Мгновение потерянной души

Необходимо разъяснить для читателя поведение Фелиции в тот день. Многие начнут задаваться вопросом, почему она повела себя с ним именно так. Ведь это, разумеется, ненормальная реакция на те действия, которые кузнец предпринимал в её сторону. Для начала стоит уточнить, что после всех бед, которые с ней приключились, и после всех клиентов, которые у неё были, невозможно оставаться полностью здоровой психически. Кто бы что ни говорил, даже обычная работа в публичном доме влияет на его обитателей и на работниц. Некоторые, те у кого стальные нервы и более стабильная психика, меньше всего подвержены таким сдвигам. Но есть определённый тип людей, можно сказать, что относятся они к большинству, которые не выдерживают тех ситуаций, что происходят в подобных местах. Нужно помнить, что после долгих месяцев работы в борделе даже обычной девушкой, оказывающей стандартные услуги, но делающей это регулярно, стирается нормальное восприятие любой близости с людьми. И речь идёт не только о сексуальной близости, но и об обычном общении. А если к этому добавить факт, что Фелиция в принципе была не особенно общительным человеком, предпочитая книги обществу, то после такой работы у неё просто не осталось адекватного восприятия отношений между людьми. И в тот день, а точнее задолго до него, когда к ней явился кузнец, она начала понимать, что чувствует себя иначе даже в самых банальных разговорах с людьми. А вскоре, когда появился кузнец и их встреча продолжалась пусть и недолго (хотя в тот день время будто остановилось нарочно, растягивая момент), Фелиция вдруг осознала, что не чувствует отвращения к этому человеку. Страх и злость должны подпитываться хотя бы минимальной энергией. Но у неё не было ни энергии, ни сил. И внутри она не ощущала ни отвращения, ни хотя бы пренебрежения к нему. Скорее наоборот: в ней начало зарождаться странное чувство то, что сегодня назвали бы различными психическими синдромами, но в те века можно было бы принять за лёгкую влюблённость. Сразу стоит пояснить: это не любовь и даже не влюблённость. Это нездоровая форма привязанности к человеку, который проявляет хотя бы каплю внимания. И это очень тяжело лечится. Потому что сама форма этой «влюблённости» основана не на чистых чувствах, а на их искажённом подобии. А в случае Фелиции, помимо психологических манипуляций судьбы, она привязана к этому человеку ещё и физическим насилием. *** Пора познакомить вас с нашим безжалостным героем. Родился он и вырос в маленьком поселении недалеко от Иерусалима. Детство протекало довольно уныло. Отец был кузнецом, строгий мужчина и без чувства меры. Деньги в дом приносил, семью обеспечивал, и сделал себе какое-никакое имя, его узнавали не только близ поселения, но и в других соседних городах. Дом, в котором они жили, не отличался какой-то особой роскошью или красотой, но было видно по наполнению в доме, что семья не нуждается в деньгах. К отцу мы ещё вернёмся, но надо бы сказать пару слов о матери. Это была прелестная женщина, с красивыми чертами лица, бледно-голубыми глазами, темными, слегка вьющимися волосами, и стройным станом. Но ей не повезло родиться в богатой семье, и только из-за своей внешней красоты она вышла замуж. На деле же, была плохо образована, и не умела толком писать без ошибок. Начало их семейной жизни было как у всех: у женщины, надежда на хороший и долгий брак, у мужчины, в первое время уступчивость по отношению к жене. Но быстро события переменились. Первым ребёнком была дочь, та скончалась в возрасте пяти лет от болезни. Незадолго после её рождения, спустя пару лет, появился наш герой. Мужчина был очень обрадован появлению сына, и какое-то время в семье поддерживалась добрая атмосфера. Но поскольку жена, после двух детей уже потеряла свой лоск, применять физическое насилие к ней стало легче, потому что жалость к красоте ушла. Сначала это были слишком сильные сжимания кистей рук, потом перешли на лёгкие пощёчины, когда ему что-то не нравилось. А потом перешли на конкретные, систематические