О сибирских морозах, о змеях, о любви

При возвращении в Китежград в быт двух чародеев, которые, хоть и не торопились по своим причинам в загс, но жили уже все-таки вместе, были общим решением введены два правила: Во-первых, в НУИНУ о новых неожиданных способностях товарища Шемаханской узнать были не должны. Хватало с сотрудников и так поджатых в ужасе кончиков ушей, когда Кира, ругаясь, выпускала свои клыки — умение директора становиться огромной двухметровой змеей с рогами и вовсе довело бы половину института до заикания.  Во-вторых, превращаться Кира могла лишь либо в присутствии Ивана Степановича, либо хотя бы поставив его в известность. Змеиная природа все еще была не совсем понятна в пересечении с особенностями человеческого организма, и Киврин, и так потерявший добрую половину нервных клеток в путешествии на малую родину, не хотел лишний раз бояться за любимую женщину. Кира, конечно, спорила поначалу, но в итоге согласилась — ей пока тоже многое в новой своей способности было не совсем понятно. Например, терморегуляция. Кира, открыв однажды окно на кухне из-за невыносимого жара батарей, решила для охлаждения превратиться на пять минут в змею, и Киврин, к счастью вышедший минут через десять из гостиной за чаем, нашел несчастную рептилию практически в анабиозе — ледяной ветер, по тянувшийся по полу, за минуту заставил все функции змеиного организма остановиться до весны. Пришлось срочно набирать горячую ванную и отогревать горе-перевертыша, пока Кира наконец не пришла в себя. Другой проблемой было осознание Кирой своих собственных габаритов. Одно дело — быть высокой стройной женщиной, которая, хоть и билась периодически головой об люстры, если надевала несоразмерно высокие каблуки, но все-таки свои размеры осознавала. Совсем другое — обращаться в гигантскую,  с человеческий рост змею, которая и силой-то обладала соответствующей, а потому сбивала с завидной регулярностью то какую-нибудь полку, то стол, то лампу под потолком, и приходилось Киврину, никак на подвижность змеиного хвоста повлиять не способного, браться за веники и швабры, чтобы все поломки устранить.  Ну и, конечно, глупо было бы предполагать, что, живя бок о бок с ядовитой змеей, Киврин был в абсолютном процентном соотношении ловок, чтобы ни разу от этого яда не пострадать. И, ладно бы, Кира действительно укусила его — при её постоянных всплесках гнева этого можно было ждать, но Киврин напоролся на клык совершено случайно: махнул рукой, насыпая в кастрюлю с рассольником крупу и не заметил, как Кира в своем змеином обличие свесилась через его плечо над плитой. Самой неприятной мыслью чародея, оседавшего в тот момент на пол в онемении, было, что даже скорой магической помощи, существовавшей в Китежграде на случай чрезвычайных происшествий, никак этот инцидент не объяснишь — не откуда было взяться в квартире директора НУИНУ токсичному змеиному яду. И Киврин тогда, чувствуя, как сердце уже удары пропускает, приготовился, хоть и без особой радости, к смерти, но Кира — отчаянная голова — взяла и решила проблему первобытным, но от того не менее действенным способом: Обратилась снова человеком, взяла нож, вспорола бедному чародею руку от запястья чуть ли не до локтя, высосала со всей своей змеиной прытью весь яд (вместе с поливной крови, очевидно) из его организма, а потом, наложив восстанавливающие чары, долго и с извинениями отпаивала несчастного, белого, как смерть, Киврина целебным зельем собственного (и, кажется, не совсем законного) приготовления. С тех пор Иван Степанович получил возможность щеголять перед юными лаборантами с брутальным шрамом под закатанными рукавами лабораторного халата, а Кира раз и на всегда для себя уяснила, что пасть свою ядовитую дома лучше лишний раз не открывать.  И, тем не менее, быт чародея и женщины-змеи был уютным и наполненным своеобразным, ранее не веданным шармом: Киврин, например, полюбил, зачитываясь по вечерам очередным научным трактатом, опускаться вместе кресла в заботливо уложенные тугие кольца змеиного тела, которые тут же обнимали его, устраивая на себе с наибольшим комфортом. Полюбил он и томные зимние вечера, когда Кира, озябнув, прятала свою змеиную мордочку у него под свитером, свернувшись сверху, как огромный плед, а Киврин рассказывал ей всякие небылицы, умильно наблюдая, как доверчиво спит в его руках эта огромная, трогательная рептилия с рожками, на которые ужасно хотелось навесить по бантику. Нравилось