О сибирских морозах, о змеях, о любви

— Это что? — саркастично усмехнулась Кира, встав в дверях и демонстративно перекрывая Киврину пути к бегству. Тот так и застыл: огорошенный, дурацкий, зависший в пол-оборота с очками набекрень и с — о боже! — вязальными спицами, воткнутыми в моток поросячье-розовой шерсти. — Эта… кхм… — Иван Степанович так смутился, что малиновый румянец, заливший его щеки, очевидно, мешал ему сформулировать даже простейшую мысль, и Кира, сжалившись, добавила к искривленной иронично брови всё-таки мягкую улыбку. — Ты что, вяжешь?!  — Ну… да? — оттаял наконец заместитель по науке, — я же не могу только часы в свободное время собирать и разбирать… Руки иногда требуют смены мелкой моторики! Кира, уже приготовившаяся к новой серии полуязвительных смешков (не каждый день узнаешь, что заместитель твой и любовник по совместительству, как деревенская бабушка, спицами стучит по вечерам!), заглянула Киврину через плечо, пытаясь разглядеть, чем же он был занят до ее прихода, и вдруг ошарашенно икнула: На нитке, тянувшейся от клубка, болталось нечто, похожее на носок без пятки, зато с изящно отогнутым краем, украшенным жемчужинками, и с узором в виде уморительно-деловой в контексте вязки клеточки. — Вань, ты серьезно? — она затряслась от с трудом сдерживаемого смеха, — это змеиный свитер?! Цвет румянца несчастного заместителя директора стал сравним с подбоем мантий римских императоров. — Да, это змеиный свитер! — фыркнул он, пряча свое творение в ящик стола, — прекрати хихикать! — Но это же уморительно! — уже в голос рассмеялась Кира и вдруг очень нежно обняла его за плечи, — ты же целый атлас про змей домой притащил, ты должен знать, что они хладнокровные! Я же… Я же не смогу в нем греться! Киврин выглядел до того несчастным, застигнутым в своём, как ему очевидно казалось, постыдном увлечении, что Кире стало его жаль. — Я знаю, что змеи хладнокровные, — пробубнил Киврин, — но если бы я связал тебе человеческий свитер, ты бы его в любом случае никогда не надела. — Почему это? — хотела было возмутиться Кира, но на её губы легли нежные, но требовательные пальцы. — Потому что ты Кира Шемаханская, директор НИИ и дама, носящая даже суровой китежградской зимой сапоги на чёртовой шпильке, — он грустно улыбнулся, — ты не носишь свитера. Ты даже дома ходишь так, будто тебя одевал весь дом моделей!  Кира, уже начавшая корить себя за то, что так с ноги, резко набросилась на любимого мужчину с издевками, мягко подняла его за подбородок и примирительно поцеловала в обе щеки: — А можно я примерю? Настала очередь Киврина изогнуть бровь в скептическом выражении. — Я, если честно, не рассчитывал даже… — Но ты связал! — не поняла Кира. — Я его связал, потому что мне просто нравится делать что-то для тебя, — выдохнул Киврин, прикрывая глаза,— я знаю, что ничего милого ты не любишь и не носишь, но иногда меня просто греет мысль, что в мире будет существовать созданная для тебя вещь, которая выглядит трогательно. Это мне нужно, Кира. Считай это моей странной хотелкой. Примерно такой же, как твоя навязчивая мысль стать змеей! Её ты, кстати, осуществила… Кира, пораженная этой странной, простой, но сжимающей сердце речью, вдруг, не говоря ни слова, откинулась назад и, обернувшись рогатой гадюкой, с размаху влетела в дурацкий розовый «чулок», висевший у Киврина на спицах. Шерсть затрещала по бокам, растягиваемая крупной спиной, и Киврин успел было нервно засмеяться (ведь устрашающая чёрная рептилия смотрелась в розовом облаке пряжи как волк в овечьей шкуре с самой дурацкой из карикатур), как Кира вновь обернулась человеком и вдруг мягко толкнула любовника в кресло. — Маловат-т-с-с-с, — прошелестела Кира, не перестроившись до конца в человеческую речь, и, присев на полу, ткнулась упавшему в кресло Киврину локтями в колени, — придется тебе его надс-с-с-ставить. Киврин кривовато, нервно усмехнулся, роняя пряжу куда-то под кресло. — Ты же сказала, он не несет никакой функциональной пользы… — Ну, я буду надевать его после ванны, — ведьма потянулась, как бы невзначай касаясь кончиками пальцев пояса его брюк, — как халатик… И легонько, играюще подцепила пару пуговиц на своей блузе, заставляя те выскользнуть из петель.  