побои. Дети росли, прекрасно видели и начали осознавать, что именно происходит. И вместо того чтобы жалеть свою родную мать, у героя выстроилась цепочка, как именно нужно относиться к женщине. Так как отец, и есть показатель, по которому сын формирует нормы отношения к женщине. И очень редко бывает такое, что эти отношения в будущем меняются. *** На момент первой встречи героя с Фелицией ему было уже тридцать два года. Хотя внешне он походил на очень взрослого мужчину, слишком зрелого для своего возраста. Внешность была неприятная, но при этом аккуратная. Ухоженные волосы, чётко подстриженная редкая борода, кожа чистая, хотя взгляд холодный и расчётливый. Черные глаза смотрели прямо, пристально, будто пытались просчитать каждого, кто попадался на пути. Одевался он просто, без лишних слоев, но всё было чисто, аккуратно, по размеру и положению; ощущалось, что человек следит за собой, не для других, а для себя, как и большинство психопатов. Лёгкая ухоженность соседствовала с жёсткостью в чертах, и создавалось впечатление, что перед тобой одновременно и взрослый мужчина, и зверь, привыкший к порядку и контролю. Он был не рядовым кузнецом, а уже имел собственное дело и нескольких помощников. Но даже с этим статусом он всё равно выполнял работу своими руками. Об этом говорили его забитые, грубые руки, хотя уже в меньшей мере, чем когда-то, когда он только начинал. На коже остались едва заметные трещины, на пальцах шрамы и мозоли, следы старых ожогов. Каждая отметина рассказывала о прошлом труде, силе и боли, которые он привык терпеть и причинять другим. Он не стал таким внезапно, к этому его привела сама жизнь, медленно и последовательно. Годы одиночества сделали своё: он всегда оставался на краю человеческих отношений, рядом, но не внутри. Сначала это казалось привычкой, почти удобством, но со временем стало чем‑то наподобие добровольного изгнания. Он был человеком, которого никто не ждал и который никому не принадлежал. Формально он мог бы создать семью: внешность, положение, возраст позволяли. Но он никогда не выбирал этого пути. Не потому, что не хотел, а потому что никого не подпустил достаточно близко. Даже в молодости он не умел доверять: любовь казалась роскошью, опасностью, слабостью, а слабости он презирал. Так и жил: без жены, без детей, без тех, кто бы якорил его в реальности и удерживал от собственных внутренних демонов. Он жил почти как одержимый, одни бы назвали это фанатизмом, другие манией. В тишине пустых комнат, в тени собственных мыслей он превращался в человека, который видит только одно направление, одно решение, один путь. И чем дальше он шёл, тем меньше оставалось в нём от человека и тем больше холодного, расчётливого наблюдателя, который давно утратил потребность быть понятым. Сначала это было почти случайно. Он встречал женщин в тавернах, на рынках, кто попадался на пути, без особых ожиданий, просто как объект для контроля. Поначалу ему хватало обычного: послушная, тихая, уступчивая, он испытывал власть, а вместе с ней странное, холодное удовлетворение. Но этого стало мало. Его возбуждала не просто сила, а сопротивление, которое он мог ломать. Постепенно он понял, что обычные интрижки и платные встречи с проститутками больше не дают того эффекта. Это пришло через наблюдение, через опыт с разными женщинами, через попытки и ошибки. Он экспериментировал, пробовал давить, испытывал, наблюдал реакцию. И однажды понял: это его собственный способ управлять жизнью и смертью другого, его способ существовать в мире, где никто не держит его под контролем. *** В первый раз, когда он пришел к Фелиции, он ожидал обычного сопротивления: дрожь, страх, попытки убежать, слова протеста. Но с ней всё получилось иначе. Она не только не дрожала, не показывала настоящего ужаса, она была почти равнодушна. К концу их встречи она умудрилась даже поддразнивать его, своим безразличием. Это его задело. После этого он начал искать её. Он приходил, проверял, пытался снова почувствовать ту власть с другими, но мысленно