Мгновение потерянной души

Лиам сделал шаг к ней, и тут же остановился. Фелиция попыталась приподняться, неловко, будто не зная, куда деть руки, и это движение сказало больше любых слов. Плащ сполз, она дёрнулась, снова прижала его к себе, слишком резко, слишком поздно. Он понял. — Нет… — вырвалось у него глухо. — Нет, нет, стой… не двигайся. Он сбросил с себя накидку почти судорожно, накрыл её поверх плаща, укутывая слишком тщательно, будто пытался стереть сам факт увиденного. Руки у него дрожали. Он закрыл дверь резко, на засов, от внешнего мира. — Что… — он не договорил, вдохнул. — Что случилось? Кто это сделал? Он присел перед ней, не касаясь сначала, словно боялся причинить боль. — Фелиция… — голос сорвался. — Над тобой… кто-то… — он сглотнул. — Они тебя тронули? Она не отвечала. Только плакала. Без звука, сначала просто текли слёзы, лицо каменное, пустое. Потом плечи дрогнули, и всё посыпалось. Лиам заговорил быстро, лихорадочно, будто боялся остановиться: — Я всё улажу. Слышишь? Я найду их. Это не… это нельзя так оставлять. Ты здесь в безопасности, никто не войдёт. Посмотри на меня. Посмотри. Он всё-таки коснулся её осторожно, обнял поверх ткани, укрывая ещё плотнее. — Скажи мне, — почти шёпотом. — Кто это был? И тогда она вдруг сказала тихо, почти равнодушно: — Это я виновата. Он отстранился на полшага. — Что? — Я сама… — она смотрела в пол, не на него. — Я сама туда пошла. — О чём ты говоришь? — в голосе появилось напряжение. — Фелиция, ты не отвечаешь за чужие поступки. Она подняла на него взгляд. В нём было странное ожидание, будто она проверяла, выдержит ли он дальше. Молчание тянулось слишком долго. А потом её прорвало. — Ты хоть раз задумывался над тем, кто я? — голос сорвался, стал резким. — Почему я не показываю, где живу? От благочестия? Стыда? Или ты считаешь меня девицей при церкви? Ты ничего не знаешь о моей жизни, я… Она рассмеялась коротко, почти истерично. — *Putain, — выдохнула она. — Я… я продаю себя. *Putain — Шлюха (франц.) — *Maison de plaisir, — слова сыпались обрывками, как камни. — Бордель. Я там работаю. Это моя… — она не смогла закончить, снова всхлипнула. — Моя жизнь. *Maison de plaisir — Дом удовольствий (франц.) Он сначала не понял. — Подожди… что ты… А потом понял. Это было видно по лицу, как что-то в нём обрушилось, резко, без предупреждения. Он отпрянул, будто она ударила его. — Ты… — он выпрямился. — Ты хочешь сказать… Она кивнула. Один раз. Медленно. Лиам сделал шаг назад. Потом ещё один. — Я… — он провёл рукой по лицу. — Мне нужно… сейчас… — слова путались, дыхание сбилось. — Я вернусь… Он развернулся и вышел из комнаты, не оглянувшись, дверь захлопнулась слишком громко. Фелиция осталась сидеть на полу, укутанная в чужую одежду, с ощущением, что её только что оставили, второй раз за эту ночь. *** Прошло время. Она сидела, закутавшись, почти не двигаясь. Мысли сначала крутились, потом одна за другой гасли. Он не возвращался. Она успела подумать всё. Что он ушёл помогать, сегодня сочельник, в церкви всегда дела. Что он не смог. Просто не смог выдержать. Что её слова оказались тяжелее, чем всё, что он видел этой ночью. «Ну и ладно, — мелькнуло усталое, пустое. — Я и не рассчитывала.» Когда шаги всё-таки послышались, она даже не сразу подняла голову. Лиам вошёл молча. В руках аккуратно сложенная одежда: простое платье, тёплая рубаха, шерстяные чулки. Всё разное, не из одного комплекта, но чистое. Он положил свёрток рядом, не глядя на неё прямо. — Это… — он