Мгновение потерянной души

Дни тянулись медленно, не сказать чтобы совсем однообразно, но каждый из них был окрашен в кровавые оттенки боли. Раны напоминали о себе постоянно: тупой ноющей тяжестью, резкими вспышками при неосторожном движении, слабостью, от которой темнело в глазах. Лекарь почти не бывал дома. Его отсутствие растягивалось на часы, а иногда и на целый день, и Фелиции приходилось искать себе занятия, такие, которые она могла осилить физически, не рискуя вновь сорваться в беспомощность. Чаще всего это было сидение у окна, перебирание трав или просто молчаливое наблюдение за тем, как свет меняется на стенах. С того дня Лиам больше не появлялся. И Фелиция не ждала его, по крайней мере, старалась себя в этом убедить. Нельзя было рассчитывать на то, что он станет сидеть с ней постоянно, ухаживать, задавать вопросы. У него была своя жизнь, свои обязанности, своя вера. Хильда тоже ушла в тень. Она не приходила с расспросами и не напоминала о долге, не спрашивала, когда Фелиция вернётся к работе. Это молчание почти пугающим, слишком непривычным для мира, в котором к телу всегда прилагалась цена. Фелиция ждала другого момента. Того дня, когда сможет вновь полноценно выполнять дела по дому, не из приказа и не из страха, а чтобы хоть как-то отплатить Раймонду за его гостеприимство. Он никогда не принуждал её ни к чему, не напоминал о долге, не делал намёков. Для хозяйственных забот у него были слуги, и он ясно давал понять, что её присутствие — не сделка. Но чувство долга всё равно не отпускало. Оно жило где-то глубже боли, глубже синяков и повязок, напоминая: она не привыкла быть просто гостьей. *** К вечеру дом наполнился непривычным запахом, тёплым, хлебным, с примесью трав. Слуги ещё днём принесли с рынка корзину с мукой, яйцами и небольшим куском свежего сыра, и Фелиция долго смотрела на неё, прежде чем решилась. Работа давалась тяжело. Руки дрожали, спина ныла, а каждый наклон отзывался тупой болью под рёбрами. Тесто выходило неровным, липло к пальцам, и она пару раз замирала, переводя дыхание, опираясь ладонями о стол. Но она справилась. Когда Раймонд вернулся, уже стемнело. Он вошёл, снял плащ и остановился, уловив запах. — Ты что-то жгла? — спросил он настороженно. Фелиция, стоявшая у очага, обернулась. — Нет… надеюсь, нет. Она замялась, потом всё-таки поставила на стол небольшую, не слишком ровную лепёшку-пирог. — Я… решила попробовать. Если он несъедобный, я не обижусь. Раймонд приподнял бровь, но сел. Осторожно отломил кусок, попробовал. Фелиция смотрела на него слишком внимательно. — Когда ты успела встать? — вместо ответа спросил он. — Сегодня было легче, — тихо сказала она. — И… я хотела сделать хоть что-нибудь полезное. Он прожевал, кивнул. — Полезное — это когда ты не падаешь без чувств. — Я не упала, — упрямо ответила она. Уголок его губ дёрнулся. Он отложил кусок. — Пирог нормальный. Даже хороший. Но больше не стой у очага без надобности. Фелиция опустила взгляд. — Я не хотела сидеть сложа руки. — Я и не прошу, — спокойно сказал он. Молчание повисло короткое, но не тяжёлое. — Спасибо, — добавил он уже мягче и снова взял кусок. Фелиция чувствовала усталость, но на этот раз смешанную с удовлетворением. *** Как-то раз, тема личности лекаря уже всплывала. Раймонд отличался редким для своего времени пристрастием к познанию всего нового. Его интерес к медицине не ограничивался одной лишь повседневной практикой: он стремился понимать глубже, разбирать болезнь по слоям, доходить до самой её сути. Для этого одних наблюдений было недостаточно. Требовались исследования, долгие, методичные, порой жестокие в своей беспристрастности. Животные, как