за время которого Кира успела и разораться на остальных членов комиссии за нерасторопность, и замучить помощников разбором документов, и ему самому, Киврину влепить нагоняй абсолютно на пустом месте, Иван Степанович наконец не выдержал: — Что тебе такого наговорила Медная, что ты вся на нервах?! — не хуже змеи зашипел он, улучая момент и затаскивая Киру за угол. Комиссия, доведя первый день инспекции до конца, разбредалась по выделенным квартирам. — Ничего… — фыркнула Кира, пытаясь вырваться, — предложила мне эксперимент… — Это я уже слышал, — спокойно сказал Киврин, перехватывая ее ладони. — Над тобой, Ваня! — воскликнула Кира и тут же испуганно зашипела, боясь привлечь лишнее внимание. Киврин нахмурился и кивнул — продолжай, мол. — Ей взбрело в голову, что мои обращения змеей это не «перевертыш», как мы считали, а пробуждение, прости господи, родовой силы. Полозовой крови! Смешно ведь? — Змиевичи же примерно о том же говорили, — он ласково погладил Киру по руке, — ты же сама рассказывала, они объясняли тебе про «магию миазмов». Что твои собственные силы вошли в гармонию с местностью. И… Кира дернула его за рукав. — Ты что, тоже в это веришь?! — Кира, я тебя-змею каждый день вижу, я поверю во что угодно! — нервно зашептал Киврин, — если честно, только не обижайся, пожалуйста, мне совершенно всё равно, как эта сила у тебе появилась. Но, с учетом того, что ты и до поездки к Змиевичам проявляла змеиные черты, могу легко предположить, что не просто так ты под действием старинной магии начала зверем обращаться. Если для тебя это важно, то мы, конечно, выясним, чем именно твоя магия отличается от «перевертыша», но моего отношения к тебе это никак не изменит! Я люблю тебя, что бы не взывало у тебя появления твоей змеиной мордочки! Он обернулся, проверяя , не идет ли кто, и быстро чмокнул ведьму в кончик носа. Но Кира, всегда таявшая от этого нехитрого жеста, все еще оставалась серьезной. — Собственно, в этом суть «эксперимента», — вздохнула она, — Наина считает, что, будь я перевертышем, ты бы не смог любить меня, пока я… ну… змея. — Какие глупости, — улыбнулся Киврин, — я ведь уже говорил, что люблю тебя в любом обличие. Глаза-то у тебя и в змеином теле те же! — То-то и оно! — воскликнула Кира, — Это якобы показатель древней магии! Сохранение взгляда!  Киврин лишь тяжело вздохнул. — Ну и что тебе предложила твоя Наина, чтобы проверить, так ли это? Кира сжала его рукав, комкая в пальцах. — В лесу за станцией есть капище. Древнее, колдовское. Ему не меньше трёх тысяч лет. Когда станцию ставили, Наина специально попросила его не трогать — мол, сосредоточие древних сил. И якобы в этом самом месте можно понять, кто я. И что на самом деле со мной случилось, что я теперь могу обращаться в змею. Киврин, болезненно зажмурившись, поднес к губам её ладони и медленно коснулся поцелуями костяшек. — Ты же понимаешь, что я не отпущу тебя туда одну? Кира нервно усмехнулась. — Я и не собиралась идти туда одна. Наина сказала, что мы должны пойти туда вместе. Он заправил ей нежным движением за ухо непослушную рыжую прядь. — Какая прозорливая женщина командует этой огромной станцией! Через час они, вооружившись фонарям — ночь стояла темная — уже шли по чаще, держась друг за друга, чтобы не поломать ноги об коряги. Лес был полон магией — Кира ощущала её кончиками пальцем при каждом шаге. Даже Киврин, обычно ловивший магические потоки иного, более стройного уровня, казалось, ощущал себя в этом лесу иначе. — Вот оно! — воскликнула Кира, отогнув ветку и жмурясь от того, что неясного происхождение свечение вдруг опалило ей глаза. За еловыми плотными ветками, не допускавшими случайных гостей, притаилось то самое капище — большая каменная плита, окаймленная ведьминским кругом, вокруг которого, будто идолы, из-под земли торчали чёрные валуны. Под мхом, покрывавшим землю, вились мерцающие потоки, и трудно было сказать, что из вызывало — древняя ли магия, беспрерывная ли работа добытчиков драгоценных камней под этой землей. — И что должно произойти? — недоверчиво спросил Киврин, следуя за Кирой и чувствуя, как его со всех сторон оплетает тонкое пересечение магических потоков. В воздухе повис запах грозы — так пахли озоновые всполохи от перманентных соприкосновений магических частиц.  — Я должна что-то чувствовать… — нервно проговорила Кира и вдруг, ступив ногой на каменную плиту подо мхом, поняла, что именно: Тело пронзила волна необъяснимой дрожи — кожа будто затрещала, зубы свело, волосы встали дыбом как от электрического импульса, и всё нутро, каждая из мыслей вдруг обратилась к странному, однобокому, животному порыву. Всё ее существо превратилось в инстинкт. — Кира?.. — спросил Иван Степанович, нервно сотрясаясь от пронзивших его магических колебаний и вдруг увидел, как Киру, будто помимо её воли, вытряхнуло в змеиное обличие. — Что с тобой, моя хорошая? — ласково позвал он, опускаясь перед змеей на колени и пытаясь заглянуть ей в глаза, — так… должно быть?! Она подняла голову. Глаза — два хризолитовых сияющих полушария с расширенными до двух лун зрачками, — смотрели будто сквозь него. В них не было страха, не было тревоги, но странная эмоция, тянувшаяся сквозь них и оплетавшая Киврина, была чем-то ранее неведанным. Как будто это место толкало их друг к другу, призывая из глубин их сердец самую древнюю, самую обличающую их суть. Киврин чувствовал себя будто в коконе — это нити времени, физически ощутимые на этом древнем капище — оплетали его, дребезжа на коже. Если бы он был таким же чистокровным, как Кира, наверняка обернулся бы сам потоком времени. Но он был наполовину человеком, и эта человеческая суть его, не соединяясь больше с рациональным рассудком, стягивала с себя одежду, белье, ерошила собственные волосы и подползала, не в силах контролировать подступившее и бившее в ушах возбуждение, к тяжело дышащей огромной змее.  Кира, и без того избыточно чувствительная в своей звериной сути, ощущала, как магические потоки, обнимая её со всех сторон, заставляют её, будто ласкающие умелые руки, раскрыться, потерять над собой всяческую власть и задушевно, восторженно зашипеть, когда Киврин — то есть, сосредоточие огромной любви, которое она видела перед собой, не наделенное даже лицом, но ощущаемое, как нечто родное — первый властно бросился на нее, повалив её тяжелее змеиное туловище на камень и припечатав своим телом, невыносимо горячим в сочетании с её, рептильим. Мужские руки жадно гладили её чешую, отчаянно пытаясь сжать, будто не знали, что не хватит этой силы, чтобы смять, как женскую плоть, крепко спаянную черную гадючью кожу. Плавясь, Кира вскинулась, толкаясь брюшком в елозившее по ней субтильное тело, из-за чего тот, кто так стремился её ублажить, повалился наземь, и она, подталкиваемая стучавшей под кожей яростной бурей желанием, набросилась на него, оплетая, сдавливая, прижимаясь так тесно, что, казалось, боль, растекавшаяся по телу от этой ярости, была обоюдной и невыносимо приятной обоим. Она сжала пульсирующим, широким движением хрупкие мужские плечи, поймала своим языком его язык, вскинулась, подцепляя хвостом бёдра, чтобы найти баланс, и наконец ощущая в себе жар чужого, готового тела, впервые по собственной воли первым начавшее движение, как вдруг магические нити, струящиеся над ними, недобро задрожали, являя странное: будто над накинувшимися друг на друга в странном порыве чародеями — точнее, их энергиями, обложившимися в жажде продолжения рода по каким-то неведомым причинам — открылось зеркало. Тот же камень, те же валуны вокруг, но пара, сплетшаяся на плите, была другой. Огромный змей, черный с золотыми прожилками под чешуей, будто плавленное золото под ним перекатывалось, с яростным шипением поглощал в обороты своих колец жуткое, костлявое создание, чья кожа с ног до головы была покрыта древними символами, а волосы скручивались в шевелящиеся на концах жгуты.  