О сибирских морозах, о змеях, о любви

Изба встретила их, перемазанных в грязи, облепленных снегом и уставших, как верный пёс своего хозяина: утварь запрыгала по балкам, стены заходили ходуном, ковры сами подлетали под ноги, а Фрося, пыхтя так сильно, что чад из трубы едва ли не внутрь лез обратно, потрясывала в восторге всем своим огромным белёным телом.  — Слава богу, — выдохнул Киврин, устало сбрасывая на пол тулуп и падая без сил на вязаный коврик у печи, прижимаясь благодарно затылком к ее теплому боку, — я надеюсь, лимит сюрпризов на сегодняшний день исчерпан? Кира, мявшаяся в передней, посмотрела на него искоса. — Ну, вообще-то, последний сюрприз для тебя еще остался… И, нервно дернувшись — очевидно, с непривычки, от резкого колдовства, — обернулась змеей. Но вместо ожидаемой иронии или на крайний случай легкого удивления в глазах любовника она увидела глубинный, почти животный ужас. — Нет-нет-нет… Нет! — заорал Киврин, бросаясь к Кире, и она могла поклясться, что увидела в его глазах слёзы, — Неужели опять?! Мы же со всем справились! Мы победили! Сказка кончилась! Почему, почему снова?! Он так перепугался, что когда через секунду Кира, снова став человеком, притянула его, сама оторопев, в утешающие объятия, не сразу заметил, что произошло. — Тише, милый, успокойся, — шепнула она растерянно в его задрожавшую от накатывающей истерики шею, — всё хорошо, я в безопасности!  Киврин судорожно выдохнул, с недоверием уставившись на ведьму, держащую его лицо в ладонях. — Что произошло, Кира? — сдавленно проговорил он, — Ты как в свое тело вернулась? Я же не… — Я же говорила, что тебя ждёт сюрприз, — виновато произнесла ведьма, — так вот… Змеи что-то там наколдовали, и теперь я могу принимать гадючий облик, когда мне захочется! Губы Киврина снова задрожали. — Предупреждать надо, — шепнул он и отвернулся, чтобы Кира не дай бог не увидела его слезы. Но видеть Кире и не нужно было — за столько лет рядом с этим человеком она читала его состояние по малейшим жестам, по самым незначительным движениям. Ей было стыдно — как никогда в жизни — и страшно до ужаса. Впервые она видела своего заместителя — своего любовника, своего любимого! — всегда флегматичного, спокойного и ироничного в таком состоянии. Ей и в голову не могло прийти, что этот человек, который, казалось, всегда знал, что делать и чем помочь любому нуждающемуся, так боялся за нее. Древняя, томная магия, в которой этот математического склада рациональный чародей был совершенно не силен, захватила Киру в свой вихрь, и он так боялся, что потеряет ее в нем навсегда, что нервы его не выдержали.  «Он любит тебя больше жизни» — трещал внутренний голос, раздавая Кире метафорические оплеухи, — «А ты доводишь его до нервного истощения своими выходками!»  — Милый, — неожиданно нежно пробормотала Кира, чувствуя, как дрожавший в ее руках Киврин наконец начал дышать спокойнее, — хочешь, я выкину эти часы и никогда больше не буду становиться змеей? Ради тебя? Хочешь?! Он наконец обернулся и посмотрел на нее больным, усталым взглядом. — Я что, по-твоему, деспот? — глухо пробормотал он, — Ты так долго хотела научиться превращаться в эту чертову гадину. Какой вес имеют мои «хотелки» перед лицом твоих?! Я не могу тебе запретить того, что неразрывно связано с твоей природой! И это было сказано с таким отчаянием, с таким абсолютным принятием собственной — совершенно не имевшей отношения к истине — никчемности, что Кира, не выдержав, разрыдалась сама.  