он быстро убедился, слишком сильно отличались от людей, и потому не могли дать точных ответов. Человеческое тело подчинялось иным законам, более сложным, более капризным. Раймонд никогда не называл это жестокостью. В его понимании это было необходимостью. Для своих опытов он выбирал особенно тяжёлых больных, тех, чьё состояние оставляло мало надежд, и чьё финансовое положение не предполагало возможности отказа или сопротивления. Эти люди редко задавали вопросы и ещё реже получали ответы. Для них лечение было последним шансом, а для Раймонда, возможностью узнать больше. Сострадание в его действиях имело предел. Грань между помощью и исследованием для него была тонкой, почти незаметной, и потому особенно опасной. Для своих изысканий Раймонд обустроил в доме небольшой подвал, приспособленный под лазарет. Узкая лестница вела вниз, вдоль стен тянулись полки, уставленные склянками, свёртками, коробками с высушенными травами и порошками неизвестного происхождения. Их было слишком много для обычной врачебной практики. Инструменты занимали особое место. Они были выкованы на заказ, тяжёлые, точные, непривычной формы. Металл тускло поблёскивал в свете лампы, отражая не уют, а сосредоточенность. Каждый предмет имел своё назначение, и в этом не было ничего случайного. Для Раймонда эта комната была не просто рабочим пространством. Это был его собственный, выверенный мир, место, где он чувствовал себя уверенно и спокойно, где болезнь подчинялась логике, а человеческое тело становилось предметом изучения, а не тайной. Именно сюда однажды и спустилась Фелиция. Она не искала запретного, скорее, заблудилась, следуя за запахом трав и холодным дыханием каменных стен. Но, оказавшись внутри, она сразу поняла: это место не предназначалось для чужих глаз. Подвал встретил её тишиной, в которой скрывалось больше, чем просто отсутствие звука. Рассмотрев инструменты внимательнее, Фелиция без труда различила среди них те, что могли служить и для лечения, и для причинения боли. Некоторые формы были ей слишком хорошо знакомы, пусть и в ином контексте. Ни один из настенных предметов не вызвал в ней паники или отвращения. Страх давно притупился, уступив место холодному, выученному вниманию. И всё же она решила уйти. Не потому, что испугалась, а потому, что внутреннее чутьё, настойчиво подсказывало: лучше скрыть своё присутствие в этом месте, и знание о нём. Подвал не был запретным формально, но он явно не предназначался для чужих взглядов. А тайны, открытые слишком рано, редко приносили пользу. В тот же вечер за столом Фелиция вела себя особенно тихо. Она ела медленно, почти беззвучно, стараясь не привлекать внимания и не поднимать глаз без нужды. Мысли то и дело возвращались к холодному камню стен и блеску металла в полумраке. Раймонд, впрочем, ничего не заметил. Его мысли уже были заняты другим: назревал очередной тяжёлый пациент, и все силы уходили на подготовку. Он говорил мало, ел рассеянно и вскоре вновь ушёл в свои дела, оставив Фелицию наедине с собственными выводами. *** Дни сменяли друг друга, и день операции, назначенный Раймондом заранее, всё ближе подбирался к дому. Он не делал из этого тайны: подвал приводился в порядок, инструменты перекладывались, слуги получали указания. Он не прятался от Фелиции и не пытался скрыть свою работу, просто не считал нужным вовлекать её в то, что не касалось её напрямую. К тому же она заметно окрепла. В один из дней Раймонд оглядел её внимательнее обычного и сказал: — Тебе пора выходить на улицу. Фелиция нахмурилась. — Сейчас? — Сейчас, — кивнул он. — Прогулки тебе уже не вредят. Напротив. Он достал из кармана несколько монет и протянул