Мгновение потерянной души

Фелиция шла, не разбирая дороги, и лишь у самого дома лекаря заметила, что уже стемнело. Окна были освещены ровным, жёлтым светом, слишком живым для такого позднего часа. Дом казался бодрствующим. Она не колебалась. Поднялась на крыльцо, толкнула дверь и вошла. Первым её встретил запах. Он был густой, тёплый, тяжёлый, будто воздух в комнате сгустился и стал вязким. Фелиция остановилась, не сразу понимая, что именно чувствует, лишь ощутила, как что-то внутри неё сжалось. Она сделала шаг вперёд. Кухонный стол, на котором обычно стояли хлеб, миски и травяные отвары, был занят целиком. На нём лежало тело или, вернее, то, что должно было им стать. Части человеческого существа были разложены рядом, подогнаны друг к другу с почти болезненной тщательностью, словно кто-то пытался собрать человека заново, не имея перед глазами образца, а лишь смутное воспоминание о том, как он должен выглядеть. Руки отдельно. Грудь чуть в стороне. Ноги, не там, где им следовало быть. Всё это соединялось грубыми швами, бинтами, металлическими скобами. Казалось, что перед ней лежит не мёртвое тело, а неудавшаяся попытка вернуть его к целостности. Фелиция застыла. Рядом со столом стояли двое. Раймонд, спокойный, сосредоточенный, с тем самым выражением лица, которое она уже видела раньше, когда он работал: отрешённым, почти благоговейным. Его руки были испачканы, но он не спешил их вытереть, будто ещё не закончил. Второй мужчина был ей незнаком. Высокий, худощавый, с вытянутым лицом и внимательными, холодными глазами. Он стоял чуть в стороне, словно наблюдатель, словно происходящее не касалось его напрямую. Фелиция резко прижала ладонь ко рту. Мир перед глазами пошатнулся. К горлу подступила тошнота, не резкая, а медленная, тянущая, как волна. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Раймонд повернул голову. Их взгляды встретились. В этом взгляде не было удивления. Лишь короткое осознание. Фелиция не произнесла ни слова. Она развернулась и почти выбежала из дома, спотыкаясь на пороге, вырываясь наружу, в холодную ночь. Уже на крыльце она согнулась, зажимая рот рукой, стараясь не издать ни звука. *** Фелиция долго стояла во дворе, не решаясь двинуться дальше. Дом лекаря остался за спиной, освещённый, живой, чужой. Идти ей было некуда. Возвращаться невозможно. Тогда она пошла к маленькому дому слуг, что стоял поодаль, у самой стены. Там было темно, и лишь в одном окне теплился слабый огонёк. Она остановилась, прислушалась, внутри было тихо. Фелиция постучала. Сначала осторожно, почти несмело. Потом ещё раз, громче. Дверь открылась не сразу. На пороге появилась женщина, невысокая, плотная, в простом платье, с накинутым на плечи платком. Она прищурилась, всматриваясь в темноту, и только потом узнала Фелицию. — Фелиция… — выдохнула она. — Ты чего так поздно на улице? Она не смогла сразу ответить. Слова застряли в горле, будто всё, что она увидела, ещё стояло у неё перед глазами. — Можно… — наконец сказала она тихо. — Можно я побуду здесь? Сегодня. Я… я не могу вернуться в дом. Женщина посмотрела на неё внимательнее, на лицо, на руки, на то, как та стоит, сжав плечи, словно от холода, которого не было. — Заходи, — сказала она после короткой паузы и отступила в сторону. Внутри было тесно, низко, пахло сухими травами, дымом и чем-то домашним. Несколько коек стояли вдоль стен, кто-то уже спал, кто-то только устраивался на ночь. На Фелицию взглянули мельком, без расспросов, без удивления. Ей уступили место у стены, дали одеяло. Фелиция села, потом легла, подтянув колени к груди. Свет быстро погасили, и комната погрузилась в полумрак. Шёпот, движение и снова тишина. Она лежала, глядя в потолок, и впервые за весь вечер почувствовала, как дрожат руки. *** По ощущениям прошла целая ночь. На деле, не больше часа. Тишину разорвал стук в дверь. Не осторожный и не случайный. В комнате