Мгновение потерянной души

Уходя, Фелиция уже не задумывалась о случайной встрече. Все её мысли были сведены к одному-единственному вопросу, куда идти. Выбор был невелик. Первый вариант, раз всё ещё ночь, вернуться к лекарю и сделать вид, будто она не бродила до рассвета неизвестно где, а просто пришла домой с очередным набором синяков и травм, которые уже давно перестали кого-либо удивлять. Второй, пойти к Хильде. Несмотря ни на что, Фелиция всё ещё надеялась получить свою выручку за этот вечер. Кроме того, её не отпускал вопрос, что стало с теми девушками, её товарищами по несчастью. Долго слоняться по улицам, взвешивая варианты, не хотелось. Холод и усталость делали размышления вязкими и бессмысленными. Поэтому она направилась к Хильде. *** Фелиция дошла до дома Хильды уже под утро. В окнах ещё горел свет, никто не спал. Она постучала неуверенно, скорее по привычке, чем с надеждой. Дверь открыла кухарка, плотная женщина с вечно недовольным лицом и закатанными рукавами. Она сначала уставилась на Фелицию, потом прищурилась, будто прикидывая, не мерещится ли. — Живая… — пробормотала она себе под нос и отступила, пропуская внутрь. — Проходи. Хильда на ногах, где ж ей спать. Фелиция ничего не ответила. Она прошла на кухню и опустилась на лавку у стены. Здесь пахло кислым вином, потом и травами, обычный запах этого дома. Руки у неё дрожали, и она спрятала их под стол, чтобы не было так заметно. Ждать пришлось недолго. Хильда вошла резко, почти влетела. Вид у неё был странный, слишком живой, слишком нервный. Глаза блестели, движения дёрганые, будто она уже третий кубок подряд осушила, но опьянение всё не приходило. — Святые… — выдохнула она, увидев Фелицию. — Ты здесь. Живая. Фелиция подняла на неё взгляд. — Живая? — медленно переспросила она. — А остальные?.. Хильда замерла на секунду, потом махнула рукой, как отмахиваются от дурной мысли. — Не дожили, — сказала она просто. — Совсем девчонки… Пока я добралась, уже всё. Она сжала губы, потом вдруг резко усмехнулась: — Зато хозяева… были щедры. Всё оплатили. Похороны, издержки, всё до последней монеты. И сверху насыпали так, что мне теперь дом побольше светит. Слыхала бы ты, какие суммы. Фелиция побледнела. — То есть… — она сглотнула. — Их просто… вот так? — А как ты думала? — Хильда пожала плечами. — Мужчины с деньгами редко выходят сухими, но ещё реже виноватыми. Всё замяли. Как будто ничего и не было. Она подошла ближе, наконец внимательно посмотрела на Фелицию, на чужую одежду, на синяки, на её напряжённую позу. — Ты чудом выбралась, — сказала тише. — Я, когда узнала, думала, что всех потеряла. Потом добавила, уже своим привычным тоном, с грубоватой насмешкой: — А ты, вижу, без подарков от ночи не ушла. Фелиция отвела взгляд. — Я свою долю всё равно заработала, — сухо сказала она. — Или уже нет? Хильда хмыкнула. — Будет тебе доля. Не сомневайся. После такой ночи особенно. Она помолчала, потом неожиданно добавила: — Отдохни. Ты мне ещё живая нужна. Фелиция кивнула, но внутри было пусто. Ни облегчения, ни злости, только холодное, вязкое понимание того, как здесь всё устроено. И как легко жизнь превращается в строчку расходов. Фелиция немного помолчала, потом подняла взгляд. — Давай сразу долю поделим, — сказала она спокойно. — Пока я здесь. Хильда приподняла бровь, но возражать не стала. Прошла к сундуку, открыла его, пошуршала мешочками. Деньги звякнули тяжело, звук был непривычно щедрый. — Не скуплюсь, — бросила она через плечо. — Ты своё отработала. Она положила перед Фелицией мешочек, потом второй. — И вот это… — Хильда на секунду замялась, — доля девочек. Не вся, но часть. Они были в одной упряжке с тобой. Фелиция смотрела на деньги долго, не прикасаясь. — Спасибо, — наконец сказала она. Голос был ровный, но сухой. Хильда уселась напротив, налила себе вина. — Останешься? — спросила она уже почти по-домашнему. — Ты не спала всю ночь. Рождество всё-таки. Фелиция покачала головой. — Нет. Я пойду к Раймонду. Она чуть приподняла руку, будто невзначай, и Хильда заметила свежие шрамы. — Мне ещё есть что лечить. Хильда хмыкнула, но без насмешки. — И что дальше? — спросила