ей. — Завтра меня почти весь день не будет дома. Сходи на рынок, побудь среди людей, купи себе что-нибудь. Она посмотрела на деньги. — Ты просто не хочешь, чтобы я была здесь? Раймонд не стал уходить от вопроса. — В этот день да. Он говорил спокойно, без раздражения, будто речь шла о самом обычном деле. — У меня будет работа. Дом будет занят. Фелиция несколько секунд молчала, потом взяла монеты и убрала их в ладонь. — Хорошо. — Это не наказание, — добавил он уже тише. — И не недоверие. — Я поняла, — ответила она и на этот раз действительно это имела в виду. Раймонд кивнул, удовлетворённый краткостью разговора. — Тогда договорились. Возвращайся к вечеру. *** Ночью, лёжа в кровати, Фелиция размышляла о том, чем же на самом деле будет занят Раймонд. В её голове возникали разные версии. Первая казалась странной, почти абсурдной: может быть, он наконец завёл себе женщину после стольких лет одиночества и решил «сплавить» её, чтобы у новой хозяйки не возникало вопросов о присутствии молодой девушки в доме. Эта мысль вызывала у неё лёгкое недоумение и, одновременно, раздражение. Вторая версия казалась куда более правдоподобной. Она замечала изменения в поведении Раймонда, в его манере говорить и двигаться, и то, как по-другому себя вели слуги. Всё это наталкивало на мысль, что у него намечается какая-то серьёзная операция, возможно, прямо в той комнате в подвале, которую она случайно обнаружила. Но разбираться дальше она не хотела. Жизнь давно научила её простому правилу: не суй нос туда, куда не стоит, и переживёшь намного меньше неприятностей. Она предпочитала тихо наблюдать и спокойно переносить неизвестность, вместо того чтобы лезть в то, что ей пока не предназначалось. *** Фелиция проснулась рано и позавтракала в одиночестве. Раймонда дома не было, как они договаривались, он занят своими делами, а ей нужно было выйти на улицу. После еды она осторожно надела платье, которое ему удалось достать: оно закрывало почти всё, что нельзя было спрятать иначе, скрывало следы от ран и синяков, и шло ровно по фигуре, не привлекая лишнего внимания. С улицы ветер свежо бил по лицу, и Фелиция сделала глубокий вдох, стараясь не спешить. Рынок встречал её привычной суматохой: торговцы выкрикивали цены, курлыканье птиц и звон керамических кружек переплетались с запахами свежего хлеба, трав и пряностей. Она шла осторожно, прислушиваясь к шагам и голосам, стараясь слиться с толпой. Прохожие почти не обращали на неё внимания. Наконец, она добралась до знакомой лавки. Фелиция осторожно вошла в неё, пряча взгляд под капюшоном. Агата сразу заметила её. — Фелиция! — вздохнула она с облегчением и радостью. — Ты так долго не появлялась… И платье твоё всё ещё здесь, уже давно готово! Фелиция тихо улыбнулась. — Немного припозднилась. Агата приблизилась ближе, заметив, как немного скользит взгляд Фелиции по рукавам. Она приподняла бровь, мягко намекая: — Девочки спрашивают про тебя, знаешь? Все ещё помнят, что ты там работала. Они переживают. Фелиция чуть вздрогнула, но сдержалась, спокойно опустив взгляд на прилавок. — Я… в порядке, — коротко ответила она. — Я надеюсь, — кивнула Агата, слегка ободряюще. — Но я не видела тебя с тех пор, как случилось то… с клиентом. Ты же не стала возвращаться к работе? Фелиция глубоко вдохнула. — Нет. Пока не могу. Агата вздохнула и положила руку на её плечо. — Я просто волнуюсь. Девочки постоянно спрашивают, как ты. Все хотят знать, что с тобой. — Я справляюсь, — тихо сказала Фелиция, стараясь не раскрывать слишком много. — Просто… мне нужно время. Агата улыбнулась, мягко отстранив руку. — Хорошо, я понимаю. Садись, я согрею чай. Фелиция кивнула, чувствуя, как