Мгновение потерянной души

Утро проходило до невозможности карикатурно: каждый делал вид, будто накануне не произошло ровным счётом ничего. Лекарю попросту не было до этого дела. Мысль о том, что Фелиция могла задумываться о случившемся, даже не приходила ему в голову, он относился к произошедшему совершенно спокойно и полагал, что остальные должны воспринимать это так же. Фелиция в свою очередь, и не собиралась показывать, что увиденное оставило на ней след. За завтраком, на том самом столе, где ещё недавно лежал живой человек, а вскоре и его труп, теперь стояла каша, разложенные фрукты, хлеб и вино. Брезгливой Фелиция никогда не была, особенно после работы в публичном доме. Небольшая тошнота всё же подкатывала к горлу, стоило вспомнить трупный запах, особенно тот, что исходил от людей, копошившихся в мёртвой человеческой плоти. Но голод оказался сильнее. Выражение «ком в горло не лезет» к ней не относилось, и внешне всё выглядело как обычно, даже чересчур благополучно. Она ела молча, не поднимая глаз, пока наконец не нарушила тишину. — Думаю сегодня снова прогуляться, — произнесла Фелиция как бы между прочим, помешивая кашу. — Нужно кое-что купить… и просто пройтись. Раймонд отозвался не сразу. Он был занят хлебом и вином, словно разговор вовсе не требовал внимания. — Иди, — сказал он спокойно. — Тебе полезно бывать на воздухе. Он бросил на неё короткий взгляд, оценивающий, привычно врачебный. — Только не переутомляйся. И вернись засветло. Фелиция кивнула. — Разумеется. На этом весь разговор и завершился, так и не успев начаться. Закончив с завтраком, Фелиция, переодевшись, направилась осуществлять задуманное ещё накануне вечером. Задача предстояла тяжёлая. Она заранее взяла с собой почти все накопления, на случай, если деньги понадобятся сразу, на месте, или если возникнут какие-нибудь непредвиденные траты. Выйдя из дома, она стала бродить по городу. *** Иерусалим не принимал чужаков охотно. Он был шумным, тесным, пропахшим потом, пылью и пряностями, а за этим, чем-то гниющим, спрятанным глубже. Фелиция шла медленно, стараясь не выделяться, не смотреть слишком пристально и не задерживаться нигде дольше, чем того позволяли приличия. Рынок шумел. Торговцы кричали каждый на своём наречии, спорили, ругались, смеялись, и среди этого гула слова терялись, обрывались, сливались в грязный поток. Она ловила лишь отдельные обрывки, не предназначенные для её ушей. — …к нему не ходи, он вчера исчез… — …тот знает, но дорого берёт… — …если спросишь у него, сам виноват будешь… И каждый раз, когда она останавливалась, разговоры стихали или меняли тон. Люди смотрели на неё слишком быстро, и тут же отводили взгляд. Фелиция пыталась спрашивать осторожно. Не прямо. Словно между делом. У торговцев тканями, у старух с корзинами, у мальчишек-посыльных. Ответы были одинаково бесполезны: кто-то делал вид, что не понимает, кто-то советовал обратиться к другим, кто-то попросту уходил. Чем дальше она уходила от центральных улиц, тем теснее становились проходы и тем тяжелее воздух. Здесь уже не были слышны крики. В одном узком проулке, её остановили. — Ты ищешь кое-кого, — сказал голос за спиной. Она обернулась не сразу. Мужчина стоял слишком близко. Низкий, широкоплечий, с жирными прядями волос, выбивавшимися из-под грязного капюшона. От него пахло потом и грязью пыльных улиц. Его взгляд задержался на ней дольше, чем следовало, скользнул по лицу, по фигуре, задержался на руках. — Я ничего не ищу, — спокойно ответила Фелиция. Он лишь криво усмехнулся, без веселья. — Все так говорят. Пока не начинают искать по-настоящему. Она напряглась, но не отступила. — Мне сказали, ты можешь узнать кое-что, — произнесла она после короткой паузы. — О людях. — Могу