замялся. — Из пожертвований. Здесь много приносят. Я… нашёл подходящее. Голос был ровный, слишком ровный. — Спасибо, — тихо сказала она. Он отвернулся, давая ей возможность одеться, но не уходя. Стоял у стены, сложив руки, будто удерживал себя на месте. Когда она закончила, он всё равно не сразу повернулся. Между ними повисло плотное, неловкое молчание. Фелиция первой нарушила его почти шутливо, но слишком устало, чтобы это было действительно шуткой: — Наверное… нам не стоит больше… — она махнула рукой, не находя слова. — Общаться, да? Он молчал. Не возразил. Не подтвердил. Даже не посмотрел на неё. Но его пальцы сжались сильнее. — Я не осуждаю тебя, — наконец сказал он, всё ещё глядя в сторону. — Просто… я… не могу, прости. Она не стала спрашивать что именно. Ответ был слишком очевиден. Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — Ты можешь остаться здесь на ночь. В комнате для паломников. Утром уйдёшь, когда захочешь. Никто не станет задавать вопросов. Он говорил уже так, как говорят со всеми, без интонаций, без личного. Фелиция усмехнулась краешком губ. — Понимаю, — тихо сказала она. — Так даже… лучше. Он кивнул, будто это подтверждало принятое решение. У двери он остановился, не оборачиваясь. — С Рождеством тебя, Фелиция, — произнёс он после паузы. — С Рождеством, Лиам — ответила она почти шёпотом. Он вышел. *** Немного посидев, Фелиция поняла, что оставаться в церкви, худшее из возможных решений. Не потому, что там было холодно или небезопасно. А потому, что там был Лиам. Она не хотела, чтобы он видел её утром. Не хотела превращаться в тень, о которую приходится спотыкаться по долгу службы. После сказанного, после этой паузы между ними, оставаться означало бы тянуть его за собой туда, куда он всеми силами пытался не попасть. Она вышла. Долго идти она не могла. Ноги подкашивались, тело не принадлежало ей. В итоге она свернула недалеко от церкви, села на низкую каменную ограду, и только тогда позволила себе распасться. Слёзы шли беззвучно. Не красиво, не трагично, просто текли. Лицо свело, дыхание сбилось, плечи мелко дрожали. Она утирала их рукавом чужой, слишком большой одежды и всё равно не успевала. Люди проходили мимо. Кто-то торопился домой, кто-то выходил из церкви, переговариваясь, смеясь, поздравляя друг друга. Праздник шёл своим чередом, равнодушный и живой. Фелиция сидела на краю этого движения, будто вывалившаяся из него. — Извините… — раздалось рядом. Голос был спокойный. Не липкий. Не тревожный. — Вам не нужна помощь? Она не сразу отреагировала. Потом медленно покачала головой, не поднимая взгляда. — Всё в порядке. Пауза затянулась. Человек не ушёл. — Вы уверены? — чуть тише. — Вы плачете уже давно. Она коротко выдохнула, почти смешок, но без смеха. — Это не то, с чем можно помочь. — Тогда хотя бы позвольте присесть рядом, — сказал он. Она наконец подняла глаза. Мужчина стоял чуть сбоку, не нависая. Плащ светлый, неброский. Лицо скрыто повязками, руки тоже перевязаны аккуратно. Вид у него был такой, будто он сам недавно вышел из чужой беды и не до конца из неё выбрался. — Жан… — произнесла она наконец, будто пробуя имя на вкус. — Жан де Монтре. Он не вздрогнул. Даже не удивился. Лишь едва заметно кивнул, принимая её узнавание как должное. Они молчали. Сидели рядом, не глядя друг на друга. Шум шагов, приглушённые голоса, редкий смех, всё проходило мимо. — А вы… — сказала она спустя время, не поворачиваясь. — Почему вы один в такой день? Он не ответил сразу. — Я предпочитаю