странная смесь облегчения и осторожности поднимается в груди. *** Разговор тек непринуждённо, переплетаясь с лёгким смехом и шутками. Фелиция была удивлена, как сильно ей не хватало таких душевных бесед, разговоров ни о чём важном, но одновременно о многом, где можно было просто быть собой. Агата рассказывала про свои махинации на рынке: как пришлось спорить с упрямым поставщиком ткани, как торговцы пытались завысить цены, и как она уговаривала соседей дать скидку. Всё это казалось ей мелочью, но в обычной, повседневной жизни эти истории были наполнены жизнью и движением, которых ей так не хватало. Время пролетело незаметно. Солнце уже клонилось к обеду, когда Фелиция поняла, что пора расходиться. Она давно не была в церкви и хотела зайти туда, прежде чем возвращаться обратно. — Придётся прощаться, — сказала она с лёгкой грустью. — Мне ещё нужно кое-куда заглянуть. — Конечно, — улыбнулась Агата. Фелиция аккуратно забрала своё платье с прилавка. Оно было оплачено, и теперь, наконец, полностью её. — Спасибо за всё, — сказала она тихо. — Заходи почаще — кивнула Агата. Фелиция сделала глубокий вдох, приподняла подбородок и осторожно вышла на улицу, где её ждали шум рынка, свет солнца и чувство, что день только начинается. *** Фелиция аккуратно вошла в церковь, нацепив платок на голову, чтобы скрыть волосы и лицо. Платок висел на шее уже давно, но теперь стал привычным щитом, защитой от посторонних глаз. Вдалеке она заметила знакомого священнослужителя, который шагал в её сторону, тихо и уверенно, словно каждое движение было частью проповеди. — Добрый день, дитя Божие, — начал он, и голос его звучал мягко, но внушительно. — Давно тебя не видели в доме Господня. Душа твоя скучала по молитве и тихим огням свечей, не так ли? — Добрый день, отец, — тихо ответила Фелиция, слегка поклонившись. — Да… не было возможности приходить. Священник кивнул и чуть наклонил голову. — Такое случается, дитя моё. И как же душа твоя теперь? Пробуждается ли к свету? Фелиция сделала паузу, затем осторожно спросила, голос тихий, уважительный: — Отец, а как там Лиам? Как у него успехи в учёбе? Я… не знаю, как он справляется. Он слегка улыбнулся, голос его оставался проповедническим, наставническим: — Лиам усердный ученик. Его стремление к знаниям достойно похвалы. Господь ведёт каждого по пути, и я наблюдаю за ним, направляю, где необходимо. Но усердие и труд, в руках самого юноши. Фелиция кивнула, слушая с почтением. В этот момент за спиной раздались лёгкие шаги. Она обернулась и увидела Лиама. Их взгляды встретились, и сердце её слегка сжалось от воспоминаний о прошлых встречах. — Фелиция… — тихо сказал он, слегка удивлённо и радостно одновременно. — Я не ожидал… увидеть тебя здесь. — Лиам, — мягко ответила она, слегка кивнув. — Давно не виделись. Мгновение повисло между ними: тихая радость от встречи, воспоминания о прошлых коротких встречах и ощущение доверия, которое нельзя было озвучить словами. *** Они сидели на одной из лавок у боковой стены, там, где свет из узкого окна ложился неровно и не слепил глаза. Людей в церкви почти не осталось, и разговор сам собой стал тише. Лиам рассказывал о занятиях, без лишнего пафоса, просто, будто делился тем, что накопилось. О долгих часах чтения, о том, как сложно бывает удержать внимание, когда мысли ускользают совсем в другую сторону. Камень под лавкой был холодным, но за время разговора это перестало ощущаться. — Ты выглядишь лучше, чем тогда, — сказал Лиам негромко, будто между прочим. — Раны… заживают? Фелиция чуть повела плечом. — Да. Лекарь знает своё дело. — Я рад, — кивнул он. — Просто… волновался. — Не стоит, — отозвалась