она. — Вернёшься к нам? По-настоящему, без этих метаний? Фелиция медленно выдохнула. — Пока поживу у него. А там… — она пожала плечами. — Может, комнату сниму. Работу найду обычную. Хильда рассмеялась коротко, резко. — Обычную? — переспросила она. — После таких денег? Она покачала головой. — Девочка, есть поговорка… — Хильда прищурилась, подбирая слова. — Кто однажды пил сладкое вино, водой уже не напьётся. Фелиция усмехнулась уголком губ. — Посмотрим, — сказала она. Хильда посмотрела на неё внимательно, оценивающе, не как хозяйка, а как женщина, которая слишком много видела. — Дверь знаешь, — сказала она наконец. — Захочешь, вернёшься. Потом добавила тише: — И не торопись хоронить себя. Живых у нас и так мало. Фелиция поднялась, забрала деньги. — С Рождеством, Хильда. — И тебя, — ответила та, уже наливая себе ещё. Фелиция вышла, не оборачиваясь. *** Она шла быстро, почти бежала, и её всё ещё трясло. Не столько от холода, сколько от одной мысли, что он скажет. Рассвет уже занимался, город начинал шевелиться, и это делало всё только хуже. Слишком поздно. Слишком рано. Слишком заметно. Дверь она открыла сама, без стука. В доме уже не спали. Лекарь сидел за столом. Перед ним чашка, какие-то записи, мешки под глазами такие, будто он вообще не ложился. Он поднял взгляд сразу, резко, как будто ждал. — Где ты была? — спросил он без приветствия. Фелиция даже рот не успела открыть. Он уже встал, подошёл к ней почти вплотную, схватил за руку. — Стой. Резко задрал рукав. Потом второй. Потом подол, не церемонясь, чисто по-делу, как он это всегда делал, когда осматривал раны. Он смотрел на синяки молча. Чем дольше смотрел, тем хуже становилось. — Ты издеваешься? — наконец сказал он. Голос был тихий, но злой. — Я тебя лечу. Латаю. Спасаю от смерти. А ты что делаешь? Он отпустил её, сделал шаг назад, потом снова шагнул вперёд. — Где ты это набрала? — уже громче. — В Рождество. В таком виде. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Фелиция стояла молча. Она даже оправдываться не пыталась, знала, что сейчас это бесполезно. — Ты ходишь, — продолжал он, — и собираешь себе приключения, а потом приходишь ко мне, будто я должен снова и снова это исправлять. Он резко махнул рукой. — Я не для этого тебя держу в доме. Он отвернулся, прошёлся по комнате, потом резко остановился. — Всё, — сказал он. — Это должно прекратиться. Она вздрогнула. — Хватит. — Он повернулся к ней. — Можешь съезжать. Мне это надоело. Я не хочу больше церемониться. Фелиция наконец подняла на него глаза. — Я… — Нет, — перебил он. — Не надо. Он устало провёл рукой по лицу. — Я не хочу видеть тебя в своём доме. Ни сегодня, ни завтра, ни в последующие дни. Повисла тишина. Густая, давящая. Фелиция стояла, будто её прибили к полу. Потом медленно кивнула. — Я поняла, — сказала она тихо. Он ничего не ответил. *** Она собрала вещи быстро. Собственно, и собирать было почти нечего. Пара платьев, аккуратно сложенных, деньги, всё, что у неё было, без счёта и пересчёта. Никаких безделушек, никаких следов «дома». Узел получился лёгкий, даже стыдный. Когда она вышла к нему, он всё ещё был там. Стоял, не глядя в её сторону, напряжённый, злой, будто сам не знал, на кого именно злится, на неё или на себя. — Я ухожу, — сказала она. Он кивнул, не оборачиваясь. Фелиция постояла секунду, потом всё-таки сказала: — Спасибо вам. За всё. Он ничего не ответил. Она не стала тянуть. Просто развернулась и пошла к выходу. Уже у двери остановилась, оглянулась, не на него, на дом. На чужой, но всё-таки временно спасший её дом. Прислуга была на кухне. Те самые люди, которые видели её не раз, раненую, усталую, полуживую. — Прощайте, — сказала она тихо. Кто-то перекрестился, кто-то кивнул, кто-то пробормотал что-то вроде «береги себя». Без вопросов. Все и так всё поняли. Фелиция вышла на улицу и закрыла за собой дверь. *** Она шла и рассуждала о том, где ей провести ночь. Пока у неё были деньги, пусть и не бесконечные, к Хильде она не вернётся, хотя бы из упрямства. Второй вариант её только что выпроводил, а единственный сердобольный и набожный человек, не хочет теперь знать её. Оставался