Как долго этот восхитительный мужчина, готовый ради нее на всё, даже на то, чтобы смерть принять в зубах неведомой хтони, на самом деле терпел от нее унижения, которых она даже не замечала?! — Прости меня, пожалуйста, — запричитала она, покрывая белое от переживаний лицо Киврина поцелуями, — я стану другой! Я изменюсь! Я буду очень, очень кроткой! Я больше никогда и ничего не буду хотеть! Только пожалуйста, только не думай, что мне безразличны твои желания! Зачем мне нужны желания, если из-за них я могу потерять тебя?! И вдруг она почувствовала, как сильные, маленькие по сравнению с её собственными ладони бережно обнимают ее в ответ. — Перестань говорить глупости, — сказал Киврин, откашлявшись от слез, — Я полюбил тебя такой, какая ты есть. Со всем твоим змеиным и без всяких дурацких превращений характером. Да, я могу иногда ныть, что я устал от тебя, но это не значит, что я бы хоть на что-то променял то, от чего я в тебе устаю. Не становись «другой», прошу тебя! Тем более, тебе и не удастся. Знаю я твою сущность, змеица ты моя невозможная! Так что… Желай дальше невозможного. Чего угодно. Я буду рад еще раз быть огретым бедоном во имя твоих завиральных идей! Кира засмеялась сквозь слезы. Это объятие — сумбурное, неловкое, посреди дома, в луже подтаявшего снега, сползающего с полушубков, — было, кажется, тем, что отныне она будет вспоминать, когда услышит слово «любовь» всуе.  Абсолютная, всепринимающая. Взаимная. — Вы как, закончили сырость тут разводить, или еще, может, порыдаете? — спросила едко, свесив ноги с печи, Кикимора, — Вы вообще-то, хозяева, совесть хоть какую-то имейте, что ли! В избе прибрано, а вы из сеней снега с грязью натащили! Опять мне полы драить?! Кира вздрогнула, глядя на вечно недовольное носатое нечто, впрочем, с долей симпатии. — А что делать,если мы по уши в этом снегу?! — заступилась она за них обоих, прижав Киврина к себе, как хрупкое сокровище, — мы, между прочим, по лесу до дома пешком ползли! Иван Степанович вообще ни за что по голове получил! А меня так-то сегодня вообще чуть не сожрали! И мы имеем полное право валяться здесь, как нам заблагорассудится! Или что, у тебя есть другие предложения?! Кикимора, довольно хмыкнув, оценив, очевидно, по достоинству взрывной нрав новой хозяйки, повела плечами. — Есть, — она свистнула куда-то под потолок, — идите в баню! Как бы ни звучала эта фраза сродни угрозе из уст древней домашней нечисти, а баня — маленький домишко в глубине садового участка — через полчаса действительно была готова.  Это была не в полном смысле «русская баня», в которой полагалось избивать друг друга веником до посинения, а потом прыгать в снег, а, скорее, что-то среднее между традиционной парной и античными термами. Отец Ивана Степановича, будучи колдуном с серьезным инженерным потенциалом, так зачаровал структуру дома, что парная могла менять свое назначение, то полностью высушиваясь и становясь тем самым «местом пытки» для любителей веников и невыносимого жара, то заполняясь влажным паром, в котором любой желавший помыться человек или колдун ощущал себя, как в зачарованном облаке. Так или иначе, банная печь — не иначе тоже зачарованная — пока что только набирала обороты, и Киврин с Кирой, скинув одежду, сидели на верхней полке, ловя первые раскаты приятного тепла. Кира, лениво зевнув, вытянулась во всю длину, доверчиво открывая незнакомому пространству парной свой бледный живот, грудь, покрытую россыпью родинок и шею, откинутую и блестящую от первых капелек пота, на которой продолжали болтаться по-особенно сияющие, когда-то собранные Кивриным часы. Залюбовавшись телом своей возлюбленной начальницы, Киврин сел в пол-оборота и, чуть наклонившись, коснулся ее живота ладонью. Мышцы под рукой на секунду напрягалась от неожиданности, но тут же расслабились, позволяя гладить себя и дальше. Киврин усмехнулся. Точно так же под его руками ощущалось змеиное тело, когда Кира доверчиво жалась к нему, чтобы согреться. Тягучая податливость вкупе с готовностью в любой момент сжаться в прочную пружину. — Так ты говоришь, что можешь превращаться теперь в змею, когда тебе заблагорассудится? — тихо спросил он, слегка дунув ведьме в ушко. Кира нежно по морщилась, приоткрывая один глаз. — Ну