Киврину и засыпать рядом с Кирой, когда та, поцеловав его перед сном в своем человеческом обличие, превращалась в змею и оплетала его, согреваясь, плотными кольцами. О том потрясающем эротическом порыве, произошедшем в бане в родной Ивановой деревне, они не разговаривали, но Киврин чувствовал, что стоило, ибо Кира, недвусмысленно гладившая его хвостом по бедру, хотела экспериментировать со своей новой формой, что называется, «на всю катушку», а он не был уверен, что готов ей в этом соответствовать. Киврин, человек по натуре весьма занудный и склонный проверять любое готовящееся действие теоретически, не был до конца уверен, что то межвидовое безумие, которое он однажды себе позволил, и продолжение которого так хотела Кира, его пылкой ведьме никак не повредит. — Вань, я не стеклянная, — обижалась на него Кира, когда он в очередной раз, обласканный её, без сомнения, роскошной змеиной формой, всё-таки находил в себе силы упросить её обратиться обратно в человека, чтобы закончить начатое, — Я хочу этого! — Ты не стеклянная, а вот за змею, которой ты становишься, я не ручаюсь! — убеждал её Киврин, так крепко подминая под себя и изо всех сил стараясь, чтобы хотя бы собственной страстностью компенсировать свою нерешительность, — я не хочу тебе навредить! Кира фыркала, закатывала глаза, но все-таки жмурилась, потому что уж что-что, а как порадовать её человеческое обличие Иван Степанович знал хорошо и готов был ко всем способным её удовлетворить непотребствам — в рамках конкретного человеческого вида. Так они практически беззаботно (за исключением привычной для магов первой величины опасности для жизни) прожили около трёх месяцев, а потом, когда отгремели последние зимние холода, и по городу прокатился первый звон капели, начали происходить очень странные вещи. — Кира Анатольевна, с вами все в порядке? — не выдержал наконец Киврин, наклонившись к Кириному уху. Они сидели на бесконечно нудном, скучном ежемесячном отчете отделов по работе и вот уже полтора часа слушали доклад руководителя ботанической секции о том, что плотоядная мухоловка, которую случайно наделили сознанием, не только поедает без остатка своих жертв, но и, оказывается, анекдотами про Чапаева их до смерти смешит.  От сторожа этажа набралась, не иначе. Кира же, с утра казавшаяся нервной, весь последний час усиленно растирала собственные запястья. Сначала это походило на попытку согреться, потом на нервный тик, затем на чесотку, но теперь, когда в ход пошли когти, и Кирины ладони, от запястья до костяшек, уже были малинового цвета, Киврин понял, что стоило вмешаться. — Да, Иван Степанович, наверное, просто аллергия, — отмахнулись Кира, — жуткий зуд, с самого утра. — Может, вам таблетку принести? — заботливо предложила Ольга, сидевшая в качестве стенографистки там же, рядом с директором и невольно подслушавшая разговор своего начальства. Ольга была идеальным секретарем — нежный тон, с которым заместитель по науке обращался к директору, её не смутил ни на секунду. — Не надо, Оля, сейчас будет перерыв, я приведу себя в порядок, — жестко, как могла, сказала Кира и, дождавшись, когда минутная стрелка дойдёт до заветного обеденного времени (Шемаханской показалось, что сделала она это быстрее, чем нужно, явно не без помощи одного конкретного временщика), встала из-за рабочего стола, предупредила, что заседание продолжится через час, и уверенно двинулась к двери. Но что-то было не так. — Кира Анато… — позвал было её Киврин, то поздно: Кира, будто не видя перед собой ничего, уверенным строевым шагом вошла лбом в косяк двери. — Нормально-нормально, все нормально! — тут же бодро ответила она, хватаясь за ушибленную голову, — просто слегка закружилась голова! Но Киврин, подхвативший своего директора под локоть — мягко, деликатно, чтобы никто из присутствующих не подумал даже, что есть в этом жесте что-то личное,— уже чувствовал неладное. Глаза у Шемаханской, всегда сияющие, даже светящиеся под определенным углом, были мутными, как у замороженной рыбы. — Скажи пожалуйста, Кира Анатольевна, — шепнул он ей на ухо, выходя с директором из зала заседаний и трансгрессируя прямо в её кабинет из-за угла, отмахиваясь от сердобольный Оли с пачкой антигистаминных средств, — а ты видишь хоть что-нибудь? Кира икнула, уставилась на него своими мутными глазами, по цвету теперь напоминавшими облако в ясный день, и тихо, с паникой в горле проговорила: — Ни зги… Планировался, изначально, очевидно, куда