только город. Она бродила по Иерусалиму без цели: от улицы к улице, от шума к тишине, снова к шуму. Купила на рынке дешёвую теплую булку, с жёсткой коркой и шла, жуя её на ходу, как самая обычная бродяжка. Даже не «как», а именно так. Люди проходили мимо. Никому не было до неё дела. И в этом было что-то даже… удобное. Фелиция усмехнулась сама себе и пробормотала почти шёпотом, будто это была не шутка, а приговор: — *Chienne sans maître. И продолжала идти. *Chienne sans maître — «дворняжка без хозяина», буквально «сука без хозяина» (франц.) *** Люди ежедневно сталкиваются с личностями, которые не имеют постоянного места жительства, и у этих людей нет одного, общего типа внешности или оболочки. На улице оказываются по разным причинам, и это необязательно бедность с самого детства или с юношеских лет. Некоторые люди во взрослом возрасте теряют всё и, не имея других вариантов, вынуждены скитаться в поисках пропитания. Многие каторжники и люди, которые преступили закон, также вынуждены скитаться, поскольку не имеют возможности найти достойную работу: их порядочность уже подорвана в глазах общества, даже если они невиновны. Нельзя осуждать таких людей, в особенности тех, кто не мешает другим жить и ведёт себя куда более благопристойно, нежели некоторые из тех, кто живёт в домах. Другие собираются группами, потому что стаей выжить легче, и, как в древние времена, сидят у костра, обмениваются продуктами, которые сумели добыть за день. С другой стороны, группы людей такого типа привлекают к себе гораздо больше внимания и со стороны горожан, и со стороны стражи, а в некотором роде это совсем невыгодно для тех, кто хотел бы спрятаться и жить спокойно. Кроме того, в любой подобной компании всегда находятся главные, те, кто сами себя провозгласили таковыми, и прежняя общность в таких группах довольно быстро исчезает. По сути, создаётся тот же самый государственный строй, только в очень узком кругу. Есть высшая правящая сила, которая принимает решения и наставляет других, есть те, к чьему мнению прислушиваются, и есть подчинённые, выполняющие поручения, даже если они сводятся к тому, чтобы утащить булку с прилавка или всячески услужить своему господину, который, по сути, ничем не отличается от собственного слуги. *** Фелиция, которая росла в достатке и никогда, в сущности, полноценно не голодала: сначала дом и семейный очаг с мужем, затем Хильда, у которой с кормёжкой всегда было в порядке, а после и лекарь, чья кухарка, по её мнению, готовила куда лучше королевских слуг (хотя она, разумеется, не знала, как именно готовят королевские слуги), сейчас впервые по-настоящему столкнулась с этим вопросом. И вопрос пропитания стоял для неё даже острее, чем вопрос о том, где она проведёт ночь. Фелиция прекрасно понимала, что роль бродяги ей не подходит. Ей в любом случае нужно было найти человека, который сможет дать ей работу и кров, пусть плохой, пусть холодный, плохо отапливаемый, но всё же кров. Она решила пойти к старичку, который держал лавку с книгами, в ту самую, где она постоянно покупала различную литературу. В частности, имея при себе деньги, она изначально хотела просто купить новую книгу, но всё сложилось куда более благоприятно, чем она могла ожидать. Лавка встретила её знакомым запахом пыли, старой кожей переплётов и чем-то сухим, тёплым, будто временем. Колокольчик над дверью тихо звякнул. — О, мадемуазель… — старичок поднял голову от стола, прищурился, вглядываясь. — Давно вас не было. Я уж подумал, вы покинули Иерусалим. Фелиция криво усмехнулась, стягивая на груди чужую, не по размеру одежду. Она так и не успела переодеться, после ночных приключений. — Были… сложности, — ответила она уклончиво. — Не до книг стало. — Хм. — Он кивнул так, будто «сложности» в этом городе были самым обычным делом. — А книги, между тем, никуда не делись. Он вышел из-за прилавка, медленно, шаркая, и жестом пригласил её пройти между стеллажами. — Ищете что-то конкретное? — Скорее… что-нибудь, что не даёт сойти с ума, — честно сказала Фелиция. Старик хмыкнул. — Тогда вам не богословие. Он снял с полки тонкий, но аккуратно переплетённый