шевельнулись. Кто-то вздохнул, кто-то повернулся на другой бок. Старшая женщина поднялась первой, накинула платок и, ворча вполголоса, зажгла свечу. Пламя дрогнуло, выхватив из темноты стены и низкий потолок. — Кого ещё принесло… — пробормотала она и пошла к двери. Когда она открыла, свет свечи упал на лицо Раймонда. Он стоял прямо, без плаща, будто вышел на минуту и не заметил, как стемнело. Лицо его было спокойным, даже слишком для позднего часа. — Фелиция здесь не появлялась? — спросил он ровно. Женщина обернулась. В углу, у стены, Фелиция лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Она не спала, просто не шевелилась, словно надеялась, что тьма сделает её незаметной. Раймонд уже увидел её. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и подошёл прямо к ней. Свеча дрогнула в руках женщины, тень врача легла на Фелицию, закрыв свет. Она открыла глаза. — Вставай, — сказал он тихо. Он взял её за руку и потянул на себя. — Пойдём в дом. Фелиция не сопротивлялась. Она поднялась, чувствуя, как подгибаются ноги, и позволила увести себя. В комнате никто не произнёс ни слова. Женщина со свечой смотрела им вслед, не задавая вопросов. *** Они вошли молча. Кухня встретила их пустотой. Стол был чист, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но стоило присмотреться, и становилось ясно: его мыли впопыхах. Влага ещё не высохла, древесина потемнела, а в щелях и прожилках остались бурые пятна, которые не поддавались ни воде, ни тряпке. По краю стола тянулись разводы, кто-то спешил, не заботясь о тщательности. Фелиция невольно скользнула взглядом по поверхности. Раймонд это заметил. Он мягко, почти заботливо, взял её за плечо и отвёл в сторону, к дивану у стены. Усадил, словно больную, которой нельзя долго стоять. — Ты испугалась, — сказал он наконец. Не вопрос, утверждение. — Это естественно. Он ходил по комнате, медленно, неровно, словно мысль опережала тело. — Но ты должна понять… — продолжил он, подбирая слова. — То, что ты видела, это не жестокость. Это работа. Поиск. Фелиция сидела, сжав руки на коленях. Пальцы дрожали. — Я давно думаю об этом, — говорил он дальше, всё быстрее. — О человеке. О том, насколько он хрупок и… несправедливо устроен. Теряет руку и теряет всё. Работу, достоинство, жизнь. А ведь ткань… ткань можно соединить. Сшить. Если знать как. Он остановился перед ней, наклонился чуть ближе, глаза блестели странным, горячим светом. — Представь: отрубили руку. Несчастный случай, бой, наказание. А я, я мог бы вернуть её на место. Кровь, жилы, кожа, всё поддаётся, если быть достаточно внимательным. Он резко выпрямился, будто вспомнил что-то важное. — Сначала я пробовал на живом, — сказал он почти буднично. — Иначе нельзя. Тело должно реагировать. Но… — он махнул рукой. — Потеря крови. Он не выдержал. Тогда пришлось продолжать уже после. Фелиция вздрогнула. — Но это даже полезнее, — добавил он поспешно, словно оправдываясь сам перед собой. — Можно изучать медленно. Слои. Соединения. Он подошёл к сундуку, открыл его, почти вырвал оттуда свёрток и вернулся. Это был пергамент: несколько листов, исписанных мелким, неровным почерком. Между строк рисунки: схематичные, грубые, непонятные. Линии, узлы, разрезы. На бумаге остались тёмные пятна, будто кто-то брал её не отмытыми руками. Раймонд сунул пергамент Фелиции. — Смотри, — сказал он возбуждённо. — Видишь? Вот здесь… если соединить так, не так, как обычно, а иначе… понимаешь? Его руки дрожали. От напряжения, от избытка мысли. Фелиция смотрела на него, не сразу осознавая, что держит в руках. Её собственное тело предавало её: дыхание было поверхностным, пальцы похолодели, а внутри всё сжалось в немой, животный ужас. Перед ней стоял не просто лекарь. А человек, который видел в теле задачу. И не умел остановиться. Он снова заговорил, теперь уже не с ней, а словно сквозь неё. — Ты ведь понимаешь, — сказал