менее цензурный аналог, но Киврин был благодарен Кире, что она сдержалась. Усаживая подергиваемую мелкой дрожью начальницу в кресло и на всякий случай следя за тем, чтобы та не разодрала руки до крови, Киврин, вызвал Олю по селектору, всё-таки отобрал у нее пачку противоаллергических таблеток и суровым — насколько вообще возможен был суровый тон в исполнении всегда милого и обходительного заместителя по науке — попросил добыть ему всеми правдами и неправдами контакты практиканта Змиевича, недавно работавшего над дипломом в рамках отдела полезных ископаемых. — Я, кажется, догадываюсь, что с тобой происходит, — успокаивающе погладил Киврин ведьму-змеицу по спине, помогая принять таблетки, — но хотелось бы быть уверенным на сто процентов. И до того момента, как не зазвонил телефон, мягко потирал исцарапанные Кирины руки, не давая ей снова себя калечить. Змиевич нашелся очень быстро и, к чести юноши будет сказано, лишних вопросов, не имеющих отношения к делу, не задавал.  — Крепитесь, Иван С-с-с-степанович, это будет непростая неделя, — озабоченно отозвался наследник Золотого змея, — первая линька это всегда довольно неприятно. Зато потом какое наслаждение! Киврину были даны базовые инструкции: во-первых, под любым предлогом отправить директора на больничный. В состоянии перед линькой не то, что работать, а в целом нормально существовать было совершенно невыносимо. Во-вторых, скупить в ближайшей аптеке весь имевшийся детский крем — чешуя, начинавшая отходить, сохла и зудела, и чтобы не давать ей неприятно отваливаться кусками, лучше было позаботиться об увлажнении. В-третьих, за Кирой нужно было присматривать: ей нельзя было долго в таком состоянии находиться в змеином обличии, но и человеком постоянно тоже было быть нельзя. Каждые три-четыре часа ей нужно было оборачиваться то тем, то другим, чтобы процесс линьки, характерный для змеиной натуры, не травмировал человеческую оболочку. — И я нас-с-с-стоятельно советую вам взять в библиотеке соответсвующую литературу! — проговорил юноша, — в хранилище НУИНУ есть большое количество атласов по рептилиям! Пока Киврин, усидчиво записывая каждое сказанное ему слово, висел на телефоне, Кира совсем сникла: скукожилась, сев в кресло прямо с ногами, уткнулась лицом в колени и мелко затряслась. — Что-то меня знобит, — пробурчала она, — можно я обращусь в змею и погреюсь об тебя немного? Киврин, сочувственно вздохнув, обнял директора за плечи. — Потерпи, пожалуйста, до дома. Если ты сейчас превратишься и уснешь, я не разбужу тебя до вечера, а я не знаю, как объяснять сотрудникам вынос огромного змеиного тела из твоего кабинета! Кира фыркнула, на ощупь зарываясь носом в воротник своего заместителя. Раздвоенный язычок, ранее вылезавший лишь в случаи особенного эмоционального напряжения, теперь щупал воздух каждые три секунды — компенсировал потерянное зрение. — Мне нужно провести собрание до конца, — вздохнул Киврин, — дождись меня, пожалуйста. Я постараюсь свернуть всё быстро. Но, как бы Киврин ни старался, как бы ни лавировал меж докладами, принимая очень поспешные, но необходимые решения, к тому моменту, как отчеты закончились, а он, заглянув все-таки в библиотеку, где ему битых полчаса доставали с верхней полки огромный справочник по рептилиями, мучая вопросами из серии «Не уж-то, Иван Степанович, вы зверушку завести решили?», наступил уже поздний вечер, и, когда он, загруженный отчётами и литературой, пришел в директорский кабинет, Кира уже спала. И не просто спала: забилась, как раненый зверь, в угол своего зимнего сада, закутавшись в три пледа (все их в разное время приносил ей Киврин, когда Кира со скандалом оставалась работать на ночь) и мелко подрагивая в ознобе. — Кирочка… — позвал Иван Степанович, потрясая директора за плечо. Но Кира не просыпалась. «Змеи в период линьки почти все время спят» — вспомнились поучения юного Змиевича, и Киврин хлопнул себя по лбу. — Идиот, — простонал он, укладывая рыжую макушку, торчащую из пледа, себе на колени. Превратиться-то Кира не превратилась, как и обещала, да вот только выходить с директором на руках из НУИНУ было, кажется, идеей еще более неудачной, чем тащить по городу огромную змею. Что он скажет сторожу? А засидевшейся в приемной Оле? К тому же, Кира, как ни стыдно было Киврину о таком думать, была женщиной во всех смыслах весомых достоинств. Одно дело — поднять эту высокую статную красавицу под бедра, чтобы в порыве страсти из прихожей до спальни быстрее добраться (да и тут-то сноровка нужна была не шуточная). Совсем другое — тащить её безвольное, а потому еще более тяжелое тело добрых три километра до дома. И Киврин наверняка бы начал рвать на себе волосы от отчаяния, но вдруг Кира, очевидно, во сне начав принимать змеиную форму из-за так и не проходящего зуда, соскользнула с его колен,  ударилась боком о горшок с пальмой и, вздрогнув, проснулась. — Кто здесь?! — зашипела она, вперившись в темноту с своими мутными глазами, но тут же успокоилась, мазнув языком по воздуху, — Ваня, это ты?  — Я, я, — облегченно вздохнул Киврин, поднимая все еще сонную ведьму на ноги, — пойдём скорее отсюда, я боюсь, еще одно такое пробуждение, и ты прихватишь меня зубами. — Я в человеческом облике не ядовитая, — буркнула Кира, послушно одеваясь в захваченное Кивриным из гардероба собственное пальто. — Ты в человечком обличие и не линяешь обычно. Как видишь, ситуацию это проще не делает,— вздохнул чародей, нахлобучивая на лохматую рыжую голову тёплую шапку. Кире было так плохо, что она даже не стала возражать против больничного.  — Я даже документы читать не могу, — хныкала она, сидя в большом кресле в гостиной и морщась от того, что Киврин мазал её зудящие плечи детским кремом, — языком буквы не прощупываются! — Ты давай-ка языком тут сильно не шлепай, — мягко пожурил её Киврин, — налижешься сейчас кремом, потом живот болеть будет! — Это будет минимальный из дискомфортов, которые я сейчас испытываю! — фыркнула Кира, приспуская кофту и обнажая грудь, — я себя чувствую, как в коконе! Повезло, что я замкнутого пространства не боюсь, а то скончалась бы еще вчера! Киврин ласково, без всякого намёка на эротизм, погладил оголившийся участок кожи, смазывая его кремом и зедержав ладонь лишь для того, чтобы согреть подернутые мурашками небольшие полушария. — Потерпи, через пару дней всё кончится! — он поцеловал её в макушку, — я прочитал, что линять ты начнешь с головы, а, значит, зрение скоро вернется! — Скорей бы, — вздохнула Кира, подставляясь под ласковую руку, — знаешь, как странно ощущается быть линяющей змеей в человеческом теле? Я будто сбрасываю старую мозоль, но поверх нее и внизу её уже растет свежая кожа! Отвратительно! — Знаю, милая, знаю, — Киврин гладил её по спине, — я читал… — И про что ты еще читал, раз такой умный? — зашипела Кира. Иван Степанович закусил губу. Читал он вообще-то обо всём: гигантский атлас мира змей, выхваченный из библиотеки, предлагал информацию абсолютно по всем нюансам существования рептилий. Киврин, даже не думая ничего пролистывать, узнал и про строение кожи, и про лимфу, которая образуется меж двух слоев, и про особенности отделения «мутного глаза» от чистого, нового, а также про аппетит змей, про их слабые места, про комфортное место сна и про то, как они откладывают яйца. Последнее он не то чтобы хотел узнавать (представлять Киру в образе наседки, пускай и змееобразной, было смешно до колик), но Киврин в запале изучения долистал атлас до раздела репродуктивной системы змей, и концентрация его рассеялась до самой последней страницы.  Юный Змиевич по телефону иносказательно и заикаясь что-то говорил про то, что после сбрасывания кожи змея, а, значит, и змееподобные существа обновляются во всех смыслах, и либидо их возрастает с геометрической прогрессией, чтобы компенсировать время, потерянное во время линьки. Киврин об этом не особо задумался — с либидо у Киры и так все было в порядке, — пока не добрался в чудо-атласе до наглядного рисунка змеи в «разрезе», с демонстрацией всех внешних и внутренних органов. Он уже представлял, как выглядела кира-змея в близи — он обнимал её такую каждый вечер. Он знал и о том, что внешне её половые признаки мало чем отличались от человеческих, разве что за прочной «сумкой» из чешуи скрывались и вне постели не показывались. Но рисунок в атласе, невыносимо-подробный, непонятно кем и для каких целей в научную книгу помещенный, очень четко демонстрировал одно важное отличие: органа, чьего названия Киврин никогда бы не осмелился произнести, хотя научился находить его с филигранной скоростью почти сразу, отвечающего за удовольствие, в теле самки-змеи было два комплекта — с обеих сторон уже знакомых ему на ощупь тесных складок. Пазл в голове Ивана Степановича потихоньку стал складываться: Кира льнула у нему в образе змеи и всячески намекала на постыдную межвидовую авантюру не только потому что была любопытна, как дьявол, но и потому что подспудно, сохраняя в змеином теле человеческую чувствительность, ощущала, что удовольствие в змеином теле она получит в два раза больше.  