Секунда — и она глубоко поцеловала его, игриво прикусив нижнюю губу, многозначительно опустив руки на пуговицы уже кивриновой рубашки, прижалась к нему теснее и, не обращая внимания на то, что жесты его не становились ярче, а хватка — крепче, как бывало обычно, потянулась дорожкой из поцелуев к груди, к ключицам, опалила жаром тонкую кожу солнечного сплетения, вырвав из сомкнутых губ Киврина слабый стон, и провела языком по выступающим от каждого вздоха мышцам под ребрами, покрытым бледной сеточкой едва заметных веснушек. — Ты какой-то тихий, — хихикнула Кира, игриво укусив любовника за выступавшую над брюками подвздошную косточку. Киврин издал тихий, приглушенный звук, и Кира, улыбнувшись, не обратила на него никакого внимания: снова поцеловала бледную, тонкую кожу, наклонилась ниже, положила руку на застежку его брюк и замерла в нерешительности — под тканью не ощущалось ни намёка на возбуждение. — Прости, — виновато проговорил Киврин, пытаясь встать, но Кира положила ладонь ему на грудь, удерживая в кресле. — Ни извиняйся. Ты устал? Он грустно скосил глаза. — Наверное… День был тяжелый. Да и вообще… Но Кира вновь привстала над креслом, поднимаясь и прижимая его колени своими бедрами. — Я знаю, в чем дело, — она ласково погладила Киврина по щеке, — мой милый, я не хотела сбивать тебя с панталыку… Я не вовремя появилась… — Ну что за глупости! — попытался отмахнуться Киврин, но Кира шлепнула его по рукам, — каким слабым ты меня считаешь, если думаешь, что пара твоих смешков над вязанием могут меня… кхм… дезориентировать? Но Кира вглядывалась в его лицо иным, змеиным взглядом — с поволокой, сияющим и глубоким настолько, что становилось страшно. — Я не считаю тебя слабым, — зашелестела она своим полушепотом над его ухом, — для меня ты всегда будешь самым сильным, самым лучшим… Даже с этими спицами в руках ты выглядишь, как богатырь! Вот оно — задела-таки старую рану за живое. Киврин вздрогнул под ее объятием, будто кролик, пытавшийся тщетно вылезти из-под змеиной удавки. — Если бы мне выдавали зарплату за каждый раз, когда кто-то смеется над моим вязанием, я бы уже сравнялся по уровню оклада с замминистра, — тяжело выдохнул он, — если кто-то из женщин, причем не важно, каких, просто знакомых ли или близких мне, об этом узнавал, количество шуток можно было черпать лопатой. Я устал стыдиться того, что просто умею делать, и от чего иногда успокаивается моя голова. Когда ты пришла и рассмеялась, черт, я подумал… Подумал, что сейчас ты тоже сочтешь меня слабаком, потерявшим мужское обличие. Кира слушала с похолодевшим сердцем эти страшные, гнусные слова,которые, очевидно, не просто так сидели в голове у Киврина, ибо так травмировать человеческое эго может только издевательство самых близких людей, и вдруг, решив что-то для себя, взяла ладонь Киврина в свою, поднося к губам. — Что бы ты ни делал, я буду считать тебя героем, — прошептала она, касаясь кончиков пальцев мягким поцелуем, — я так люблю то, как ты идеально ведешь наш дом, — она лизнула по краешку мизинца змеиным языком, — как готовишь, поддерживаешь чистоту, как гладишь нашу одежду… В этом столько силы, столько собственничества. Столько от настоящего хозяина. Мне нравится ощущать себя частью твоего бытового плана… — вдруг она с влажным звуком разомкнула губы и медленно, чтобы Киврин видел, погрузила его пальцы в свой рот, — то, что