он внезапно и резко остановился перед ней. — Скажи… ты понимаешь, что это возможно? Фелиция не ответила. Она смотрела куда-то мимо него, в тень под потолком, будто там было безопаснее. — Ты же видишь, — настаивал он, голос дрогнул. — Видишь, что я близок. Молчание. Он наклонился, почти вплотную, пытаясь поймать её взгляд. — Скажи мне, — повторил он уже требовательно. — Хоть что-нибудь. Скажи, что это… что это имеет смысл. Она сглотнула. Слова не сразу нашли дорогу. — Я… — выдохнула она наконец, отрешённо, как будто отвечала не ему. — Я не знаю. Я не понимаю… но я вижу, что вы… уверены. Этого оказалось достаточно. Он отвернулся и снова зашагал по комнате, ускоряясь, размахивая руками, будто разгонял собственные мысли. — Да, да! — подхватил он. — Уверенность, вот что важно. Остальное приложится. Страх, это просто сопротивление формы, понимаешь? Материя всегда сопротивляется. Он снова схватил её за руку, грубо, с неумолимостью, которая не оставляет выбора. — Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе. Она даже не успела осознать, что происходит, как лестница уже ушла вниз, в холод и камень. Воздух в подвале был тяжёлый, неподвижный, пахнущий сыростью и чем-то ещё. На столе лежало то же тело. Точнее, попытка тела. Целое, но не цельное. Швы пересекали его, как неровные границы на старой карте. Всё было соединено неуклюже, с усилием, но с пугающей настойчивостью. Фелиция резко отвернулась. — Нет, — прошептала она, сама не зная, кому. Раймонд не услышал, или не захотел. Он повернул её обратно, почти ласково, как учитель, возвращающий ученицу к книге. — Смотри, — говорил он с восторгом. — Вот здесь… видишь? Я нашёл правильный угол. А здесь ошибка, да, но исправимая. Он подвёл её ближе, взял её ладонь и направил, не к самому телу, а вдоль линии шва, словно заставляя прочесть текст, написанный иглой. Фелиция попыталась вырвать руку. Он удержал, с упорством человека, который не допускает возражений. — Не бойся, — бормотал он. — Потом… потом приходит ясность. Его речь рассыпалась, предложения обрывались, мысли наскакивали одна на другую. Он говорил о крови как о реке, о коже как о оболочке, о человеке как о задаче, которую наконец можно решить. Фелиция дрожала. Мир сузился до её дыхания и тяжести чужой руки на её запястье. И тогда она сделала единственное, что смогла. Она осторожно положила вторую руку ему на плечо. — Мне… — голос её был тихим, почти потерянным. — Мне очень плохо. Пожалуйста. Мы можем… подняться обратно? Он замолчал. Словно кто-то резко задёрнул занавес. Он медленно посмотрел на неё, впервые по-настоящему. Увидел бледное лицо, расширенные глаза, её судорожно сжатые пальцы. Рука его ослабла. — Да… — сказал он глухо. — Да, конечно. Он отвёл её наверх уже молча, и в его движениях появилась осторожность, которая приходит после внезапного осознания. Как будто он на мгновение проснулся. Наверху он остановился у двери, будто внезапно вспомнил о её существовании. — Тебе нужно лечь, — сказал он уже ровнее. — У тебя кружится голова. Фелиция кивнула слишком поспешно. — Да… я пойду к себе. Мне правда нехорошо. — Иди, — отозвался он. — Отдохни. Он не стал провожать. Она дошла до своей комнаты как сквозь вату, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, и только тогда позволила коленям подогнуться. Потом кое-как добралась до постели и легла, не раздеваясь, уставившись в потолок. *** Темнота не приносила покоя. Мысли путались, накатывали волнами. Её мутило не от увиденного даже, от осознания, что он говорил всерьёз. Что для него всё это было не ужасом, а шагом. Почти победой. «Я здесь не в безопасности.» Эта мысль наконец оформилась. Сон не приходил. *** Лежа в постели, она задумалась о сегодняшнем дне и корила себя за то, что вернулась слишком рано. Хотя на улице уже было достаточно поздно для прогулок, время в доме лекаря, особенно когда он работал, пролетало