вспоминал ее. Найти оказалось непросто: её забрали в госпиталь, и на какое-то время все попытки, наткнулись на пустоту. Когда встреча всё-таки состоялась снова, он пришёл с привычной жестокостью, с привычной методикой, но его расчёты всё ещё давали сбой. Она просила его убить, он не отказался и не согласился. Информация о том, что с ней делать, будто была «на мусор», как если бы она постоянно обнуляла его привычные схемы, делала его растерянным и слегка раздражённым, а вместе с тем, неотвратимо любопытным. Он думал, что видел уже многое. Но когда Фелиция после всего, что он с ней сделал, просто села рядом, накрылась тем, что было под рукой, и начала пить вино прямо с горла, положив голову ему на плечо… он буквально выпал из своих привычных рамок. Он привык к страху, к боли, к крикам, к сопротивлению. Он привык, что люди дрожат, когда он рядом, что им страшно, что они испытывают панику. Но этого здесь не было. Ни страха, ни ужаса, ни слёз, только её равнодушие и странная, почти детская наивность, смешанная с усталостью. Он смотрел на неё, и на мгновение всё его внутреннее «оружие» отключилось. Он не ожидал физической близости. Он не был сторонником этого, никогда не был, и уж точно не с кем-то вроде неё. Она совсем не та, кого он привык ломать, в ней нет типичной реакции жертвы. На вид она уже выглядела старше своих пятнадцати лет, хотя он и не знал ее возраста. Но это только обманывало: опыт жизни делал её взрослой, а личный мир, все ещё незрелым, неокрепшим, как у ребёнка, который видел слишком многое. Когда она, глядя на пустоту комнаты, тихо сказала, что он всё равно вернётся, он впервые понял: она права. Он не знал, каким образом вернётся, не знал, с какой целью, но ощущение неизбежности заставило его сжать кулаки. Никаких слов, никакого признания, только холодная, болезненная правда, которую он почувствовал: она ждёт, и он вернётся. *** Утро выдалось тяжёлым. Настолько тяжёлым, что сама тишина в комнате давила сильнее синяков. Фелиция с самого рассвета осталась предоставлена самой себе, она пыталась хоть как-то привести себя в порядок, спрятать следы ночи, убавить яркость багровых отметин на коже. Руками, дрожью, водой, всем, что могло хоть немного помочь. Но когда в дверь постучал лекарь и вошёл внутрь, Фелиция сразу поняла: прятать было бессмысленно. Он окинул её быстрым, слишком опытным взглядом, и стало ясно, что от него не утаилось ничего. Ни переломлённая грудная клетка, ни следы пальцев на шее, ни тусклый блеск в глазах, который выдаёт не боль, а пережитое. Лекарь вошёл резко, даже не поздоровался. Только дверь за ним хлопнула, и он уже стоял у постели, глядя на неё так, будто в голове у него что-то треснуло. — Фелиция… — голос сорвался. — Что это вообще такое? Ты можешь объяснить, как за одну ночь довести себя до такого состояния? Она молча отвела взгляд. Лекарь шагнул ближе, подцепил пальцами край бинта, увидел тёмный след под ним, и полностью потерял выдержку. — Это невозможно, ты понимаешь? Невозможно! — он говорил тихо, но каждое слово резало. — Эти синяки на шее… они же только начали сходить. Ты хоть понимаешь, сколько времени я потратил, чтобы привести тебя в порядок? — Понимаю, — едва выдохнула она. — Тогда кто? — он резко сел рядом. — Кто пришёл? Кто трогал тебя? Кто посмел вообще зайти? Фелиция промолчала. Лекарь не выдержал: — Если он тебе угрожает, скажи. Я не ребёнок, я понимаю, что сама ты такое себе сделать не могла. Дай мне имя. — Не было никого, — тихо. — Фелиция. — Он схватил её за запястье, но не грубо, а как человек, который боится услышать ответ. — Не было, это не ответ. Я тебя знаю. Ты врёшь. Она подняла на него глаза, спокойные, измождённые, будто ей всё равно. — Я ничего не скажу. Лекарь замер, потом медленно выпрямился. Его лицо стало жёстким, как камень. — Хорошо. Раз ты так… — он кивнул сам себе. — Раз не хочешь говорить, значит будет по-другому. Она приподняла брови. — С сегодняшнего дня ты живёшь у меня. — Что? — устало, почти без эмоций. — Ты меня слышала, — он не повышал