Осознание это было смущающим, странным, отдающим каким-то сладостным трепетом в солнечном сплетении, но Киврин, затолкав его куда подальше до востребования, решил, что всю их совместную с Кирой неуемную фантазию он будет осмыслять и обсуждать лишь тогда, когда Кира, измученная линькой, будет к этому готова и сама об этом заговорит. Впрочем, произошло это быстрее, чем они оба того ожидали. Спустя неделю, придя из института практически под полночь (реально замещать директора оказалось задачей для Ивана Степановича трудноподъемной — он так до конца и не понял, как умудрялась его вспыльчивая начальница и контролировать подчиненных, и проверять отчеты, и инспектировать отделы, и ругаться с Сатанеевым, и переговариваться с министерством, и скандалить с кураторами от оборонных объектов, и еще и вдобавок с ним самим, с Кивриным, крутить полноценный долгоиграющий роман, потому что сам он за эту неделю чуть не убился), Иван Степанович с ужасом заметил, что Киры в её привычном за последние дни кресле в гостиной не было, а по комнате валялись, сброшенные явно с большой силой, торшеры и книжный шкаф.  — Кира!!! — позвал он судорожно, но пропажа сама обнаружилась: скинула на Киврина с мерзким шипением вешалку, об которую, как сумасшедшая, терлась головой. Змея, которой Кира обернулась, выглядела ужасно: всегда сияющая черно-красная кожа была бледная, вся в зацепках, как старый женский капроновый чулок, глаза мутные, рога шершавые, а мордочка имела такое несчастное выражение, что впору было заплакать. — Что такое?! — испугался Киврин, хватая метавшуюся змеиную голову в ладони, — Что мне сделать?! Кира в ответ шикнула ему в лицо и многозначительно потерлась лбом об ладонь своего заместителя. «Кожа с головы отходит» — догадался Иван Степанович. Преисполняясь каким-то странным трепетом (еще бы — с любимой женщины кожу снимать!), он мягко улыбнулся, подцепил пальцами отошедшую на носу чешуйку и слегка потащил на себя. Послышался треск — это шкура надорвалась в том месте, где голова переходила в длинное тело. Услышав это, Кира засуетилась сильнее — хотелось поскорее освободиться от мешавшей высохшей кожи. — Да погоди ты, — шикнул на нее Киврин, поудобнее перехватил змеиную голову, чтобы не пораниться о рожки, и стал аккуратно, как шкурку с фрукта, спиралью снимать с мордочки отвалившуюся чешую. — Мы делили апельсин, много нас, а он один, — по-дурацки хихикнул Киврин, сбрасывая ошметки вниз, будто сковырнутые цитрусовые корки, и, драматично выдержав паузу, снял оставшийся фрагмент с мутных белесых глаз. Кира вздрогнула, потрясла головой и часто-часто заморгала своим третьим, иногда переходившим в человечью форму веком. Привычные, любимые Кивриным зеленые с переливом вытянутые глаза засияли, будто набирая в себя весь свет, что был в комнате, и взглянули наконец на чародея впервые ясно за всю неделю. — Я надеюсь, ты еще не забыла, как я выгляжу, — усмехнулся Киврин, погладив змею под подбородком. Та заурчала, будто сытый кот, и мягко защекотала его языком по краешку губ.  Благодарная была, довольная. Но дело еще было не сделано. Если с головой они разобрались, то оставалось еще целое туловище, покрытое мертвой кожей, а она, судя по тому, как нервно Кира терлась об пол, сходить пока никак не желала. — Надо бы тебя в ванную, — заметил Киврин, вспоминая, что Змиевич рекомендовал плохо отходящие куски шкуры отмачивать в теплой воде, — доползешь? Но Кира так жалобно посмотрела на него, и так по-дурацки трогательно выглядела её чёрная рогатая голова поверх остатков отмершей кожи, напоминавшей теперь свитер грубой вязки, Как у Хемингуэя на портретах, что Киврин, сжалившись и понадеявшись на собственные силы, поднял двухметровую рептилию на руки и, шатаясь, понес в ванную. Ткнув коленом кран в сторону горячей воды, он сел, переводя дух, на бортик, все еще удерживая рептилию на руках и нервно посмеиваясь, когда Кира, не прекращая тереться обо все на свете, оплетала его тело и шипела раздраженно от того, что вельветовый пиджак, который он так и не снял, был слишком гладким, чтобы унять ее нескончаемый зуд. — Ну потерпи, родная, сейчас я тебе помогу, — любовно проговорил Киврин и, заметив, что вода набралась до нужной высоты, мягко спустил рептилию в ванну. Кира любила купаться в таком обличие: несмотря на то, что в стандартную ванную она помещалась в змеином теле с трудом, ощущение воды, струящейся по чешуйкам, по её словам, было непередаваемым. «А ты точно гадюка, а не лохнесское чудовище?» — шутил в такие минуты Киврин, наблюдая, как чёрная мордочка свешивалась с бортика и лопала носом мыльные пузыри, выметавшиеся от пены.  