попробовать, — пожал он плечами. — Узнать можно многое. Найти не всегда. Он говорил нарочито небрежно, словно речь шла о покупке рыбы, а не о чужих судьбах. — Сколько? — спросила она прямо. Мужчина прищурился. — Половину сразу. — За что? — За то, что я вообще пошевелюсь, — ответил он без колебаний. — Остальное, если что-то будет. — А если не будет? Он снова усмехнулся. — Тогда ты просто заплатила за попытку. Ни обещаний. Ни уверенности. Ни даже тени сочувствия. Фелиция молчала, ощущая, как внутри медленно сжимается холодный узел. Она понимала: надёжные люди не стоят в таких местах и не смотрят так на женщин. — Я соберу деньги, — сказала она наконец. — Но ты никуда не исчезнешь. Он наклонился чуть ближе. — Я здесь каждый день, — ответил он. — До заката. Потом как повезёт. Он уже собирался уйти, когда добавил: — Долго не тяни. В этом городе терпение — редкость. И исчез в толпе так же быстро, как появился. Фелиция осталась стоять в проулке, чувствуя, как шум рынка вновь накрывает её со всех сторон. *** Проблема для Фелиции заключалась в следующем. Деньги у неё были, но лишь на жизнь, и то весьма посредственную и экономную. При условии, что её пропитание и жильё по-прежнему будут оплачиваться лекарем, этих средств хватило бы примерно на месяц: без излишеств, без роскоши, только самое необходимое. Но сыщики дело другое. Если смотреть на это, с их стороны, найти человека было не так-то просто, особенно когда сведения о нём устарели или обрывались. Ни один предприимчивый человек не стал бы снижать цену за подобную услугу: во-первых, он знал её ценность, а во-вторых, уникальность самого заработка. И всё же насущный вопрос денег оставался открытым. Те пятьдесят процентов суммы, которые назвал человек из проулка, Фелиция целиком не имела. Если возвращаться к единственному способу заработка, который когда-либо был ей доступен: работе у Хильды, и считать по самым обычным клиентам, то недостающая сумма равнялась заработку примерно с трёх человек, с учётом процентов, которые Хильда брала прежде. И здесь начинались другие сложности. Тело Фелиции, молодое и ещё не утратившее своей ценности, успело восстановиться, во многом благодаря лекарю. Раны затянулись, синяки побледнели, шрамы в большинстве своём уже не бросались в глаза. В некоторых местах остались рубцы, но среди публичных женщин это не считалось чем-то исключительным. Куда важнее были общие очертания, изгибы, то, как тело держится и движется. С этой стороны Фелиция всё ещё имела «товарный вид», как бы мерзко ни звучало это определение. Вопрос был в другом. Согласится ли Хильда принять её обратно, пусть даже ненадолго. Фелиция не собиралась возвращаться насовсем. Ей нужны были лишь несколько заказов, ровно столько, чтобы собрать недостающую сумму. Она могла бы продолжать жить у лекаря и приходить к Хильде только в назначенное время, не занимая место в доме и не требуя постоянства. Но Хильда не появлялась у неё давно. И, судя по всему, уже вычеркнула Фелицию из своих расчётов. С одной стороны, её возвращение могло бы обрадовать: лишние руки и проверенное лицо никогда не бывают лишними. С другой, гордость. Та самая, упрямая, злая гордость, из-за которой решения принимаются не из выгоды, а из принципа. Фелиция перебирала в голове другие варианты, один за другим, и каждый отпадал почти сразу. Агата. Она и так жила от заказа до заказа. Просить у неё помощи означало либо влезть в долги, либо поставить под удар их и без того хрупкую дружбу. Лиам. Даже думать об этом было странно. Он не обладал ни средствами, ни возможностями, а втягивать его в подобные дела Фелиция не хотела, ни морально, ни физически. Раймонд. Этот вариант не существовал вовсе. Не после того, что она увидела. Не после