том. — Вот. Французский язык. Привезли с караваном из Акры. Истории о путешествиях и людях, не святых и не королях. “Li contes des terres lointaines” — «Рассказы о дальних землях». Фелиция взяла книгу в руки, провела пальцами по обложке. — *C’est presque un luxe, — тихо сказала она. — Для Иерусалима? — старик усмехнулся. — Здесь роскошь — это тишина. Она невольно улыбнулась, впервые за долгое время. — Сколько? Он назвал цену. Не низкую, но приемлемую. Она молча отсчитала монеты. — Вы всё ещё читаете по-французски так же свободно? — будто между прочим спросил он. — Если книга не врёт — да, — ответила она. — А если врёт… тем более. Он рассмеялся коротко, по-стариковски. Наступила пауза. Фелиция постояла, сжимая книгу, потом всё-таки заговорила: — Скажите… вы не знаете, не ищет ли кто-нибудь помощника на работу? Не тяжёлую. Я… — она запнулась, быстро придумав нужный тон, — родители решили, что мне пора учиться жить самостоятельно. Без их помощи. Он посмотрел на неё внимательнее. Не в лоб, сбоку, как смотрят люди, которые многое повидали и не задают лишних вопросов. — А жить вы где собираетесь? — Пока… разберусь. Старик медленно кивнул, потом вздохнул. — Знаете, — сказал он, — я как раз думал, что мне нужен помощник. Руки уже не те, глаза устают. А покупатели… — он махнул рукой, — любят, когда с ними говорят. Особенно на их языке. Он смерил её взглядом и добавил с лёгкой усмешкой: — И, признаюсь, вы привлекаете куда больше внимания, чем я. В хорошем смысле. Лавке это пойдёт на пользу. Фелиция чуть приподняла бровь. — То есть, я живая приманка? — *Un charme utile, — пожал он плечами. Она хмыкнула. — Если это честная работа… я согласна. — Честнее книг ничего не бывает, — ответил он. — Все зависит от того, как их читают. Он протянул ей руку. — Приходите завтра. Начнём с малого. Фелиция кивнула, прижав книгу к груди. — Тогда… до завтра. — До завтра, мадемуазель. Колокольчик снова звякнул, когда она вышла. И на этот раз звук не резанул по нервам. * C’est presque un luxe — почти роскошь. (франц.) * Un charme utile  — полезное очарование. (франц.) *** Вопрос с работой был решён, по крайней мере, появилась надежда на возможную работу, а это уже полдела. Однако оставался незакрытым вопрос с жильём. Поэтому Фелиция решила поспрашивать на рынке, не сдаёт ли кто-нибудь комнату. Спрашивала у торговцев, у женщин с корзинами: не сдаёт ли кто комнату, не знает ли кого, у кого можно переночевать за плату. Про трактиры она тоже спрашивала, хотя и понимала, что вряд ли это её вариант, шум, пьяные, лишние глаза. Один мужчина всё-таки откликнулся. Сказал, что у него есть место, что можно договориться. Но выглядел он так, что Фелиции хватило одного взгляда: неопрятный, мутный, с этим неприятным прищуром, который она слишком хорошо знала. Таких мужчин в её жизни было уже достаточно, и испытывать судьбу ещё раз не хотелось. Она вежливо отказалась и пошла дальше, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, не страх, а усталость. Она ходила ещё долго. Спрашивала, получала отказы, пожимания плечами, странные взгляды. Кто-то не хотел связываться, кто-то явно ожидал не денег. Постепенно рынок начал редеть, шум смещался в сторону, а ответа всё не было. Жильё так и не находилось, и Фелиция продолжала идти, уже почти без цели, просто потому что стоять на месте было хуже. *** Это вышло совсем глупо и неожиданно. Фелиция налетела на него на рынке, не сразу поняла, на кого именно, пока не подняла глаза. Лиам. Из тех людей, которых она меньше всего ожидала увидеть именно здесь и именно сейчас. Она дёрнулась, будто хотела отступить, но уже было поздно. — Лиам… — вырвалось у неё само собой. Он увидел её сразу. Это было видно по тому, как на мгновение напряглось лицо, как взгляд задержался, а потом стал осторожным, отстранённым. Он кивнул, будто не знал, что ещё с этим делать. — Фелиция, — ответил он спокойно, но в этом спокойствии было что-то натянутое. Они стояли слишком близко, и между ними повисло неловкое молчание. Он явно не хотел сцены, не хотел вопросов, не хотел продолжения, и вместе с тем не мог просто пройти мимо. Молодой, слишком