Кира, в отличие от него, видевшая лохнесского змея вживую во время командировки в Эдинбург, лишь шипела и издевательски плевалась в него все той же мыльной водой. Сейчас же от обычно расслабленной в воде Киры не осталось и следа: взвинченная, нервная, она металась от бортика к бортику, окатывая несчастного Киврина брызгами и все пытаясь найти, обо что же содрать так мешающую ей старую кожу. — Стой! — поймал она конец чародей её за хвост, — Так не пойдёт! Ты сейчас покалечишься или меня покалечишь! Давай попробуем вместе! И, вспоминая, как было написано об этом процессе в атласе по рептилиям, плотно сжал тело змеи в том месте, где кожа была уже оторвана. — Я буду держать, а ты ползи, — скомандовал он, — медленно! Кира, шлепнув его по руке языком, нервно кивнула и, с трудом сдерживаюсь, медленно поползла. Сработало: кожа, распаренная горячей водой, медленно, но верно отходила с легким причмокивающим звуком, обнажая свежую, сияющую от влаги и света ванной комнаты чешую. Киврин смотрел, как извивалась змея в его руках, ощущал, как сокращались, пульсируя, мышцы её плотного тела под ним и, глядя на морщинившуюся бледную отслойку, поймал себя на совершенно не подходящих к ситуации мыслях. — Знаешь, — задумчиво произнес он, непроизвольно дергая рукой вверх и вниз, — есть в этом что-то фрейдистское… Кира, уже наполовину вылезшая из своего «плена», посмотрела на него как на последнего кретина на земле, но дело свое продолжила.  Пара толчков, полминуты странных, шелестящих звуков, и змея — снова чёрная, блестящая, издавшая от облегчения загадочный урчащий звук — плюхнулась в воду, обдав Киврина брызгами с ног до головы. Остаток мертвой кожи, похожей на чулок, так и остался у чародея в руках. Он хотел было сказать, что Кире, возможно, стоило подольше остаться в этой воде, чтобы передохнуть и восстановиться после непростого процесса (шутка ли? Буквально из кожи вон вылезти!), но вдруг его снова окатило водой (так, что теперь он уж точно вымок до белья), и перед ним, расправив гордо плечи, Кира появилась уже человекоподобной — румяной, улыбающейся, сияющей, с такой нежной кожей, будто её умасливали, как османскую наложницу, тремястами бальзамами и кремами. — С возвращением, — усмехнулся Киврин, сбрасывая на пол насквозь мокрый пиджак, — ну что, время закрывать больничный? Кира хитро блеснула хризолитовыми глазами. — Не то слово! — проворковала она и прыгнула прямо из ванной Киврину на руки. Тот ахнул, зацепившись свободной рукой за косяк двери, выравниваю равновесие.  Он подозревал после всех полученных знаний, что Кира будет после смены кожи очень пылкой, но что она наброситься на него с поцелуями и развязными поглаживаниями через три секунды после того, как сбросит мертвую шкуру, было одновременно смешно, пугающе и до крайности волнующе. Киврин рухнул на кровать, позволяя разбушевавшейся любовнице творить с ним все, что заблагорассудится: мягко кусать в шею, царапать коготками загривок, стягивать мокрую одежду, покрывая каждый оголившийся участок холодной кожи жарким прикосновением губ, и к тому моменту, как Киврин наконец закончил в голове перебирать все возможные шутки по поводу происходившей ситуации, Кира уже сделала его подстать себе — обнаженным, разгоряченным, возбужденным, интуитивно пытавшимся прижаться к её коже как можно ближе. У обновленной Киры был странный запах — будто естественный аромат, всегда сохранявшийся на ней, сколько бы она не терла себя мочалкой, смешался со свежестью змеиной чешуи, и от этого контраста, пьяняще-женственного и пугающе-рептильего, у Киврина потемнело в глазах. В голове тут же всплыли непристойные фантазии, загнанные вглубь сознания несколько дней назад, и Киврин уже потряс было головой, отгоняя их и притягивая ведьму к себе для глубокого поцелуя, как вдруг она, перемахнув через его бедра и опустившись в волнующей близости от его возбуждения, хитро сверкнула глазами. — Мне так нравится, как ты жмуришься от удовольствия, когда я оплетаю тебя своими кольцами, — проворковала она ему на ухо тем самым тоном, от которого, она знала, Киврин сходил с ума, — А