одиночество, обществу, — начал он медленно, — Особенно в дни, когда все вокруг, вдруг решают примерить на себя благочестие. Она посмотрела на него боковым взглядом. — Звучит так, будто вы не верите в обязательное счастье. — *Je dirais plutôt, — тихо поправил он, — que je ne lui fais plus confiance. *Скорее как тот, кто больше ему не доверяет. (франц.) Фелиция опустила глаза. — Красиво сказано. — Иногда достаточно просто не лгать себе, — ответил он. Он сидел неподвижно, чуть откинувшись назад, словно любое резкое движение требовало от него усилия. И в этой странной, почти болезненной сдержанности было что-то… настоящее. Она выдохнула. — Забавно, — сказала она почти шёпотом. — Мы всё время встречаемся, когда у меня худший из возможных дней. — Возможно, — ответил он так же тихо, — это просто значит, что в такие дни вы меньше притворяетесь. Она долго молчала, прежде чем заговорить. — Скажите… — начала она осторожно. — А вы часто притворяетесь? Он не ответил сразу. Его взгляд оставался где-то впереди, на камне мостовой, словно вопрос был обращён не к нему. — Притворство, — произнёс он наконец, медленно, — это громкое слово. Пауза. — Я бы сказал иначе: иногда человек просто выбирает, какую часть себя показать миру. Остальное прячет. Не из лжи. Из необходимости. Она слегка усмехнулась, но в улыбке не было насмешки. — Необходимость… Чуть наклонила голову. — Значит, это привычка? Или ремесло? *Un métier discret. *Тихое ремесло (франц.) Он едва заметно качнул головой. — Скорее, способ жить. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась усталость. — Когда слишком многие хотят знать, кто ты есть на самом деле, проще быть кем-то другим. Так меньше вопросов. Фелиция посмотрела на него внимательнее. — Интересно, — сказала она тихо. — Большинство людей примеряют маски, чтобы казаться лучше. Она помолчала. — А вы, чтобы вас не трогали. Он чуть повернул голову, будто признал попадание, но не стал спорить. — Иногда тишина, единственное место, где можно остаться целым. Она вздохнула и отвела взгляд. — Тогда, выходит, сегодня я сделала наоборот. Голос её дрогнул, но она справилась. — Слишком много показала. Он посмотрел на неё уже прямо, без жалости, без любопытства. — Возможно. Пауза. — Но я вижу, что вы больше не плачете. Она машинально коснулась щеки, будто удивляясь собственному состоянию. — Да… Тихо усмехнулась. — Значит, всё-таки есть польза в разговорах с незнакомцами. — Иногда, — сказал он, — незнакомец самый безопасный слушатель. — Он ничего от вас не ждёт. И потому ничего не отнимает. Она кивнула, соглашаясь. — Тогда давайте просто посидим. — *Sans masques. Sans promesses. * Без притворства и без обязательств. (франц.) Он слегка склонил голову, почти как в ответном поклоне. — Это редкая роскошь. — И я рад, что вы позволили мне разделить её с вами. Молчание снова опустилось между ними. *** Не то молчание, в котором неловко, а то, где слова кажутся лишними. Площадь понемногу пустела, шаги редели, где-то далеко тянуло песнопение. Фелиция сидела, подтянув колени, завернувшись в плащ, и время от времени ловила его профиль, неподвижный, обращённый вперёд. Он почти не двигался, будто был частью этой стены, этой ночи. Лишь изредка пальцы под повязкой чуть сжимались, выдавая, что он жив. Она смотрела слишком настойчиво. Поняла это не сразу, лишь когда он, не поворачивая головы, тихо заговорил: — Вы так смотрите, — произнёс он ровно, без упрёка. — Будто ищете на мне ответ. Она вздрогнула, отвела взгляд, потом снова