правильный, слишком живой для того, чтобы уметь вот так просто гасить эмоции. — Ты… — начал он и замолчал, будто сразу пожалел, что открыл рот. Она заметила, как он отвёл взгляд. Он знал. Теперь уже знал, кем она была для других. И это знание стояло между ними плотнее любой стены. — Ищешь что-то? — всё-таки выдавил он, глядя куда-то мимо неё. — Да, — коротко ответила она. — Как и все. На этом разговор и умер, толком не начавшись. Он кивнул ещё раз, уже вежливо, почти формально, пробормотал что-то вроде прощания и пошёл дальше, не оглядываясь. Фелиция смотрела ему вслед всего секунду, потом развернулась и смешалась с толпой. Они разошлись так же случайно, как и столкнулись, оставив после себя только странное, тянущее ощущение, будто сказано было слишком мало, но и этого оказалось более чем достаточно. *** Солнце ещё не клонилось к закату, но Фелиция, выбравшись к главной площади, сразу поняла, что-то не так. Народу было слишком много. Не празднично много, не рыночно, а густо, тяжело, с особым гулом, который бывает только там, где люди собрались на зрелище.  Она протиснулась вперёд, плечо к плечу, чувствуя чужие локти, запах пыли, пота и горячего камня. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то стоял молча, вытянув шею. Над площадью висел странный шум, не крик и не разговор, а ровное, низкое гудение.  — А что тут… — она наклонилась к мужчине рядом. — Что происходит? Тот пожал плечами. — Казнь, — сказал равнодушно. — Вроде бы. — Кого вешают? — уточнила она. — Да кто их разберёт, — вмешалась женщина с корзиной. — Одни говорят воры. Другие, что сарацинских лазутчиков поймали. А мне сказали, что вообще свои, из христиан, — добавила она тише, почти с удовольствием. — За измену. Фелиция подняла взгляд, и наконец увидела. Над площадью возвышалось старое каменное здание с башней, грубой, тяжёлой, словно вырубленной из одного куска скалы. В стене, на высоте, были устроены выступы, узкие балкончики с каменными перилами. Там уже стояли люди. Несколько фигур, тёмных на фоне неба. Верёвки были переброшены через балки. Толпа зашевелилась. Гул стал громче, плотнее. Кто-то перекрестился. Кто-то, наоборот, подался вперёд. Их не сбрасывали сразу. Сначала читали приговор, но слова до Фелиции почти не долетали, тонули в шуме, потом всё произошло быстро. Резкое движение. Тела дёрнулись, ушли вниз, и верёвки натянулись с сухим, мерзким звуком. Толпа взревела. Фелиция почувствовала, как у неё сжалось в груди. Ноги стали ватными. Мир будто накренился. Она видела, как люди на верёвках ещё двигались, неловко, судорожно, как куклы, у которых оборвались нити. Кто-то в толпе закричал от восторга, кто-то застонал, а кто-то просто смотрел, не моргая. Ей стало дурно. Перед глазами поплыло, в ушах зашумело. Она резко отвернулась, прижав ладонь ко рту, и сделала несколько шагов назад, спотыкаясь о камни. Запахи, крики, этот тяжёлый, липкий шум, всё навалилось разом. Фелиция поняла, что если задержится ещё хоть мгновение, её просто вывернет прямо здесь, среди этих людей, которые смотрели на чужую смерть как на зрелище. Иерусалим умел напоминать, где ты находишься. *** Она почти бежала. Вырываясь с площади, Фелиция плохо видела дорогу, перед глазами всё ещё плыло, в висках стучало, будто туда забили гвозди. Толпа выплёвывала её наружу, и она с радостью поддалась этому потоку, лишь бы подальше от верёвок, дёргающихся тел и этого мерзкого, живого гула. Вдруг, она услышала мерный стук копыт по камню, глухой, уверенный. Потом резкий окрик, чей-то голос, заставивший людей расступаться. Фелиция резко остановилась, едва удержав равновесие, и подняла взгляд. По улице двигался отряд. Небольшой, но собранный, всадники впереди, пешие по сторонам. Они шли туда же, откуда она только что вырвалась. К казни. Во главе ехал человек верхом. Она не рассмотрела лица, солнце било в глаза, да и собственное состояние не располагало к внимательности. Но что-то в нём, в осанке, в том, как держался в седле, в складках плаща, кольнуло странным ощущением узнавания. Будто взгляд зацепился за уже виденное однажды. Фелиция нахмурилась, пытаясь ухватить это чувство, но