кожа у меня сейчас такая свежая, гладкая… Мне так хочется быть к тебе еще ближе… Чтобы ты её почувствовал… Киврин понимал, к чему она вела. Поймав Киру ласкающим движением за подбородок, он привстал, заставляя ведьму оплести его шею руками, и сел на кровати, подхватив её под бедра. — Ты же понимаешь, что это противоречит всем законам природы? — на всякий случай предупредил он. Кира фыркнула, лизнув его в нос. — В деревне, в бане, тебя это, кажется, не смущало! — Там мы не переступили черту! — возразил чародей, — а то, чего ты хочешь, поставит на нас с тобой клеймо позорных извращенцев… — Кем поставит? — серьезно спросила Кира, — никто не знает, что я змея. Никто никогда не узнает, что мы тут делаем. А ты… — она жарким, размашистым движением провела губами по его шее, — ты ведь тоже этого хочешь, я вижу. Ты же не можешь осуждать сам себя? — Вообще-то могу… — вздохнул Киврин, — я боюсь навредить тебе… — Не навредишь, — уверенно сказала Кира, — я знаю, чего хочу. Я тебе доверяю, к тому же… — она понизила голос до шепота, — я знаю, что буду чувствовать гораздо больше, находясь в теле змеи. Это какая-то шутка биологии, особое строение… Я очень люблю тебя, Ваня, мне хорошо с тобой в любом из смыслов. Но давай… хотя бы попробуем? Моё любопытство не позволит мне простить себя, если мы упустим такую возможность! И так она доверчиво, тепло посмотрела на Киврина, так возбужденно, часто-часто задышала ему в лицо, что заместитель по науке, в последний раз воззвав к своей совести, понял, что и она, кажется, пала под гнетом этих призывно сияющих глаз и этого упоительно-розового тела, недвусмысленно потиравшегося об его бедро. — Дай мне знать, если что-то пойдёт не так, — он поцеловал Киру в губы, ловя кончиком языка её, змеиный. — Какой ты трепетный, — зашелестело у него над ухом полу змеиным тоном,— просто прелес-с-с-с-ть… И в тот же миг, изогнувшись, нежное женское тело превратилось в змеиное — прохладное, очень плотное на ощупь, но отчего-то (Киврин все еще не понимал, что было с ним, грязным развратником, не так) невероятно притягательное. Кира, двигаясь так же, как делала бы это, будучи человеком, клюнула его носом в челюсть, погладила языком по кадыку и, метнувшись, оплела сидящего на кровати Киврина по корпусу, заставляя придвинуться к спинке кровати.  Это было удивительное зрелище: томно-прикрытые зеленые глаза, крепкое черно-алое тело, волнующие, невозможно женственные даже под маской рептилии изгибы и золотое брюшко, нетерпеливо льнувшее к его бедрам, разводя их ближе и приближаясь к, несмотря на все сомнения, постыдно готовому органу. Киврин судорожно вздохнул: он сгорал и от стыда и от желания одновременно. Кольца змеиного тела, трепещущие от предвкушения, подбрасывали его над кроватью, заставляя ощущать себя в плену, и на контрасте с этим доверчиво открытое золотистое брюшко, на котором, показавшиеся от испытуемого женщиной-змеей возбуждения, уже виднелись две кожистые складки, выглядели чем-то вроде ненормальной, но сказочной во всех смыслах наградой. Все еще боясь навредить, Киврин на пробу, как в их прошлый змеиный раз, провел по складкам пальцами. Змея приглушенно выдохнула, чуть отклоняясь назад (Киврин мог поклясться, что, будь Кира в его руках человеком, провела бы ладонью непроизвольно по груди — она всегда так делала, когда он её касался). Ощущения под пальцами были знакомыми, но через секунду Киврин кончиком среднего ощутил то, о чем читал в треклятом атласе.  Два источника наслаждения. Перехватив одной рукой змеиное тело поудобнее, Киврин, все еще сжимаемый плотным кольцом, понадеялся, что его не переломят пополам от внезапной вспышки, потому как, надавив сильнее, провел двумя пальцами по обеим сторонам с мягким, дразнящим нажимом.  Киру подбросило нал кроватью, отчего и Киврин, потеряв равновесие, чуть не упал, вовремя удержанный её же собственными путами. — Я все правильно делаю? — на всякий случай спросил чародей, но уже видел, что ответ будет положительным: змея, сощурив глаза, резко приблизила к нему острую морду и размашисто мазнула по лицу длинным языком. Кончик хвоста, пролезший незаметно под бедром, прижался к не ожидавшему такого порыва Киврину и провел ласкающе по всей длине, недвусмысленно намекая, что ждут от него далеко не ловких пальцев. — Невозможная женщина, — простонал чародей-временщик, касаясь себя, выбирая угол и, мысленно прокляв собственную сговорчивость, толкнулся в льнущее к