того, что поняла. И она при всем этом, и так обязана ему по гроб жизни. Фелиция имела цель отплатить ему, как только появится возможность, деньгами или помощью, решать уже будет он. Милостыня, служба, случайная работа. Слишком долго. Слишком ненадёжно. И никак не решало проблему сейчас. Мысль о Хильде возникла не сразу. Она не вспыхнула, она медленно, упрямо пробивалась сквозь остальные, пока не осталась одна. Это не было слабостью. Это было холодным расчётом. Фелиция знала цену этому решению. Знала, на что идёт и чем за это платят. Но знала и другое: если она упустит этот шанс, если человек из проулка исчезнет, то вместе с ним исчезнет и единственная ниточка, ведущая к прошлому. Она глубоко выдохнула. Решение было принято. *** Дом Хильды встретил её знакомым запахом, тяжёлым, сладковатым, въевшимся в стены и привычными звуками. Здесь ничего не изменилось. Те же лица, те же взгляды, то же ощущение, что время для одних идёт, а для других, просто стоит на месте. Хильда приняла её не сразу. Сначала долгий, холодный взгляд, будто Фелиция была не человеком, а воспоминанием, от которого не удалось избавиться. — Я думала, ты уже не вернёшься, — наконец сказала она. — Мне нужны деньги, — ответила Фелиция прямо. — И я не возвращаюсь полностью. Хильда усмехнулась. — Все так приходят. А потом остаются. Она говорила спокойно, но в голосе уже копилась злость. — Ты знаешь, сколько я на тебе потеряла? — продолжила она. — Клиенты спрашивали. Ждали. Некоторые особенно. А ты исчезла. Эти месяцы мы еле покрывали средний счет. Фелиция не оправдывалась. Она знала: любые объяснения здесь ничего не стоят. — Впрочем, посмотрим как над тобой потрудились — сказала Хильда после паузы. — Раздевайся. Это было сказано без эмоций, почти буднично. Фелиция подчинилась. Без спешки, без стеснения, как человек, давно знающий цену своему телу. Хильда осматривала её внимательно, придирчиво, не касаясь лишний раз. Следы заживших ран, рубцы, бледные полосы на коже, всё это отмечалось молча, взглядом, словно товар проверяли перед сделкой. — Жить можно, — вынесла она наконец вердикт. — Вид уже не тот, что раньше, но форму ты не потеряла. Она отступила на шаг и скрестила руки. — Но работать как прежде ты не будешь. Фелиция напряглась. — Я не прошу прежних условий. — И правильно, — отрезала Хильда. — Проценты будут выше. Значительно. Она назвала цифру. Фелиция мысленно пересчитала, и поняла, что даже при таком раскладе несколько обычных клиентов не покроют нужной суммы быстро. — Есть один вариант, — сказала Хильда, будто между прочим. — Недавно объявился человек. Он уже был у тебя когда-то. Фелиция подняла взгляд. — Он спрашивал о тебе, — продолжила Хильда. — Не раз. Брал других, но изредка интересовался, где ты и когда вернешься. Она помолчала, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Он устраивает приём. Не здесь. Нужно будет ехать к нему. Ему нужно три, а лучше четыре девушки. Платит щедро. Очень щедро. — И что за человек? — спросила Фелиция тихо. — Зажиточный, — ответила Хильда. — Не дурак. Не зверь… но с причудами. Иногда позволяет себе больше, чем остальные. После всего, для тебя он будет легким вариантом. Этого было достаточно. Фелиция быстро прикинула в голове цифры. Сумма, которую она назвала сыщику. Проценты Хильды. Даже с учётом всего этого, один такой заказ перекрывал недостачу. Полностью. И даже оставлял излишек. — Я буду не одна, — сказала она. — Нет, — согласилась Хильда. — Иначе я бы и не предлагала. Ты знаешь, я никогда не отпускаю девочек в другие дома, но мы не можем потерять расположение этого человека. Она внимательно посмотрела на Фелицию. — Если согласишься, я закрываю вопрос. Если нет, больше не возвращайся. Фелиция оделась