незаметно, и он сам потерял его счёт. Именно поэтому и произошла эта ситуация: всё вышло из-под контроля. Сам Раймонд не хотел, чтобы Фелиция это видела, это было понятно ещё с того момента, как он выслал её из дома на день. Но раз уж она увидела одно, он решил вылить перед ней весь свой замысел. А замысел его, как она тогда поняла из его сбивчивых изъяснений, а если и не до конца поняла, то теперь стоило в этом разобраться, заключался в следующем. В те века очень часто наказанием за проступок, будь то провинность раба перед хозяином или расправа между людьми, становилось отсечение конечности. В некоторых случаях, разумеется, когда отрубали голову, человек не мог выжить. Но если речь шла о пальце, кисти, запястье или лодыжке, то при быстрой помощи человек иногда оставался жив. Такие случаи были крайне редки, и если они всё же происходили, то их приписывали либо золотым рукам лекаря, либо чуду. Раймонд хотел пойти в этом дальше. Ему как раз попался пациент, у которого начали «отказывать» руки, ткани словно переставали слушаться, постепенно умирая из-за болезни. Обратившись к лекарю, тот ещё не знал, что его ждёт. Когда его привязали к столу и начали проводить ампутацию, сначала рук, затем остальных частей тела, пациент не выдержал и умер прямо во время операции. После смерти Раймонд и его помощник не отчаялись. Тело больше не чувствовало боли значит, его можно было использовать для изучения. Они решили исследовать внутренние ткани, строение вен, кожные покровы, чтобы понять, как именно следует соединять их для возможного срастания. Разумеется, они уже не могли узнать, будет ли пришитая конечность функционировать или хотя бы не причинять дискомфорта, ведь пациент не смог бы ответить. Но сами исследования дали плоды: они действительно продвинулись вперёд, на определённый уровень. Фелицию уже мало заботило, что именно хотел делать Раймонд. Зато она чётко понимала: этот человек небезопасен. Раньше она видела в нём лишь лекаря, с золотыми руками и выдающимся умом, словно сама судьба благоволила ему. Он придумывал удачные формы лекарств, испытывал их на практике, и результаты говорили сами за себя. Но теперь она решила рассуждать здраво. Идти ей было некуда. На работу её никто не возьмёт: ничего, кроме работы в публичном доме, она не умела. Проситься к Агате, тоже не лучший выход; такие перебежки не могли длиться долго. Обращаться за помощью к Лиаму она не хотела, он не располагал ни возможностями, ни средствами, чтобы действительно ей помочь. Фелиция приняла решение пока остаться у лекаря, за неимением лучшего варианта. Но дала себе слово хотя бы задуматься об этом, о том, что ей необходимо искать собственное пристанище. Был, конечно, ещё один вариант, который она держала в голове, на самый крайний случай, когда уже захочется вконец проститься с жизнью. Этот путь сводился к одной идее: разыскать бывшую няню, ту самую женщину, что могла бы рассказать хоть что-нибудь о её матери и о муже. Сделать это было невероятно трудно. После бегства из дома мужа, у Фелиции не осталось никаких связей. Порой её посещала мысль, что, даже если она всё-таки найдёт их, увидит вовсе не то, на что надеется. Иногда она задавалась вопросом, жива ли ещё её мать и чем теперь занимается её муж. Возможно, он вновь в военном походе и подолгу не появляется дома. И всё же она решила: начать стоит именно с этого. Денег у неё было немного, но в ближайшее время она собиралась составить чёткий план по добыче информации. За небольшую плату молодые посыльные могли разузнать нужные сведения или передать письма. Параллельно они, разумеется, занимались контрабандой и прочими грязными делами, зато брали недорого, понимали, что в любой момент их могут раскрыть и повесить. Работали они тише и осторожнее, чем официальные сыщики. Значит, прежде всего ей нужно было найти такого человека и изложить ему свой замысел целиком.