нему, сотрясаемое от удовольствия тело. Он хотел быть бережным и умеренным — дать Кире почувствовать на пару минут, чего она хотела, а дальше вывернуться из этой неправильной любовной игры, вынудив ведьму принять человечески облик. Но Киврин забыл, что опрометчиво что-то планировать, когда возбужденная женщина, наделенная силой огромной ядовитой змеи, сжимает тебя в тисках и имеет в мыслях довести свой эксперимент до конца. А потому был вынужден, застонав от неожиданности и — что греха таить — резкого удовольствия, когда Кира, зашипев, крепче сжала его своими кольцами и обернулась вокруг шеи, заставляя Киврина крепче обнять её руками и прижаться приоткрытым ртом к нежной черной — обновленной — коже. То, что они делали, было прямо перед глазами, и Киврин мучился от того, как неправильно и то же время прекрасно выглядело извивающееся от наслаждение гладкое тело, насаживавшееся яростно на него, безвольного и раскрытого, как дрожали его собственные бедра и как восхитительно пульсировало множество сплетений змеиного тела под его объятиями и как в этом жутком, неправильном вихре эмоций он сам, застигнутый врасплох чужим любопытством, сгорал от удовольствия.  — Кира, не останавливайся… — простонал он, сам себе не веря, задыхаясь в оплетавших его тесных кольцах, беспомощно впиваясь поцелуем в непонятно какую часть гибкого тела, проводя руками — последним, чем он мог показать свою волю — по содрогающейся спине, и вдруг услышал, громкое, срывающееся, звонкое шипение, будто разошедшееся по всему телу, переходящее в дрожь и пульсацию, передававшуюся и ему.  Он дернулся, касаясь пальцами соединения их тел, чтобы продлить миг экстаза, и вдруг ощутил, как сжимавшие его кольца ослабили хватку, замещаясь на не менее сильные руки влажной, липкой, дрожащей Киры. — Ты как? — мгновенно пришел в себя Киврин, подхватывался Киру под спину и поворачивая на бок, но она, тяжело дыша, зажала ногами его бедра, не позволяя ему от себя отстраниться. — Потрясающ-щ-щ-ще, — зашелестела она, еще не перестроившись со змеиного шепота, — но знаешь… Моё второе тело хочет того же. Киврин удивлённо уставился на льнувшую к нему ведьму. — Ты хочешь сказать, что удовольствие змеиное и человеческое не до конца связаны и могут быть… повторены подряд? — Зачем ты так много разговариваеш-ш-ш-шь? — Кира провела змеиным языком по его губам, — бес-с-с-с-сишь… И так резко, размашисто двинула бедрами, что Киврину не оставалось ничего, кроме как приняться за нее всерьез. Было что-то невыносимо притягательное именно в такой Кире — не до конца вышедшей из змеиного образа — извивающейся под откровенными ласками, громко кричащей с пролезающим шипением от крепких, ритмичных движений, и Киврин мог поклясться, что когда она затряслась во второй раз, утягивая наконец и его самого в этот пик удовольствия, на шее, в которую он впился поцелуем, чтоб крик заглушить, проступили черные чешуйки. — Чувствую себя такой свежей, будто месяц в санатории на электрофорезе валялась, — протянула лениво Кира, когда они, с трудом переводя дыхание, лежали в обнимку на сбитом постельном белье, — какое восхитительное ощущение, когда меняешь кожу! Киврин, за последнюю неделю, как ему казалось, поседевший до цвета альбиноса, а теперь, заласканный до смерти, с трудом приводящий сердце в нормальный ритм, посмотрел на нее со скепсисом — по крайней мере, он очень хотел надеяться, что несчастное выражение, появившееся на его лице, хоть немного напоминало его привычное ироничное подергивание бровями. — Нужно как-то дойти до ванной и принять душ, — простонал он, мелко подрагивая от ласковых поцелуев, которые трепетали по его лицу, — потому что я свежестью как после электрофореза похвастаться не могу. Я даже не уверен, что смогу в нынешнем состоянии объяснить, что такое этот твой электрофорез… Кира тихонько рассмеялась, потираясь щекой об его щеку. — В ванной сейчас купается моя прежняя «одежка». Что будем с ней делать? Выкинем? — Еще чего, — вздохнул устало Киврин, — я сделаю из нее ремешок для часов и буду всю жизнь вспоминать, как снимал её с тебя, как старый носок! Кира в отместку не больно цапнула его за кончик носа. Ведь, в конечном счете, если Киврин мог шутить о снятой коже, значит, об их «эксперименте» после её снятия он точно не думал в негативном ключе. Кира хитро прикрыла глаза. У нее было еще много вопросов о собственном теле. И она знала, кто поможет ей найти все ответы на них. Ну… после недолгих уговоров.