она спокойно и тут же перевела разговор: — Как поживает твой найденыш? Лиам удивлённо поднял брови, а потом усмехнулся. — Ты про козленка? Нормально. Ест за двоих, шумит больше, чем весь хор вместе. — Значит, жива и довольна, — сказала Фелиция. — Это хорошо. — Да. Мы её пока в пристройке держим, — продолжил он. — Святой отец сказал, что если животное нашло приют при церкви, значит, так было нужно. Фелиция тихо хмыкнула. — *Tant mieux. Лиам лишь кивнул, не придавая словам значения. — Иногда думаю, что у неё жизнь проще, чем у нас. — Возможно, — согласилась она. — Но у неё нет выбора. Он помолчал, потом сказал: — Если тебе… если что-то снова пойдёт не так, ты знаешь, где меня искать. Фелиция посмотрела вперёд, на свет от свечей. — Знаю. Спасибо. Больше о её ранах он не спрашивал. И она была ему за это благодарна. *Tant mieux — тем лучше (франц.) *** Распрощавшись с Лиамом, Фелиция немного постояла под навесом, прежде чем выйти на солнце, будто давая себе время снова привыкнуть к шуму улицы. К Хильде она не пошла. Не потому что злилась, скорее из осторожности. В те места сейчас тянуло меньше всего, да и объяснять своё появление не хотелось. Иногда проще было обойти стороной даже тех, к кому когда-то относилась тепло. Она свернула в сторону, где дорога начинала подниматься. Тропа была узкая, вытоптанная, знакомая до каждой неровности. Небольшая гора за церковью, не слишком высокая, с пологим подъёмом и поляной наверху. Там было тихо. Фелиция вышла на поляну и остановилась. Ветер лениво шевелил края её платья, и впервые за день тело напомнило о себе усталостью, не резкой, а тянущей, глубокой. Она опустилась на землю, прислонившись спиной к камню, и позволила себе просто сидеть. Без мыслей о том, что делать дальше. Без попыток что-то решить. Здесь, на этом месте, время словно замедлялось, так же, как и раньше. Фелиция прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух пах землёй и травой, и этого оказалось достаточно, чтобы ненадолго выдохнуть всё остальное. *** Фелиция сидела с закрытыми глазами, поджав ноги, позволив себе редкую роскошь, не следить за каждым звуком вокруг. Солнце грело лицо, ветер был ровный, спокойный, и на какое-то мгновение ей показалось, что мир наконец оставил её в покое. Где-то неподалёку раздавались шаги. Она не открыла глаза. Люди здесь иногда проходили; пастухи, прихожане, редкие путники. Не было причины вздрагивать от каждого шороха. Фелиция лишь слегка изменила позу, вытянув ноги вперёд, чтобы дать им отдых. В тот же миг раздался глухой звук: не крик, не ругань, а короткое, тяжёлое падение. Она резко распахнула глаза и дёрнулась, почти вскочив. Перед ней, на земле, оказался человек. Он упал неловко, будто споткнулся, и теперь сидел, опираясь на локоть. Белый капюшон съехал чуть набок, но всё ещё скрывал лицо. Обе руки были забинтованы, повязки выглядели свежими и чистыми, явно наложенными хорошим лекарем. Одежда простая, без вычурности, но добротная. — Ох… простите… — она заговорила первой, слишком быстро. — Я… я закрыла глаза, здесь тихо… решила вытянуть ноги. Я вас не заметила, правда. Мне очень жаль. Он молчал. Это заставило её говорить дальше, словно тишина давила. — Я не хотела, клянусь. Просто… расслабилась. Совсем ненадолго. Он не двигался, не перебивал, лишь смотрел на неё из-под капюшона. Фелиция почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение. — Кажется… — она запнулась, разглядывая его внимательнее, — мы ведь встречались? В церкви. Я видела вас там… пару раз. Она сама не знала, зачем это сказала. Возможно, чтобы заполнить паузу. Возможно, чтобы убедить себя, что он не совсем незнакомец. Он всё