молча. Решение уже было принято, ещё до того, как она переступила этот порог. — Когда? — спросила она. Хильда криво улыбнулась. — Скоро. *** Их было четверо. Три другие девушки, абсолютно чужие. Лица незнакомые, взгляды настороженные, слишком быстрые, как у тех, кто уже понял, что лучше не задавать вопросов. За то время, что Фелиция отсутствовала, дом Хильды сменил многих: кто-то ушёл, кто-то исчез, кто-то просто не выдержал. Эти были новыми, и это ощущалось сразу. Повозка была открытой. Их везли окольными путями, не через город, по пыльным дорогам, где дома редели, а тишина становилась густой и неприятной. Хильда ехала с ними, молчаливая, собранная, словно сопровождала товар до места сделки. Но как только передала их в руки мужчин, исчезла. Дом оказался богатым, не крепость, но и не обычное жилище. Камень, ухоженный двор, люди при входе, которые смотрели на девушек не как на гостей, а как на заранее оплаченный расход. Мужчин было много, семеро, может, больше. Вино, еда, громкие голоса. Девушек рассадили рядом, позволили смеяться, брать еду с рук, сидеть на коленях. Фелиция держалась спокойно, делала то, что от неё ожидали: улыбка, прикосновение, ровный взгляд. Ничего лишнего. Но чем дольше длился вечер, тем сильнее менялось настроение. Разговоры становились грубее. Смех резче. В какой-то момент стало ясно: этого им уже мало. Они начали говорить между собой, перебивая друг друга, словно обсуждали забаву, а не живых людей. Один из них предложил «развлечение». Не прямо. Намёками, усмешками, слишком довольными взглядами. Смысл был ясен без слов: сделать с девушками что-то унизительное, не ради желания, а ради власти. Ради смеха. Одна из девушек, самая молодая на вид, худощавая, с ещё не притуплённым страхом в глазах отказалась. Просто сказала «нет». Слишком громко. Слишком резко. Пощёчина прозвучала неожиданно. Она не закричала сразу. Только отшатнулась. Потом, когда мужчина потянулся снова, она укусила его за руку отчаянно, глупо, как загнанное животное. Это было ошибкой. Он ударил её снова. Потом ещё. Уже не скрываясь. Не один, другие смотрели, кто-то смеялся, кто-то подзадоривал. Девушки вскочили, начали кричать, тянуться к ней, но их оттолкнули. Фелиция не встала. Она сидела рядом с другим мужчиной, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный ком. Она знала этот выбор. Знала, что сейчас любое движение может обернуться тем же или хуже. Она продолжала делать вид, что ничего не происходит. Пальцы двигались машинально, лицо оставалось спокойным. В этом была не жестокость, только выживание. Крики постепенно стихли. Не потому, что боль закончилась, а потому что у той больше не осталось сил. В этот момент Фелиция поняла главное: это не был просто заказ. Это была цена. И она обязана заплатить ее до конца. *** После первого удара всё будто сместилось. Один из мужчин засмеялся, другой отвернулся, третий продолжил пить, словно ничего особенного не произошло. Девушка, которую ударили, осталась на полу, не кричала больше, только тяжело дышала, сжимая себя руками, будто пытаясь удержать тело целым. Это было знаком. После этого они перестали делать вид, что всё ещё играют по правилам. Начались приказы, бессмысленные, унизительные, произнесённые нарочито спокойным голосом. Слова звучали так, будто их говорили не людям, а вещам. Девушки пытались возражать, сначала осторожно, потом громче. Одна заплакала, другая начала повторять, что на это не соглашались, что так не договаривались. Ответом была тишина. А затем движение. Короткое, точное, без лишних слов. Их поставили на место так же быстро, как и первую. Чтобы напомнить, кто здесь решает. Фелиция всё это видела. Не вмешивалась. Не отводила взгляд, но и не смотрела прямо. Она