голос, но в нём звучала ярость, которую он удерживал с трудом. — Я больше не собираюсь лечить тебя по десять раз. У меня свой дом, туда никто не сунется. Там ты хоть неделю пролежишь спокойно. — Я не… — Нет. — Он махнул рукой, перекрывая. — Достаточно. Я не дам тебе снова оказаться в таком виде. Хоть завывай, всё равно пойдёшь. Фелиция на секунду прикрыла глаза, будто хотела улыбнуться, но не смогла. — Я хочу, чтобы ты дожила до следующей недели, — резко. — И чтобы мне больше не пришлось с тебя сдирать полусошедшие бинты. Она вздохнула. Он стоял перед ней злой, измученный, но, как это ни странно, единственный, кому не было всё равно. Лекарь подхватил её под плечи аккуратно, но без сантиментов: ему нужно было довезти её живой, а не произвести впечатление. Фелиция едва стояла, ноги подкашивались, каждое движение отзывалось болью. Он коротко бросил: — Не упирайся. Дойти сама не сможешь. Вышли во двор. Возле стены стояла низкая, крепкая повозка, не роскошь, но явно сделанная на заказ: толстые доски, прочные ремни, ровные колёса. Лошадь ухоженная, крупная, тёмная, таких держат только те, у кого с деньгами всё более чем в порядке. Он поднял её, как подняли бы ребёнка, усадил на мягкую подстилку внутри. Привёл ремень-зацеп, чтобы она не свалилась на ухабах. — Держись, — сказал сухо и сел рядом, взяв поводья. *** Дорога заняла какое-то время, тряска отдавалась в рёбра, но рядом с ним она чувствовала себя спокойно. Он молчал всё время. Не смотрел на неё, только вперёд. Дом лекаря стоял в стороне от основного поселения, почти спрятанный. Каменный, двухэтажный, с арочным входом. Узкие окна. Дом выглядел старше самого врача и явно пережил не одно поколение. Внутри было не так уж бедно: тяжёлые балки под потолком, толстые деревянные двери, большой очаг, затушенный, но чистый, длинный стол, заваленный свитками и травами, на стене — несколько старых инструментов, точёных, блестящих, таких, которыми обычно работает человек, не терпящий беспорядка. Он провёл её в небольшую комнату справа от лестницы. Комната была простая, но аккуратная: узкая, но хорошая кровать с чистым льном, столик, кувшин с водой, высокая свеча. — Здесь будешь. Дверь закрывается изнутри, — сказал он. — Никто не войдёт. Фелиция присела на край кровати и выдохнула. Он уже собирался выйти, когда она тихо спросила: — Вы… здесь один живёте? Он обернулся. В его взгляде не было ни стыда, ни смущения, только констатация факта: — Да, если не считать слуг. Всегда жил один. И собирался дальше. Она кивнула, всё ещё с трудом собирая мысли. — Тогда… как мне хоть обращаться к вам? — она чуть усмехнулась. — А то я столько времени вас вижу, а имени не знаю. Некоторое время он стоял молча, будто решал, говорить или нет. Затем коротко бросил: — Раймонд. Он поднял взгляд проверяя, как она это восприняла. Фелиция тихо повторила: — Раймонд… Он отвернулся. — Отдыхай. Потом поговорим. *** Ровно в тот же день, когда Фелиция переселилась к Раймонду, почти в тот же самый час, к дому лекаря подошёл Лиам. Адрес он получил от Агаты, аккуратно выписанный на небольшом листке. Совпадение было почти комичным: стоило Раймонду отвезти Фелицию и тут же поехать обратно к госпиталю, как Лиам уже поднимался по той самой дороге. Они разминулись буквально на повороте, и ни один не заметил другого. Дом Раймонда состоял из трёх частей. Главное здание, жилище самого лекаря. Каменное, крепкое, с узкими окнами и тяжёлой дверью. Сбоку к нему примыкала низкая пристройка, домик слуг. Чуть в стороне стояла конюшня с двумя стойлами. Слуг у лекаря было мало, но это была целая семья, которая служила ему уже многие годы. Отец семейства сухой, жилистый мужчина, занимался лошадьми и всем хозяйством. Жена с дочерью держали дом в порядке: убирали, готовили, следили за садом. Младший сын бегал туда-сюда, выполняя мелкие поручения, и вечно держал за ухом соломинку, как будто это придавало ему важности. Что удивляло сразу: у дома не было ворот. Никаких засовов, никаких высоких створок, просто открытая дорожка к самой двери. Будто