в ту же секунду желудок свело так резко, что мысль оборвалась. — Простите… — вырвалось у неё скорее по привычке, чем осознанно. Никто, кажется, не услышал. Она отступила в сторону, прижавшись к стене, пропуская отряд. Кто-то из сопровождения бросил на неё короткий, оценивающий взгляд, но тут же отвернулся. Всадники проехали мимо, и вместе с ними ушло это странное, неуместное чувство знакомости. Фелиция не успела даже обернуться. Её качнуло. Резко. Она зажала рот ладонью и, спотыкаясь, метнулась за ближайший угол. Камень был холодным, шероховатым, она успела ухватиться за него, прежде чем её согнуло пополам. Её вырвало. Горло жгло, глаза слезились, тело дрожало, будто только сейчас до конца осознало увиденное. Она стояла, опираясь лбом о стену, тяжело дыша, пока в ушах всё ещё звенел шум площади, уже далёкий, но не отпускающий. *** Ещё с древних веков казнь применяли не только в качестве наказания для самих обвиняемых. Основной целью публичной казни для государства были зрелища для народа. Кого-то запугивали показательной расправой, кого-то утихомиривали «хлебом и зрелищами», но неизменным оставалось одно, люди, которые приходят на это смотреть. Женщины приводят своих детей с ранних лет, порой чуть ли не грудничков, чтобы те видели весь ужас и страдания людей, дёргающихся на верёвках или теряющих головы под ударами палача. Старики и старухи, чьи сердца не всегда выдерживают подобное зрелище, всё равно жаждут его, словно это стало частью их существования. В определённый момент чья-то смерть превращается всего лишь в короткую картинку, на которую можно мельком взглянуть. Люди перестают чувствовать, перестают проникаться происходящим и почти не осознают, что у них на глазах человек переходит в иной мир. Для них это всего лишь фигура, чья жизнь закончилась в судорогах, и этим она развлекла их будни. Фелиция, которая за свою короткую жизнь насмотрелась всякого, унижений, насилия и расправ, не смогла выдержать вид казни. Её мутило, и она уже не понимала, куда идёт. Город, к которому она успела привыкнуть, начинал казаться ей чужим и незнакомым: улицы путались, жара давила, дыхание сбивалось. Она брела будто по памяти, почти не разбирая дороги, пока не оказалась в единственном месте, где, как ей казалось, всё ещё можно было вздохнуть. *** Она сама не заметила, как ноги вывели её туда. Фелиция не шла, её будто несло. Сквозь узкие проходы, мимо стен, которые уже не раз видели её тень. В какой-то момент город просто закончился: шум остался позади, крики растворились, воздух стал другим. Та самая поляна, хотя она бы и не сказала, что узнала её сразу. Скорее тело узнало раньше разума. Земля под ногами была мягче, трава примята, будто здесь уже не раз кто-то останавливался, чтобы просто перестать существовать на время. Фелиция сделала ещё пару шагов, и силы закончились. Она рухнула почти неловко, не подбирая позы, распластавшись на земле, раскинув руки, словно ей было всё равно, как она выглядит и кто может увидеть. Спина коснулась холодной травы, и это ощущение вдруг стало единственным реальным во всём мире. Она закрыла глаза. Солнце пробивалось сквозь листву, теплом ложилось на лицо. Где-то стрекотали насекомые, ветер лениво шевелил ветки. Мир продолжал жить, спокойно, равнодушно, будто ничего не произошло. Будто никто сегодня не умирал на верёвках. Будто её саму не ломало изнутри. Фелиция позволила себе просто лежать. На несколько мгновений или, может быть, на целую вечность, она отдалась этому состоянию полностью, позволяя телу быть тяжёлым, мыслям расползаться, а боли, притихнуть хотя бы ненадолго.Она уснула мгновенно. Не потому что было удобно, просто тело сдалось. Ночь без сна, страх, беготня, чужие руки, крики, разговоры, дороги. Как только она легла и спина коснулась земли, сознание выключилось, будто кто-то щёлкнул тумблером. Ей было всё равно где, как и на чём, лишь бы не стоять и не думать. Проснулась она также резко. От кашля. Сначала тихого, будто человек просто хотел обозначить своё присутствие, дать понять: я здесь. Но кашель сорвался, сухой, больной, с надсадным хрипом, который невозможно было не услышать.