да, как полноценный перевертыш. Киврин хитро закусил губу, будто принимая какое-то решение. — Я хочу посмотреть. Кира приподняла голову. — Ты серьезно? Я думала, что тебе… — Я тогда был не готов, — прервал ее Киврин, уверенно поглаживая её по плечу, — Но я с самого начала говорил, что змея из тебя получилась просто заглядение. Я хочу снова ее увидеть. К тому же, хладнокровным змеям ведь тепло воспринимать куда проще, чем человеку? Согреешься куда быстрее! А я тебя потом из ковшика полью, еще и вымоешься с большей тщательностью… Кира прыснула, привставая на локтях. — Иван-дурак, ну как есть! — она загадочно сверкнула глазами, приблизившись к Киврину, будто собиралась поцеловать его, — что ж, смотри! И, так и не коснувшись его губ, откинулась назад, будто переламываясь пополам, а через секунду перед Кивриным, успевшим-таки на секунду испугаться, уже лежала, подняв голову, роскошная змея в человеческий рост. Длинный раздвоенный язык игриво защекотал Киврина в самые губы, и он улыбнулся, протягивая к змее свои ладони. — Моя красавица, — нежно прошептал он, и Кира, видно, растроганная таким неожиданным комплиментом, подалась вперед, потираясь рогатой головой об краешек его челюсти.  Кожа змеи, гладкая, но рельефная, холодная по сравнению с его собственным телом, ощущалась до ненормального приятно, и Киврин, поддаваясь странному любовному порыву, обнял льнувшие к нему тяжелые кольца, прижимая ближе у своей груди.  Кира, все еще щекотавшая его языком где-то под подбородком, приподняла голову и посмотрела ему в глаза, хитро сощурившись. В зеленых сияющих безднах, окаймленных маленькими рожками, будто читался какой-то неловкий вопрос. — Я люблю тебя, — прошептал Иван Степанович, оглаживая острую мордочку и ощущая, как тело от осознания того, на что он собирался пойти, бьет мелкая дрожь, — любую люблю… Узкие зрачки в змеиных глазах расширились, делая взгляд почти кошачьим. Кира тоже понимала, что сейчас произойдет. И у нее, кажется, не осталось никаких возражений. Мягко зашипев Киврину на ухо, окаймив чувствительную мочку языком, Кира потянулась вперед, оплетая чародея всеми своими кольцами, заставляя сползти на ярус ниже и откинуться, упираясь головой в деревянную стенку. Киврину казалось, что он ощущал прикосновения ребристой чешуи к каждому кусочку своего обездвиженного тела: ведьма-змеица, хитрая, знавшая все его слабые места, плотно обхватила кольцом его грудь и рёбра, то сжимая, то разжимая, заставляя кровь в жилах чародея пульсировать в такт ее движениям, тёрлась о чувствительную шею, оплетала хвостом ноги, кончиком игриво подбираясь к венке, истерично бившейся на тазовой косточке, в сантиметре от особо требовавшего внимание участка растревоженного тела. Ее невозможный язык, еще более длинный, чем в человеческом обличие, лёгким трепещущим движением касался его лица, век, размыкал приоткрытые от частого дыхания губы, спускался по груди, собирая капельки пота, вырисовывал невероятные узоры в ложбинке меж хрупких ключиц и спускался ниже, по ребром, заставляя чародея метаться от одновременных приступов возбуждения и щекотки. Киврин чувствовал себя в какой-то сладостной ловушке. Ему и без того нравилась Кирина властность, которую он счастлив был тяжелый плитой водружать себе на грудь, как почетную ношу, особенно, когда эта властность граничила с робостью и податливостью, одолевающими Киру иногда в постели, но то, что проворачивала с ним его возлюбленная в новом теле, он не мог сравнить ни с чем из всего пережитого. Он был словно порабощен древними силами, ужасными и прекрасными, лишен всяческой воли и осужден находиться в этом невозможном состоянии пленника, с которым могли сделать все, что угодно. Он был так открыт и беззащитен в тисках этих бесконечно перемещающихся черно-красных колец, так ничтожно мал по сравнению со змеиным телом, что само осознание