хозяин и правда не ждал врагов. Или, наоборот, был уверен, что никто не рискнёт сюда прийти без причины. Лиам остановился, оглядел дом. Поднял руку и постучал. Глухой стук разнёсся по дереву. *** Лёгкий стук в дверь раздался именно в тот момент, когда Фелиция, устав от попыток привести себя в порядок, решила немного прилечь. Она остановилась, прислушалась, но дом молчал. Ни шагов, ни голоса. И только тогда она вспомнила, что все слуги ещё с раннего утра ушли по делам: кто в город за припасами, кто в сад, кто в деревню к родственникам. В доме, кроме неё, действительно никого не было. Фелиция тихо выругалась, не от злости, а от бессилия. Снова стук. Уже настойчивее. Ей пришлось подняться. Каждое движение отзывалось ноющей болью, синяки тянули кожу, рёбра неприятно покалывали, а в голове то и дело вспыхивали огоньки слабости. Она переоделась в свободное домашнее платье, то самое, которое лекарь оставил ей «для удобства». Ткань не стесняла движений и легко снималась, но почти не скрывала следов побоев, особенно на руках и ключицах. Опираясь ладонью о стену, она медленно брела к двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. Стук повторился третий раз, и она, скрипнув зубами, ускорилась насколько могла. Добравшись до двери, она сделала вдох, собираясь с силами, приподняла щеколду, и распахнула. На пороге стоял Лиам. Он замер, словно наткнулся на что-то неожиданное. Его взгляд мгновенно скользнул по её лицу, затем по шее, и, наконец, по тем тёмным пятнам, которые ткань платья не смогла скрыть. Выражение его лица из обычного сосредоточенного стало жёстче, тревожнее, будто он увидел то, к чему точно не был готов. Фелиция отступила в сторону, пропуская Лиама внутрь. Он вошёл нерешительно, словно боялся дышать громче, чтобы не причинить ей ещё больше боли. Дверь за ним захлопнулась сама, и в тишине это прозвучало слишком резко. Лиам медленно повернулся к ней. — Фелиция… ты… что… что с тобой? — голос сорвался, как будто слова приходилось выдавливать. Она отвела взгляд. — Ничего… — начала она автоматически, но тут же поняла, как это звучит. — То есть… неважно. Уже прошло. Он сделал шаг ближе, осторожно, как будто подходил к напуганному ребёнку. — Прошло? — Лиам тихо выдохнул, и в этом выдохе было больше боли, чем в любом крике. — Фелиция… я же вижу. Это… это не падение, не простуда. Это… — он замолчал, не решая договорить. Фелиция скрестила руки, но жест вышел неловким: ткань платья смялась, обнажив свежий синяк на запястье. Лиам вздрогнул так, будто его ударили. — Кто это сделал? — спросил он очень тихо. Без давления. Но с такой отчаянной мягкостью, что от неё было сложнее уклониться, чем от любого приказа. — Лиам… — она прикрыла глаза, собираясь с дыханием. — Не спрашивай. Я правда… не могу. Он опустил голову, на мгновение потерял голос, а затем заговорил иначе. — Хорошо. Если не хочешь говорить, я не буду давить. Но, Фелиция… — он посмотрел ей прямо в глаза, — ты же понимаешь, что это не нормально? Она попыталась улыбнуться слабой, привычной защитной улыбкой. — Ты же меня знаешь… Я как-нибудь… справлюсь. Он протянул руку, остановив её в нескольких сантиметрах от её плеча. — Справишься? — повторил он шёпотом. — Ты едва дошла до двери. Ты… ты никогда так не выглядела. Она отвернулась, проглатывая ком в горле. Тяжёлая пауза зависла между ними. И вдруг Лиам тихо, почти неслышно добавил: — Я помню… в церкви. Тогда были только синяки на шее. Лёгкие. Ты сказала, что упала с лестницы. Я поверил. Дурак. Думал… случайность. Он поднял взгляд, и в его глазах было то странное сочетание, жалость, тревога и какая-то тихая, отчаянная злость на мир. — Фелиция… скажи мне хотя бы одно. — Что? — она не обернулась. — Ты сейчас в безопасности? Хоть немного? Она глубоко вдохнула, ещё секунду молчала… а потом кивнула. — Сейчас да. — Тогда… хорошо, — сказал он негромко, — но я всё равно останусь ненадолго. Ладно? Фелиция устало улыбнулась уголком губ. — Делай, как хочешь. Я… не против. Лиам опустил плечи не от поражения, а от того, что