знала этот момент, когда ещё можно выбрать, как тебя сломают. Она поняла: других девушек уже не тронут. Не потому что их пощадят, а потому что они стали неинтересны. Это был тот самый миг, когда страх перестаёт быть криком внутри головы и становится холодным расчётом. Она видела, как внимание постепенно смещается. Как мужчины перестают распыляться и сходятся ближе. Как взгляды становятся оценивающими, не жадными, а прицельными. Она знала этот момент. Тот самый, когда тебя выбирают не потому что ты желанна, а потому что ты выдержишь дольше. Они занялись ею почти сразу все. Не одновременно, по очереди, как будто проверяли границы. Фелиция поняла главное быстро: если сопротивляться, её убьют, если кричать, сделают тише, если терять сознание, добьют. Её спасало только одно: опыт. Она перестала быть человеком, стала ролью. Делала ровно столько, сколько нужно, чтобы их интерес не стал злым. Дышала ровно, даже когда внутри всё кричало. Не смотрела в глаза, но и не отводила взгляд слишком резко. Давала ощущение контроля, ложное, но достаточное. Она не думала о других девушках. Не могла себе этого позволить. Она знала: их уже не спасти. В какой-то момент они устали. Интерес угас так же резко, как вспыхнул. Осталась только раздражённость, как от вещи, которая перестала быть забавной. Когда всё закончилось, усталость сменила азарт. Кто-то выругался, кто-то сказал, что «хватит». Решение было принято так же буднично, как и всё остальное. Её вынесли. Не вывели, именно вынесли, взяв за руки и ноги, раскачали и бросили на каменные ступени у входа. Тело ударилось о камень, и на секунду в глазах потемнело. Дверь за спиной закрылась почти сразу. Она осталась лежать. Голая, избитая, в чужом месте. Слуги стояли поодаль. Стражи смотрели без выражения. Кто-то перешёптывался, кто-то отворачивался, но никто не подошёл. Никто не дал даже тряпки, чтобы прикрыться. Фелиция медленно села. В голове было пусто. Она не знала, где находится. Она знала только одно: если она сейчас не поднимется и не начнёт идти, она останется здесь. А оставаться было нельзя. *** Она долго не могла понять, сколько времени прошло. Казалось, ночь вытянулась в одно вязкое пятно. Фелиция сидела, поджав ноги, на холодных камнях у ступеней. Тело отзывалось тупой болью при каждом движении. Воздух был влажный и прохладный, не мороз, но такой, что кожа начинала ныть, будто её вывернули наизнанку. Мысли возвращались к другим. Она почти не сомневалась: их либо не выпустят вовсе, либо вытащат следом, как ненужный хлам. И она не знала, что из этого хуже. Они были младше её. Оставаться здесь означало ждать. Фелиция поднялась, медленно, будто тело могло рассыпаться от резкого движения. Камни резали ступни. Она пошла, сначала шатко, потом ровнее, просто вперёд, куда угодно, лишь бы не сидеть. Неподалёку темнела пристройка, конюшня. Там горел тусклый свет. Двое мужчин стояли у входа, переговариваясь. Они заметили её сразу. Замолчали. — Гляди-ка… — протянул один, постарше, усмехаясь. — Небеса сегодня щедры. Молодой прищурился, разглядывая её с ног до головы. — Ты откуда такая? Фелиция остановилась в нескольких шагах. — Мне нужно в город. В Иерусалим. — Голос был хриплый, но ровный. — Прошу… если у вас есть плащ. Или хоть что-нибудь. Старший хмыкнул. — Плащ ей подавай. А ты посмотри на неё, — он кивнул товарищу. — Да она сама как приглашение. — Я готова заплатить, — сказала она тихо. — Мне просто нужно доехать. Молодой замялся, отвёл взгляд, потом всё-таки снял с плеч грубый плащ и кинул ей. — На. Закройся. Ткань была тяжёлая, пахла потом и лошадью. Фелиция закуталась, прижимая края к груди. — Повезём? — спросил молодой. — Всё равно поедем в город, — пожал плечами старший. — Пусть едет. Не