того, что он добровольно отдал Кире власть над собой, и что она, даже под чешуей нежная и внимательная, упивается этой властью и никогда не навредит ему по своей воле, заставляли его позорно поскуливать сквозь сжатые зубы. — Не с-с-с-с-с-сдерживайся, — прошелестело над ухом, и Киврин, ощутив вместо раздвоенного языка мягкий поцелуй в краешек губ, увидел Киру в человеческом обличие, полулежащую на нём, жаркую и растрепанную. И когда он втянул ее в новый, голодный поцелуй, потрясающая женщина вновь оплела его своей змеиной сутью. — Что ты со мной делаешь? — простонал чародей, пытаясь нашарить руками голову рептилии, но та, ловко уворачиваясь, обогнула его шею, лаская челюсть кончиком языка и — тут у Киврина перехватило дыхание, — подлезла у него хвостом под бедром и крепко прижалась к его возбуждению.  Издав позорный, скулящий звук (хоть и просила Кира не сдерживаться, Киврин все равно закусил губу), он ощущал, как рельефные чешуйки ритмично потираются об него, придавливая, не давая вырваться, находя идеальный ритм и то отпуская несчастное разгоряченное тело, то снова касаясь его, обдавая нежную кожу холодом черно-красной чешуи. Язык, ласково щекотавший шею, спустился вновь к груди, Как будто издевательски игнорируя соски, проложил дорожку по поджарому животу, хлестко щёлкнул по пресловутой бьющейся под бедром венке, и Киврин не успел сделать и вздоха, когда хитро разинутая зубастая пасть оказалась в опасной близости от пульсирующего от возбуждения органа. Он знал, что Кира ядовита. Как знал и то, что она никогда не рискнет его жизнью осознанно, какая бы блажь ей в голову не ударила. Но видеть, как ловкий язычок проделывает с его податливым телом совершенно невообразимые, непристойные вещи в опасной близости от ядовитых клыков, было одновременно возбуждающе и до холода в пальцах страшно.  — Иди ко мне, — шепнул хрипло Киврин, рискнув перенять инициативу и прервать эту мучительную сладостную пытку, от которой он совершенно терял голову. Кира послушалась мгновенно: оторвалась от своего увлекательного занятия и вытянулась над любовником, прижавшись к нему золотистым брюшком и чуть откинувшись назад, будто красуясь. Кокетка эдакая. Киврин нервно улыбнулся, восстанавливая дыхание. Его Кира — его любимая Кира — и в змеином обличие сохраняла свои повадки. С тех пор, как Иван Степанович отучил ее стесняться, она будто стала зависима от его взгляда и всегда, при любом удобном случае ловила его восхищение, с удовольствием раскрываясь перед ним.  Да, у змеи не было тех соблазнительных форм, как у привычной Киры, и Киврин не мог ласковым движением с оттяжкой огладить грудь, бедра, но у роскошной змеи, возвышавшейся над ним, был стройный и удивительно мягкий — почти как у человеческой Шемаханской — золотистый живот, который легко вибрировал, когда Киврин, не отрывая взгляда от прикрытых в неге змеиных глаз, ласково оглаживал каждую широкую чешуйку, чуть сжимая бока, прикасаясь поцелуем к посверкивавшей в свете банной лампы шкурке.  — Самая красивая, — уверенно шептал Киврин, прижимая змею, откинувшую голову с шипением, ближе к себе для череды поцелуев, — самая лучшая… Под его руками, спускавшимися мягкими поглаживаниями по золотому брюшку, вдруг возникла выпуклость. Киврин, за последние дни поднаторевший в змеиной анатомии (не зря ведь брал биологические справочники в городской библиотеке!), хоть и понимал, как у змей выглядит репродуктивная система, но вот вопрос, получают ли змеи удовольствие при соитии, все еще был загадкой для него. Но, с другой стороны, млела же эта огромная змея под его соразмерно незначительными поцелуями? Может, Кирина чувствительность и под чешуей никуда не делась? А потому Киврин, засунув куда подальше кричащее откуда-то из глубины сознания морализаторские лозунги самовосприятие, мягко коснулся выпуклости на змеином теле.  