ещё молчал, словно прислушивался не к словам, а к чему-то другому, к интонации, к дыханию, к её присутствию. Взгляд его был внимательным, но не резким, будто он пытался вспомнить: видел ли он её прежде или только сейчас заметил по настоящему. Наконец он заговорил, медленно, будто подбирая слова: — Возможно… — голос был спокойный, низкий. — В церкви много лиц. Не все остаются в памяти. Фелиция почти сразу протянула ему руку, движение было привычным, почти рефлекторным. Было видно, что подняться ему непросто: он делал это медленно, осторожно, словно каждое лишнее усилие отзывалось болью. — Позвольте… — сказала она тихо. Он едва заметно качнул головой, будто собирался отказаться, и попытался встать сам. Получилось плохо. В следующий момент он всё же позволил ей помочь, хотя и отстранялся, словно чужое прикосновение было для него чем-то лишним и ненужным. Фелиция поддержала его за локоть, аккуратно, стараясь не прикасаться лишний раз. Он напрягся, но устоял. — Простите, — снова сказала она, уже тише. — Я правда не хотела. Когда он наконец выпрямился, между ними снова повисла пауза. Она чувствовала, как её собственная неловкость растёт и становится почти ощутимой. Фелиция протянула ему руку, теперь уже для знакомства. — Меня зовут Фелиция. Он посмотрел на её ладонь, затем на неё. Пауза затянулась, и, чтобы не дать тишине снова стать тяжёлой, она вдруг улыбнулась, осторожно, почти виновато, и бросила, как бы между прочим: — *Mausvaise encontre est bone cognoissance. Он вздрогнул едва заметно. Взгляд стал внимательнее. — Не каждый день такое услышишь, — произнёс он после короткой паузы. — Особенно в этом месте. Она пожала плечами, всё ещё держа руку протянутой. — Неловкая встреча, тоже встреча. Он всё же вложил свою ладонь в её, осторожно, будто делал это впервые за долгое время. — А как вас зовут? — спросила Фелиция, когда он уже стоял увереннее. Он снова помедлил. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это можно было не заметить. Но она заметила. — Жан, — сказал он наконец. — Жан де Монтре. Она кивнула, но не отвела взгляда. — Вы здесь проездом, Жан де Монтре? — Работаю неподалёку, — ответил он ровно. — Я… закупщик. Для лавок. Вожу товар между Яффой и городом. — Тогда будьте осторожны, — сказала Фелиция. — Не самый удачный день для прогулок. — Видимо, — отозвался он, смотря под ноги. — Сегодня даже дорога учит осторожности. Она чуть улыбнулась. — Или просто выбрали не то место, чтобы идти. Он взглянул на неё под капюшоном, глаза чуть сузились, будто размышлял, и тихо произнёс: — *Toute chute a sa leçon. Фелиция моргнула, чуть улыбнулась про себя, заметив глубину этих слов. — Значит, и вы чему-то научились, — с лёгкой усмешкой сказала она. — Ну что ж, надеюсь, урок был не слишком болезненным. Он едва заметно кивнул разворачиваясь, и ушёл быстро, насколько позволяла нога, прихрамывая, не обернувшись. Фелиция осталась стоять, провожая его взглядом, а потом медленно пошла своей дорогой к дому лекаря. *** Она не сразу заметила их. Ниже по дороге его уже ждали люди. Несколько человек, слишком собранные для случайных знакомых. Один подал плащ, другой поддержал под руку, третий помог взобраться в седло. Движения были отработанные, без суеты. Фелиция остановилась. Закупщик. Жан де Монтре. Она смотрела, как его увозят, и впервые за день ощутила неприятный холодок под рёбрами. — Значит солгал, — тихо сказала она самой себе. И пошла дальше, уже зная, что эта встреча была далеко не последней. *Mausvaise encontre est bone cognoissance. — Неудачная встреча, тоже хорошее знакомство. (франц.) *Toute chute a sa leçon. — Каждое падение несёт в себе урок. (франц.)