Это тоже было обнажение инстинкта размножения, но то, что делали друг с другом два хтонических чудовища, нельзя было и близко назвать любовью, которую Кира почувствовала в обнимавшем ее человеке. Между змеем и костлявой каргой была жадная, яростная, жестокая случка, в которой они, разрывая друг друга когтями и зубами, будто хотели оставить, как в битве, одного победителя. Кира, чувствуя, как от внезапного осознания происходящего наружу в ней пробивается обратно человеческая природа, испуганно округлила глаза. Змей и второе чудовище, совокуплявшиеся в отражении, были причиной, по которой она сама оказалась здесь, обвязанная  этим колдовством до уровня инстинктов. Это были те, чью кровь она в себе несла.  Великий Полоз и Баба Яга. И вдруг, едва Кира успела понять это, жуткий змей, отцепившись от костлявой шеи, в которую, изодранный острыми когтями, впустил клыки, посмотрел прямо на нее. — Опозорила ты свой род, — зашипел он ей прямо в лицо, и Кира с ужасом ощутила ледяное дыхание древнего змея, — замухрышка плебейская! Дрянь! Человеческое отродье сюда притащила! Киврин, снедаемый первобытным восторгом от нахождения в чужом тесном теле, сквозь пелену почти болезненного удовольствия видел, как Кирина сущность колеблется между змеиной и человеческой, чувствовал внезапно накрывшую ее панику и, взглянув наверх, понял, что вдруг забрало ее у него: Огромная жуткая пасть змеи с мерзко-желтыми, зубристыми клыками, разверзлась над ними, исторгая проклятия. — Ты всю кровь мою загубила! — вторила его шипению загробным, ледяным голосом древняя хтоническая Баба Яга, — себя на человечьего выродка истратила! Не смей моим колдовством здесь дышать, мерзавка! Это колдовство для силы рода было создано! Мужская змеиная сила на мою помноженная, телесным соком закрепленная и кровью омытая! — Хочешь род свой сохранить, убей его! — рыкнул Полоз, вгрызаясь Яге в плечо до костей, — пусти ему кровь! Убей! Убей! Убей! Кира, открыв рот в немом крике ужаса, тряслась в руках медленно пришедшего в себя Киврина, застыв в человеческом обличие, и Киврин, оттолкнувшись с ней на руках, заставил их обоих сесть и спрятал Киру в своем объятии.  Он видел те же жуткие картины, что видела она, слышал те же призывы, но не сразу понял, что, в отличие от него, Кира не понимает, что нависшее над ними «зеркало» — это лишь фантом, сотканный из отпечатков времени. Кира не ощущала магию временной нелинейности. Но её мог чувствовать он — «человечий выродок», чудом вырвавшийся в маги первой величины. — Кира, милая, — с трудом проговорил Киврин, борясь с вновь подступавшим животным инстинктом, — посмотри на меня! Она затряслась, не в силах оторвать взгляда от оскорблявшего её миража. — Посмотри! — властно, как мог, сказал Киврин, касаясь её подбородка и опуская её голову к себе, — Кира, это сон! Этого нет! То, что происходило здесь две тысячи лет назад, не навредит тебе! «Убей, убей!» продолжало разливаться над капищем, и Киврин, ощущавший, как рвались от трещавшего громом отражения воспоминаний, почувствовал, как в череду злых, темных чар вплетается, исходя из сущности женщины в его руках, что-то светлое. Это любовь, которую Кира так долго в себе отрицала, и которую как самый ценный дар принимал Киврин, под влиянием древнего колдовства обретала физическую форму.  