Под пальцами ощутились, раскрывшиеся, мало отличавшиеся от человеческих тесные складки.  Змея, ощутив прикосновение, резко вскинулась и, как показалось Киврину, нетерпеливо двинула брюшком. «Ну точно, чувствительность прежней Киры» — усмехнулся про себя Киврин и усилил нажим. Это было странно, это было, наверное, неправильно и оскорбительно для банного духа — вот так ласкать змею, исходящуюся всей своей сутью ядом и смертью, — но Киврин смотрел, как рептилия в его руках поджимает над клыками острый носик, как жмурит глаза, и видел перед собой не огромную «ползущую гадину», а Киру, к которой привык — морщащуюся от удовольствия, глядящую на него с поволокой всегда, когда она оказывалась сверху. И Киврин совершенно перестал понимать, что действительно было перед ним, а что рисовало его воображение, но когда пальцы его, привычно толкающиеся в открывающееся тело, вдруг одновременно ощутили покалывание, как от электрического тока, и в то же время влагу, морок его рассеялся — потому что губы, впившиеся в его, приоткрытые, сухие от частых стонов, были абсолютно точно человеческими. — Не убивай меня, Иван-царевич, я тебе еще пригожус-с-с-с-сь, — любовно прошелестела Кира, оплетая своим змеиным языком его язык и, отводя напряженную руку, опустилась резко на всю длину, гулко застонав в приоткрытый рот своего любовника.  Киврин с дрожью, с неконтролируемой силой притянул Киру к себе, сжимая почти до боли ее теплое — человеческое — тело и, окончательно теряя голову, повалил ее на дощатую полку банной парной.  Он знал, что долго не продержится, а, сидя на его бедрах, Кира к разрядке приходила медленно, куда медленней, чем он сам. Киврин так хорошо изучил ее тело, ее реакции, что, казалось, будь она хоть камнем, он все равно нашел бы способ вырвать из нее сладостный стон. Пар, расползавшийся по тесному помещению, окутывал их тела, и без того липкие, влажные, скользящие друг по другу, будто оба чародея вдруг стали змеями, скрутившимися в своем брачном танце. Киврин не мог оторваться от своей любовницы ни на секунду — казалось, прекрати он терзать поцелуями ее губы, не сжимай он так сильно ее бедра, и она ускользнет, точно сказочная царевна-лягушка, которую Кира так смешно и невпопад процитировала, вновь становясь рептилией. Он вдыхал горьковатый запах ее волос, прикусывал шею и, когда Кира, особенно громко и протяжно вскрикнув, мелко затряслась, позволил себе отпустить себя, ослабить хватку — но лишь затем, чтобы, не дожидаясь конца этого крика, соединить его со своим собственным. С трудом переводя дыхание, он спустя мгновение наконец взглянул ей в лицо. Глаза Киры — змеиные, сияющие, все еще расширенные от пережитого возбуждения — смотрели на него с такой любовью, что хотелось снова, как в избе, позорно заплакать. Эта женщина — эта змея — принадлежала лишь ему одному. И он никогда не выпустит ее из своего сердца — сколько бы яда ни хранилось в этих торчавших из-под припухших губ клыках. — Если вдруг решишь уйти с административной работы снова в полевые исследования, — ласково прошелестела Кира, проходясь дорожкой поцелуев по его скуле, — я воспользуюсь служебным положением и создам тебе в рамках отдела Времени отдельный магический серпентарий. Ведь ты, кажется, прирожденный заклинатель змей! Киврин устало рассмеялся, приподнимая лицо Шемаханской за подбородок и глубоко поцеловал, втягивая в рот безвольный и податливый кончик змеиного языка. — Это будет слишком дорогое предприятие, чтобы объяснить его существование министерству, — он потерся носом об ее скулу, — ведь в этом серпентарии я буду заклинать лишь одну волшебную кобру… Кира хихикнула, и этот звук, женственный и томный, чуть не перевернул едва восстановившееся сознание Киврина с ног на голову. — Вы очень плохо разбираетесь в змеях, Иван Степанович, — Кира притянула его к себе для еще одного поцелуя, — Я вообще-то гадюка…