ты вяжешь, что умеешь держать спицы, сводит меня с ума, — пробормотала она томно, прервавшись в своей увлекательной игре, — ты такой сильный, когда делаешь трогательные вещи… для меня… это заставляет меня желать тебя еще сильнее! Она почувствовала, как участилось дыхание зажатого в угол заместителя по науке, увидела, как мелко затрепетали его веки, и поняла, что партию пора было переводить в эндшпиль: — Я любого тебя желаю, Ванечка, — она вдруг резко опустила его руку вниз, и Киврин, ощущая,как кончики его пальцев чьей-то чужой волей отгибают полоску белья и касаются влажной кожи, вдруг понял, что и сам — в физическом смысле — втягивается в эту игру, — ты можешь ничего не делать, а я все равно буду тебя обожать! Она вдруг резко слетела с его колен, садясь меж ними на полу, и с удовлетворением оглаживая начинавший твердеть под брюками орган. — Я хочу тебя чувствовать, — развратным, грудным голосом произнесла она, избавляя Киврина от одежды, и прикасаясь губами к пульсирующей плоти, — я хочу ощущать, какой ты требовательный со мной... Требовательный, как со спицами в своих руках! Киврин, завороженный, смотрел на то, как ритмично двигалась голова меж его колен, как блестели губы вокруг него, как прикрывались от то и дело вырывавшихся стонов зеленые змеиные глаза, и вдруг почувствовал, что абсолютно все страхи, скрывавшие его, исчезли навсегда. Если властная женщина, захватившая его сердце, готова была добровольно повиноваться — хоть на один миг, — чтобы вернуть ему веру в мужественность, это стоило всех тех страхов, которые он копил всю свою жизнь. Стараясь не поддаваться желанию двинуть бедрами,  Киврин чувствовал, как горячий язык с оттяжкой скользит по всей его длине, и с каждым новым движением чувствовал, что все дурные мысли мешавшие ему жить, улетучиваются по мере того, как хрипло и сладко стонала Кира с ним во рту, сбиваясь на змеиное шипение. — Иди ко мне, я сейчас… — позвал он, пытаясь вырваться, ощущая скорый финал, но Кира крепко удержала его за бедра, не сбавляя темпа. — Не сдерживай себя, — прохрипела она, плотно сжав губы, и Киврин, не в силах больше контролировать свои движения, толкнулся вперед, изливаясь в горячий рот. Он пришел в себя лишь через несколько секунд, пробираемый мелкой дрожью, а когда открыл наконец глаза, Кира вновь сидела у него на коленях, смазанно водя лоснящимися губами по его щеке. — Так, значит, тебе всё-таки иногда нравится чувствовать себя слабее? — прохрипел он, не справляясь с голосом, и утянул Киру, прежде чем та успела бы ответить, в глубокий, влажный  поцелуй, пытаясь собрать с её языка остатки собственного вкуса. — Я предпочитаю вычленять из этого неравенства максимум пользы — хихикнула ведьма, прижимаясь теснее, — например, прокатиться до ванной на твоих руках! Чем не слабость? Купаться хочется!  И с хлопком превратилась снова в черную рогатую змею. Киврин полюбил этот странный ритуал — нежиться в горячей ванной, будучи оплетенными тугими кольцами змеиного тела. Кире, которой в обличии рептилии, казалось, любого тепла было мало, жалась к нему и в самой тёплой воде, подхватывая хвостом всевозможные баночки с маслами (половина была куплена на индийском рынке в последнюю поездку в Москву, а половину Кира сварила сама, исходя из особенностей кожи) и медленно, дразняще втирая добрую из половину в расслабленные плечи своего заместителя по науке. — Они вообще-то тебе нужны, а не мне, — усмехнулся Киврин, когда почувствовал на груди, вздымавшейся над теплой водой, ласковое ароматное поглаживание, — это же у тебя чешуя от батарей сохнет! Змея прошелестела что-то, будто шутя, и ткнулась мордой ему под челюсть, устраиваясь для быстрого сна. Киврин знал, что будет теперь — это был их обычай: сейчас Кира ненадолго уснет, позволяя Киврину гладить себя