подняла, уже осторожнее. — Простите, — сказала она после короткой паузы. — Я не имела намерения… Она запнулась, подбирая слова. — Просто… некоторые вещи трудно не заметить. А спрашивать о них, ещё труднее. Он наконец повернулся к ней. Взгляд у него был сдержанный, как у человека, привыкшего, что на него смотрят дольше, чем следует. — Вы хотите знать, — сказал он, — или хотите убедиться, что не ошиблись? — Я хочу понять, — ответила она честно. — Если это позволительно. Потом тише добавила: — Если нет, я приму молчание. Несколько секунд он молчал. Потом уголок рта под повязкой, заметно дрогнул. — Есть вопросы, — произнёс он наконец, — которые не нарушают приличий. Он чуть кивнул на повязки. — И есть ответы, которые не приносят облегчения. Он снова посмотрел вперёд. — Скажем так: иногда тело становится напоминанием о том, что человеку не позволено забывать. Ни о себе. Ни о своём месте. Она не сразу ответила. Лишь тихо сказала: — Тогда… благодарю за то, что вы всё-таки ответили. Он наклонил голову, жест был почти королевский, старый, выученный. — Благодарить не за что, — отозвался он. — Вы спросили с уважением. Это редкость. Он помолчал ещё немного, ровно столько, чтобы дать её словам осесть. Потом слегка изменил позу, будто снимая с неё тяжесть, и сказал уже мягче: — Но позволю себе, высказаться и на ваш счет, — произнёс он. — Сегодня многие выглядят празднично. Вы же… иначе. Она опустила взгляд на себя, на слишком длинные рукава, на чужой плащ, на подол, который она всё время неловко придерживала. — Иначе, это слишком вежливо сказано, — усмехнулась она без радости. Он не улыбнулся в ответ. Лишь продолжил спокойно, не глядя прямо: — Одежда вам не по росту. Короткая пауза. — И вы движетесь так, будто каждое движение требует счёта. Фелиция напряглась, но он тут же добавил, словно смягчая: — Сегодня не тот день, когда люди должны быть в таком виде… если только обстоятельства не вынудили. Она на мгновение сжала пальцы, потом выдохнула. — Иногда обстоятельства оказываются настойчивее нас, — сказала она. — И не утруждают себя объяснениями. Он посмотрел на неё внимательнее, взгляд задержался там, где из-под ткани угадывались тёмные следы. Но он тут же отвёл глаза, как будто это было лишнее знание. — Понимаю, — произнёс он тихо. — Есть вещи, о которых не спрашивают прямо. Потом, с лёгким уклоном головы: — И на которые вы не обязаны отвечать. Она чуть усмехнулась, уже живее. — Спасибо вам, — сказала она. — За то, что не переходите границы. Он кивнул просто, без лишнего. — Иногда этого достаточно, — ответил он. *** Она посидела ещё немного, потом от скуки, снова решила заговорить. — Мы оба здесь одни, — сказала она спокойно. — И, кажется, не от хорошей жизни. Слабо усмехнулась. — Общих тем у нас всё равно нет… значит, можно осторожно спрашивать друг о друге. Он не ответил сразу. Только чуть наклонил голову, признавая логику. — Вы правы, — сказал он наконец. — Одиночество странным образом делает людей… временно равными. Она вдохнула поглубже. — Тогда… если позволите. Пауза, почти извиняющаяся. — Эти повязки. Это из-за болезни? Или ранения? Он напрягся. Но голос остался ровным. Она поспешила смягчить: — Не подумайте, я не настолько любопытна. Просто… у меня есть знакомый лекарь. Очень хороший. Она говорила искренне, без нажима. — Он, вытаскивал и тех, кого уже списали. Как будто… возвращал с порога могилы. Я могла бы вас с ним познакомить. Просто, если когда-нибудь понадобится. Он слушал молча. Потом тихо