пешком же ей идти. Они усадили её в небольшую повозку. Пока запрягали лошадей, старший не сводил с неё взгляда. Дорога была тёмной. Повозка скрипела, колёса натыкались на камни. Повозка остановилась резко. Лошади фыркнули, кто-то щёлкнул языком. — Приехали, — сказал старший. — Дальше сама. Фелиция спустилась, придерживая плащ. Камни под ногами были холодные, улица пустая, глухая, не та, где ходят люди ночью. Она это поняла сразу. — Спасибо вам, — сказала она и, не поднимая глаз, сделала шаг в сторону. Старший засмеялся коротко, неприятно. — Ты кое-что забыла. Она обернулась. — Что? Он подошёл вплотную и резко дёрнул плащ. Ткань соскользнула, и холод ударил в тело, будто ножом. — Это наше, — сказал он. — Мы тебя везли. — Я… я отдам, — выдохнула она, инстинктивно прикрываясь руками. — Поздно, — ответил он спокойно. Молодой стоял чуть в стороне. Он смотрел, как будто всё ещё сомневался, но не сделал ни шага вперёд. Фелиция поняла сразу и окончательно. Не будет ни крика, ни просьб, ни помощи. Только быстрее, только бы пережить. Её прижали к стене. Камень царапал спину. Плащ упал на землю. Она слышала дыхание, хриплое, чужое, и скрип кожи под руками. Ночь сжалась до узкого, липкого пространства, где не было ни времени, ни слов. Она не кричала. Когда всё закончилось, она уже не стояла, сидела на земле, уткнувшись лбом в колени. Старший поднял плащ, брезгливо стряхнул пыль и бросил его рядом. Они ушли. Повозка скрипнула, лошади тронулись, звук колёс постепенно растворился в темноте. Фелиция осталась одна. Голая, дрожащая, с плащом в руках. Камни впивались в кожу, но она не чувствовала этого сразу. Она медленно накинула ткань на плечи, прижала к себе и просто сидела, пока дыхание не стало ровнее. Иерусалим был рядом. Но до него ещё нужно было дойти. *** Она шла не по улице, свернула раньше. Узнала место почти сразу: низкая ограда, тёмные деревья, знакомый силуэт колокольни на фоне неба. Знакомая церковь. Она знала, где не ходят люди. Где есть задний дворик, хлев, сараи, животные, которые не задают вопросов. До ворот она дошла. Дальше, почти ползла. Камни двора были неровные, влажные. Колени скользили, ладони срывались. Плащ путался в ногах, но она не сбрасывала его, держалась за ткань, как за единственное доказательство, что она ещё жива. Где-то фыркнула лошадь. Коза тихо блеяла в стойле. Запах сена, навоза и холодного камня. Она знала, где дверь. Считала шаги раньше, сейчас просто тянулась вперёд, пока пальцы не наткнулись на дерево. Дверь была приоткрыта. Внутри горела слабая лампа. Тепло не сразу, но почувствовалось. И почти у самого входа она увидела его. Сначала силуэт. Потом движение. Высокая фигура у алтаря, спиной к ней. Свечи, слабый свет. Имя вырвалось само. — …Лиам. Тихо. Почти неслышно. Она не собиралась говорить. Это было не обращение, скорее рефлекс, как последний якорь. Он замер. Не обернулся. — Ты опоздала, — сказал он после паузы, будто не понял, откуда пришёл звук. — Уже темно. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжало. Она осталась на полу, не двигаясь, надеясь, что он не подойдёт. Не сейчас. Лиам продолжал говорить, всё ещё не глядя на неё: — Ты знаешь, какой сегодня день? Он поправил свечу, зажёг фитиль. — Сочельник. Сегодня ночью служба. Люди будут приходить… — голос его был ровный, привычный, почти успокаивающий. — Не лучшее время бродить одной. Он обернулся. И увидел её. Не всё сразу, сначала лицо. Потом взгляд, пустой и слишком взрослый. Потом, как она сидит на полу, прижимая к себе плащ, босая, в грязи и крови, словно выброшенная вещь. Лиам замолчал на полуслове. Свеча в его руке дрогнула. — …Фелиция? Она не ответила. Только медленно сползла по стене ниже, будто силы окончательно кончились.