Такая же светлая субстанция вырвалась и из его груди — Киврин и охнуть не успел, как серебрящееся облако эфемерной материи, переплетясь с тем, что исходило от сердца Киры, поднялась над их головами, ниспадая вокруг каменной плиты своеобразным куполом. Мгновенно крики исчезли. Стрекотание магии — тоже. Сквозь неожиданную завесу Киврин чувствовал, как со всех сторон их подпирает, умноженная и усиленная, древняя магия, и от этого метафизического, пульсирующего и необъяснимого давления Киврин почувствовал, как в нем снова разгорается жар. Кира, слегка трясшаяся в его руках, ошарашено смотрела в его глаза. — Что ты сделал? — зашептала она, и язык её, змеиный, нервно защипал воздух, словно собирая из него испарения. — Кажется, мы умножили древнюю магию, — вторил ей шепотом Киврин, успокаивающе поглаживая женские плечи, — заклинание капища было закалено древней магией соединения… А мы добавили в это заклинание чувства. Если я правильно понимаю происходящее, наше человеческое начало и рациональное принятие друг друга диффузировалось в остатки ритуала, который здесь когда-то проводили. Мы тоже его начали, но из-за того, что мы друг другу не безразличны, в процессе произошел сбой, и это место попыталось от нас избавиться через осколки времени. Но так как мы с тобой… кхм… любим друг друга, оно передумало. Это поразительно…. Я такие сложные старинные ритуалы встречал только в легендах. Кира, ты чего молчишь? Ведьма в его руках, тяжело дыша, смотрела на него змеиным, сияющим взглядом: силы двух естеств в ней все еще боролись, и древнее колдовство, бившее по ней куда сильнее, чем по полукровке-временщику, клокотала в её крови огнём. Любовь, искренняя, выстраданная, тянувшаяся белой ниточкой к куполу из её сердца, крепчала с каждой секундой. — Тогда нам нужно довести ритуал до конца, иначе нас не выпустит это место,— дрожащие прошептала она, ткнувшись своим лбом в лоб Киврина, — если бы это была магия соединения, хватило бы только твоего финала. Но если она помножена на любовь, то мы должны быть… вместе. Полностью.  Киврин, дрожа, усмехнулся. — Я не припомню, чтобы это хоть раз было для нас проблемой. Сопротивляться древним силам, все еще пытавшимся воззвать к инстинктам было сложно, но Киврин чувствовал, что теперь они обязаны быть друг с другом бережными. Словно это бы могло стать противовесом адскому побоищу, устроенному в этом месте несколько тысячелетий назад во имя продолжения рода. Так что он, держа себя за последние остатки самообладания, целовал мягко бледную шею оседлавшей и мерно покачивавшейся на нём ведьмы, придерживал ее за талию, направляя, успокаивая, чувствуя, как и в ней продолжает клокотать древняя сила. Он целовал алый рот, ощущая, как то и дело рвущиеся в рост змеиные клыки царапали его губы, щекотал дыханием нежную кожу за ухом, ловил сдавленные стоны, чувствуя медленно накатывавшее чужое тягучее наслаждение, но вдруг, пронзенный нервно колыхавшейся любовной нитью, остро ощутил, что этого мало. — Моя любовь, — повторил он зачем-то, будто закрепляя этими словами полотно заклинания, и откинул голову, чтобы видеть лицо своей любовницы, — обернись, пожалуйста, змеей… — Сейчас? — простонала Кира, ловя ответное размашисто движение бедрами и ткнувшись, не глядя, губами Киврину в висок. — Да, — с трудом проговорил он,— мне нужно чувствовать твою природу. Это… — он задохнулся от того, как резко сжались вокруг него тугие мышцы, — важно… Он даже не успел заметить, как нежные руки, обнимавшие его, превратились в тяжелые змеиные кольца, как вокруг талии обвился хвост, как в шею ткнулась острая, тяжело дышащая морда, а тело, внутри которого было так горячо и туго, похолодело, сжимая его сильнее, вынуждая двигаться резче, глубже, теряя рассудок от ответа и принимая странные, но ставшие такими желанными ласки тесных змеиных объятий. Это было таким же древним ритуалом, как жуткая битва-сношение двух чудовищ — ублажение человеком змеи.  Но змея, томно шипя, так нежно обнимала человека, нежась под его объятиями, так льнула к нему, не желая прерывать соединение тел — влажное, горячее — ни на секунду, что сама суть ритуала, сплетаясь с древним знанием, разбивалась о главный его компонент — светлые нити любви, все еще тянувшиеся от двух отчаянно стучащих сердец. Киврин не знал, где у этой роскошной, ритмично двигавшейся в его руках змеи было сердце, и наугад, но искренне, с восторгом поцеловал золотое брюшко там, где, как ему казалось, что-то мерно и ладно стучало в такт с его собственным.  — Ванечка… — донеслось из приоткрытой змеиной пасти, будто Кирина сущность другая, человеческая, снова порывалась взять верх, и рептилия, напрягшись всем телом, затряслась, отчаянно подаваясь навстречу размашистым движениям скованного ею самой мужчины. — Подожди меня, милая… — шепнул Киврин, ткнулся губами под узкую челюсть и ускорился, зажмурившись от накатывавшего цветными пятнами в глазах резкого удовольствия. Волна жара прошлась по его телу, и он успел лишь крепче прижать блестящее туловище к себе, пряча стон в солоноватой на вкус чешуе, прежде чем ощутил теплое и влажное, прочно спаявшее последний миг соединения их тел, тонкой струйкой окропившее древний камень ритуальной плиты. Магический купол замерцал над их головами, отражаясь странный стрекотом, будто легкий электрический импульс, во влажных от испарены и телесного сока и все еще тесно сплетенных туловищах, и вдруг рассыпался, покрывая и человека, и змею плотным слоем белесых иск. Искры эти, сверкая, впечатывались в их кожу и, приятно покалывая, тут же растворялись, будто и не было ничего. Киврин еще с минуту лежал, не смея открыть глаза, прижимая к себе в объятии змеиные кольца, как самое дорогое сокровище, а когда он пришел в себя, Кира — вновь человекообразная — лежала у него на груди, лениво выводя на ней какие-то узоры. — Мы разорвали круг, — зашептала она, пряча лицо в его шею, — Полоз с Ягой, совокупляясь здесь, сомкнули магические потоки темной магией, запечатали потомкам послание… Мы разорвали его. Киврин прижал её ближе к себе. — Значит, в этом капище больше не будет силы?  — Будет. Но она будет и в нас, — она съежилась, закинув колени на его бедра, и Киврин подхватил их, будто снова поднимал извивающуюся змею, — мы теперь… как бы сказать?…. Потомки связи Полоза и Яги. И я, и ты. Мы забрали их силу.  — Но это невозможно, — усмехнулся Киврин, — из нас двоих ты — ведьма из древнего рода. А я так, мелкий чародей… — Если бы ты не увидел, что окруживший нас кошмар — это иллюзия, мы бы либо погибли здесь, либо остались бы прокляты. Но ты справился. Это место ждало меня, но оно не приняло бы меня, будь со мной мужчина, не способной вместе со мной противостоять мощнейшему колдовству. Уж не знаю, кем были, Ванечка, твои предки, да только древняя хтонь приняла тебя как равного... Киврин, рвано вздохнув, лишь зарылся носом в растрепанные рыжие волосы. Древний, непонятный ритуал выбрал из него все силы, и теперь место, которое этот ритуал провело, укутывало участников колдовства приятным теплом, будто извиняясь за пережитый ими ужас. — Мне хватит мысли лишь о том, что я могу продолжать стоять рядом с тобой и все еще, перед всем невзгодами, держать тебя в своих руках, — шепнул он, подавляя зевок, — моя ведьма-змеица… Наина, лениво потянувшись на подушках, смотрела, как в середине чащи взметаются всполохи переплетений многоуровневой тысячелетней магии. — Вы не бойтесь, что она оттуда не вернется? — хмуро спросил Даниил, оставляя монотонную дорожку из поцелуев на женском бедре. Внучка хозяйки Медной горы усмехнулась. — Кира сильнее, чем думает, — она погладила по волосам лежащего в её ногах мастера по каменьям, — мы же с тобой живые выбрались с этого капища! А во мне нет Яговьей крови, как в ней! И ничего ведь, живые! Даниил, вздохнув, покосился на страшный шрам у Наины на крестце: Там, когда их закрутил на капище с полгода назад магический вихрь, был роскошный ящерицын хвост, который магия Полоза из ревности отхватила в уплату проведенному ритуалу. Он лишь надеялся, что красивая ведьма-змеица и ее ладный маленький чародей выйдут из магического круга с куда меньшими потерями.