без остановки по расслабляющимся в воде пружиноподобным мышцам, потом начнет пускать пузыри, дурачась, потом завозится вокруг, отбиваясь от попыток Киврина спастись от дразнящих плевков мыльной водой, а затем, хитрая, она оплетет его так искусно, что он волей-неволей начнет покрывать блестящую чешую поцелуями, поддаваясь на все ее провокации. Киврин был уже гораздо смелее с Кирой, принимавшей змеиную форму — то, что рептилья внешность вызывает в нём не вполне нормальный трепет, он научился объяснять тем, что выражение глаз у этой рептилии никак не отличалось от Кириных, а, значит, и все остальное — тоже. К тому же, Кирина пылкость, с которой она не просто приставала, а практически домогалась до него, принимая змеиные формы, очень быстро выбила у него все сомнения в том, что что либо из его действий может этой чешуйчатой красавице не понравиться. Так что, предвкушая привычный вечер смеси игривости и социально неприемлемого удовольствия, Киврин откинулся блаженно на бортик ванны, но, к сожалению, всей этой томительно-сладкой предсказуемости в тот вечер суждено было разбиться о настойчивый стук в квартиру. И не просто стук — истеричную долбежку. — Кого там нелегкая принесла? — пробурчал он, но Кира, мгновенно обратившись человеком, подняв в воздух фонтам брызг, уже бежала по коридору открывать, натягивая по пути банный халат. Долбившим в дверь оказался заведующий управлением нелинейности — очаровательный толстяк, достававший ростом Кире до груди, а потому слегка подпрыгивавший в разговоре, пытаясь глядеть ведьме хоть немного в глаза. Вид у заведующего был до того встревоженный, что Кира даже передумала ругаться.  — Что-то случилось? — спросила она стальным тоном. — Кира Анатольевна, срочно покиньте здание! — выпалил маленький человек, — у нас ЧП! Вероятницы из нашего отдела забили тревогу, говорят, ощущают в нитях событий, что с вероятностью 99% через пятнадцать минут здесь произойдет взрыв газа! — Так купируйте его немедленно! — воскликнула Кира, — у нас же есть службы особого реагирования! — Нельзя! — снова подпрыгнул заведующий, — при такой высокой вероятности и таком количестве оповещенных исправлять нить событий нельзя! Дом пусть складывается, мы с отделом времени потом восстановим его в лучшем виде. Кстати, вы не знаете, где Иван Степанович? Дома его нет, дверь никто не открыл, но из института он ушел часа четыре назад… Кира скосила глаза в коридор, где вышеупомянутый Иван Степанович еще сидел в горячей ванне, и уверенно помогала головой. — Не знаю, может быть, он уже спустился. Дайте мне пять минут, я возьму документы. И одним прыжком, едва за коротышкой закрылась дверь, впрыгнула у ванную комнату, вытягивая Киврина к себе за плечи. — Срочно одевайся! Дом сейчас взорвется! Киврин, едва ли понимая что-то из сбивчивого рассказа Киры, помог ей надеть верхнюю одежду прямо на халат (времени переодеваться не было), влез одним прыжком в лежавшие прямо в коридоре домашние штаны, захватил портфель, и через минуту директор и её заместитель, как на образцовом военном смотре, уже стояли внизу, на безопасном расстоянии от подъезда. Вокруг было неспокойно. — Чего они голосят? — удивилась Кира, глядя на истерично кричащую начальницу биологической лаборатории, выводимую за руки из подъезда. Киврин прислушался. — Где мои дети?! — кричала несчастная, — Я думала, они уже спустились! Где они?!  — Не знаю я, где ваши дети, прекратите орать! — отмахивался от нее сосед, руководитель центра прогнозов, — небось где-то бегают, сейчас найдутся! — Я знаю, где они! — подбежала вдруг к руководительнице лаборатории одна из её сотрудниц, — они пошли в подвал, говорят, котенка там прятали, хотели достать! И женщина, очевидно, обрушила на юную сотрудницу поток не самой цензурной брани, да только подъезд, как по команде — через пятнадцать минут после объявления — с грохотом сложился, как карточный домик. У Киврина в груди все похолодело. Дети этой истерически орущей теперь женщины все еще оставались в подвале. Явно целые — подвалом взрыв не тронуло. Но недосягаемые. — Послушайтк, — поймал он за локоть начальника управления нелинейности,— вы с временщиками ведь планируете поднимать дом, основываясь на памяти почвы, на который он стоит? Коротышка просиял. — Ой, Иван Степанович, как здорово, что вы нашлись! — и продолжил деловитым тоном, — да, будем задействовать память почвы, так быстрее и надежнее. — Но в подвале остались дети! — воскликнул Киврин, — нельзя использовать метод оттолкновения от почвы, когда на этой самой почве находятся живые существа! Они со своим биологически-временным ритмом войдут в резонанс с волшебством и могут серьезно пострадать! Последнее он произнёс шепотом,чтобы нервная мать не слышала, но она все равно заголосила что-то нечленораздельное, падая в истерическом припадке на руки товарища Камнеедова. — Дв, непросто, — заведующий лаборатории нелинейности почесал лоб, — тогда нужно, чтобы кто-то из сотрудников добрался до этого подвала и создал над ребятишками защитный купол. Вы же можете, Иван Степанович! Как раз магия по вашей части! Киврин с безнадежностью взглянул на пылящие, дымящиеся от взрыва руины, из-под которых то и дело доносились испуганные детские голоса. — Как я по-вашему туда попаду? — выплюнул он, — здесь только мышь проскочит! — Не только мышь, — послышалось у них за спинами. Директор Шемаханская, с настолько решительным взглядом, будто собиралась на битву с тысячной армией, стояла в полной готовности скинуть с себя и плащ, и халат, и до Киврина не сразу, но с большим порывом ужаса дошло, что именно она собиралась сделать. — Кира, это тебя раскроет… — шепнул он одними губами, так, чтобы коротышка не разобрал, но Кира лишь отмахнулась. Эта безумная в своей отваге женщина снова думала обо всех, кроме себя самой. — Иван Степанович, объясните, какого характера должно быть защитное поле, чтобы противостоять временному восстановлению, отталкивающимся от почвы? В зеленых змеиных глазах читалось слишком четко «Ты меня не переубедишь». И Киврин, вздохнув, сдался. В конечном итоге, это Кира решила никому не рассказывать о своих новых способностях. Ей было этот запрет и нарушать. — Кира Анатольевна, а что, у вас есть план? — тут же деловито отозвался начальник управления, — вы знаете, как быть с руинами? Вам что-нибудь нужно? — Нужно, — решительно сказала Кира, под ошарашенные взгляды подходя к обвалившемуся подъезду, — дайте мне любой передатчик и аптечку. — Нельзя передатчик, Кира Анатольевна, — тихо проговорил Киврин, — может возникнуть аномалия из-за радиоволн… — Тогда как я сообщу, что я создала над детьми купол?! — рыкнула Кира, но тут же успокоилась, встретившись с серьезным взглядом глаз под толстыми линзами очков. — Крикнете, Кира Анатольевна. Я вас услышу. В этой простой фразе, казавшейся дежурной, было так много уверенности,так много трепетной любви, что даже бьющаяся в истерике мать замурованных детей посмотрела на директора и её заместителя с сомнением. —  Что вы задумали, Кира Анатольевна? — спросил настороженно начальник управления, передавая ей маленькую аптечку. Кира ничего не ответила:  Под удивленный вой соседей она вдруг взяла коробок с аптечкой в зубы, откинулась назад, и через секунду огромная чёрная рептилия, предупредительно зашипев, скрылась в узкой щели руин взорвавшегося подъезда. Киврин, наблюдавший за прокатившимся почти физически по жителям дома вопросом о случившемся, предпочел отмолчаться. Он слишком беспокоился за чересчур ответственную ведьму, лезущую на рожон в угоду баланса вселенной. Дети, застрявшие в подвале, отыскались довольно быстро: мальчик и девочка, очень похожие внешне на их истерящую мать, но абсолютно отличающиеся от нее характером, флегматично сидели у какой-то трубы, прижимая к себе испуганного котенка. Даже вид огромной змеи, с шипением влезшей к ним с потолка через разлом, не заставил их ни закричать, ни заплакать. — Вы целы? — спросила Кира, превращаясь обратно в человека, — помощь вам нужна? Одежды на ней не было — сообразила это Кира слишком поздно и хотела было прикрыться хоть чем-нибудь, чтобы не въесться в память детям воспоминанием пострашнее обрушившегося подъезда, но маленькие защитники котенка смотрели на её неглиже безо всякого интереса.  — Нет, — четко и почти по-военному отрапортовал мальчишка лет семи, — мы ждём, когда дом обратно вырастет. Мы слышали, так собираются сделать чародеи-временщики. Наш папа временщик, он нам объяснял, как это делается! Сделав про себя заметку о том, что с личной жизнью сотрудников следует ознакомиться получше, Кира подошла к детям и, чтобы не смущать их своей обнаженной натурой, села не напротив, а между ними. — Возьмите меня за руки, — скомандовала ведьма высокоорганизованным маленьким существам, — и не говорите ни слова! И прежде, чем ладошки детей коснулись ее, Кира подняла руку к потолку и послала вверх сноп ярких, зеленых искр, мгновенно улетевших в щель. По ту сторону руин Киврин, уже дававший распоряжения бывшему своему отделу, выстроившемуся вокруг подъезда кольцом, ощутил сперва приятное покалывание в пальцах, а затем увидел, как из-под тяжелой плиты, посверкивая, вырвался сгусток энергии и, зашелестев, будто ракушки в приливе, оплел его пальцы. Он улыбнулся: это была органическая, необъяснимая магия, которой он никогда не видел,но которую понимал глубинным своим нутром. Кира любящим сердцем передавала, что с ней все в порядке, и что она готова к колдовству, и знала, что только такое же любящее сердце по ту сторону руин поймает этот сигнал. — Внимание, приготовились, — скомандовал Киврин, поднимая руки, на которых все еще ощущались нежные искры, — поднимаем почвенную энергию! Через пару минут, когда тяжёлые плиты дома, как живой конструктор, вернулись на свои места, закрепляясь дополнительным заклинанием сочленения, из дверей, ведущих в подвал с чёрного входа, показались виновники внепланового раскрытия оборотнического колдовства: дети, как ни в чем ни бывало, вприпрыжку побежали по двору, без особо трепета слушая стенания и причитания матери. Отец-временщик, такой же флегматичный, как и его отпрыски, лишь мерно поглаживал несчастную по спине. — А где Кира Анатольевна? — спросил вдруг начальник управления нелинейности, — она же была с детьми! — Стесняется выходить, — громко и без особых рефлексии сказал мальчик, уворачиваясь от материнской оплеухи, — она без одёжки! Киврин, мысленно хлопнув себя по лбу, подхватил с земли брошенный Кирой при трансформации халат и плащ и ринулся в подвал, отплевываясь от поднявшихся клубов дыма. Кира обнаружилась прямо на входе, комично прячущейся за трубу.  — Интересно, у всех временщиков такие дети? — усмехнулась она, когда Киврин закутал её в халат, как маленькую, — ни одной истеричной нотки за всю эту авантюру… Иван Степанович облегченно хмыкнул.  — Можем проверить, если ты все-таки выйдешь за меня замуж. Кира посмотрела на него чуть исподлобья, стараясь подобрать подходящую шутку, но Киврин опередил её, мягко касаясь её губ своими. — Сейчас на тебя набросятся с расспросами о несанкционированном перевертыше… Кира закатила глаза, прижимаясь теснее к своему заместителю. — Я готова их выслушать, если мы после этого вернемся в ванну! Киврин засмеялся, помогая Кире выйти по лестнице к растревоженной толпе. Ему оставалось только молиться, что вода в ванне за время всех их геройств, восстановленная, всё-таки не успела остыть.