усмехнулся, без насмешки, скорее с грустью. — Забота от незнакомца, — произнёс он, — редкая щедрость. *Sincère, — добавил он почти шёпотом. *sincère — искренне, от чистого сердца (франц.) Он посмотрел куда-то вдаль, за площадь, туда, где заканчивался город. — Скажу так, — продолжил он, — моё тело давно ведёт со мной переговоры. Иногда, жёсткие. Иногда, почти вежливые. Небольшая пауза. — Лекари… они стараются. Но есть вещи, которые не лечатся травами и умением. Он повернулся к ней. — И всё же, — сказал он мягче, — я благодарен за предложение. *Même l’idée compte. Даже сама мысль. *même l’idée compte — даже сама мысль имеет значение (франц.) На его лице не появилось улыбки, но напряжение немного отпустило, словно он позволил себе принять жест, не обещая ничего взамен. — А вы? — добавил он после короткой тишины. — Люди, которые знают таких лекарей, обычно сами слишком часто нуждаются в их помощи. Она вздрогнула, и почти сразу спрятала руки, сжав их между колен, словно опомнившись. — Это… пустяки, — сказала она поспешно и отвела взгляд. — Ничего такого. Он не настаивал. Только чуть повернул голову, ожидая, и это ожидание оказалось хуже прямого вопроса. Она выдохнула. — Бывает, — начала она осторожно, подбирая слова, — что люди, у которых есть власть… Она замолчала, потом добавила тише: — Они иногда забывают, где проходят границы. Или считают необходимым, о них забывать. Она пожала плечами, жест был слишком лёгким для сказанного. — Это не редкость. И не стоит внимания. Ложь прозвучала слишком ровно. Он медленно кивнул, принимая её версию, не потому что поверил, а потому что позволил ей не продолжать. — Власть, — сказал он задумчиво, — часто убеждает человека, что ему дозволено больше, чем остальным. Пауза. — А боль… Боль редко интересуется, кто перед ней, правый или виноватый. Он снова посмотрел вперёд, давая ей пространство. — Вы не обязаны объяснять, — добавил он негромко. — Некоторые истории… безопаснее носить внутри. В этих словах не было жалости. Только понимание, спокойное, взрослое, без попытки спасти. И именно поэтому она вдруг почувствовала, как горло сжимается сильнее, чем тогда, когда она плакала одна. Она первой отвела взгляд. *** Сидеть дальше не имело смысла, тишина снова начала давить, становясь слишком личной для людей, которые по сути были чужими. Фелиция медленно поднялась, придерживая на себе чужую, не по размеру одежду. Движения были осторожными, сдержанными. — Мне пора, — сказала она просто. — Я и так задержалась. Он тоже поднялся, но остался на прежнем месте, не делая ни шага к ней. В этом было что-то выученное, привычка не нарушать чужое пространство. — Разумеется, — отозвался он. — В такую ночь… лучше не задерживаться на улицах с незнакомцами. Она коротко усмехнулась без веселья. — Спасибо, что… — она на мгновение замолчала, подбирая слово, — что не задавали лишних вопросов. Она уже собиралась уйти, но перед самым шагом всё-таки обернулась. — С Рождеством вас, Жан, — сказала она подчёркнуто, будто нарочно оставляя это имя висеть в воздухе. Он едва заметно наклонил голову, принимая поздравление, но ничего не стал уточнять. — И вас, — ответил он. — Пусть эта ночь всё же окажется к вам милостивее, чем день. Фелиция больше не сказала ни слова. Развернулась и ушла, растворяясь в тени улицы, где ещё слышались голоса и шаги, но уже не было места ни для разговоров, ни для объяснений. Он остался стоять, глядя ей вслед чуть дольше, чем следовало бы незнакомцу. И только потом медленно отвернулся.