наконец перестал сдерживать напряжение. — Спасибо, — сказал он удивительно искренне, будто это она сделала одолжение ему. Фелиция, придерживаясь за косяк, жестом пригласила его пройти на кухню. Лиам сразу заметил, как она вздрагивает при каждом шаге, и несколько раз пытался подхватить её под локоть, она лишь тихо мотнула головой «не надо». Он сел за стол по её настоянию. Она осталась стоять у шкафа, наливая чай. Каждое движение давалось слишком трудно: рука дрожала, плечо тянуло, платье слегка отходило, открывая багровые пятна. Лиам смотрел на это так, будто каждый её вдох причинял боль ему. — Позволь я… — начал он, вставая. — Нет, — мягко перебила она. — Я уже налила… просто подожди чуть-чуть. Она поставила перед ним кружку и только потом опустилась на стул напротив, медленно, как старая женщина, будто тело было из стекла. Лиам не выдержал первым. — Как ты здесь оказалась? — спросил он тихо. — Я… никто ведь не знал, где ты. Я не знал, где ты живёшь, не знал, куда идти… Он нервно потер ладони. — И вдруг мне говорят, что лекарь ухаживает за какой-то девушкой. Я подумал о тебе, но… я не верил. До последнего. Фелиция опустила взгляд на свою чашку. — Сегодня… только сегодня он меня сюда привёз. — Она чуть пожала плечами, и от этого жеста на лице проскользнула тень боли. — Я… просто проснулась утром, и всё уже было хуже, чем вчера. Он сказал, что не оставит меня в госпитале. Что… так безопаснее. — Безопаснее? — повторил Лиам почти шёпотом. — Значит… всё-таки кто-то… — Лиам, — она подняла на него глаза, спокойные, но уставшие. — Не сейчас. Я правда… не могу об этом. Он кивнул. Медленно. Очень бережно. — Хорошо. Не буду спрашивать дальше. Пауза, на короткий вдох. — Но ты хотя бы скажи… тебя сюда силой привезли? Или… ты сама согласилась? Она чуть-чуть улыбнулась уголком губ. — Согласилась. Он хороший человек. Потом добавила: — Строгий, правда… но… заботится. Даже слишком. — Я… рад. Правда. Если он помогает тебе, я уже ему благодарен. Он замолчал на секунду, потом тихо добавил: — И… я не думал, что найду тебя здесь. Он улыбнулся неловко, как мальчишка. — Я ведь шёл просто к лекарю. Узнать… ну… как ты. Мне казалось… если кто и заметит, что тебе плохо, то он. Она подняла на него глаза, и в этих глазах мелькнуло что-то тёплое. — Значит… ты правда пришёл из-за меня. — Конечно, — выдохнул он, будто это самое очевидное в мире. — А из-за кого же ещё? Фелиция не ответила, только отвела взгляд, сделав вид, что сосредоточена на ложке. Но её уши заметно покраснели. *** Фелиция, стиснув зубы, поставила чашку на стол. Её трясло от слабости, дорога от кухни до дивана заняла вечность, и если бы не Лиам, подхвативший её под руку, она бы снова осела на пол. Она почти рухнула на диван, осторожно откинулась на спинку и прикрыла глаза. Лиам нерешительно замер рядом, словно не знал, куда себя деть, и вдруг, будто инстинктивно, опустился на пол у её ног. Он облокотился руками ей на колени, склонив голову, как будто пытался быть ближе, но не слишком близко, не вторгаясь. Фелиция открыла глаза и нахмурилась. — Зачем ты… на пол сел? — голос у неё был слабым, но тон раздражённо-удивлённым. — Поднимись. Он поднял взгляд, виноватый, почти смущённо-растерянный. — Мне… так было удобнее. Я не хотел давить на тебя. — Лиам, — она выдохнула, — встань. Он послушался. Поднялся осторожно, как будто боялся растрясти ей боль одним своим движением, и сел рядом, не вплотную, но так близко, что между ними оставалось всего несколько пальцев. Она медленно повернула голову к нему, скривившись от боли. — Ты сидишь так, будто я тебя судить собралась… — пробормотала она. Он чуть улыбнулся. — Я просто… не хочу причинить тебе ещё боль. Она хрипло усмехнулась. — Уже поздно. Потом, сделав вдох, осторожно, мучительно осторожно подалась к нему. Каждый сантиметр отдавался рвущей болью: зажившие и не зажившие отбои тянуло, жгло, ломало. Воздух вышел из неё сквозь зубы, и это было не шипение ярости, а тихий, сдавленный выдох. Но она всё равно дотянулась до него, положила ладонь на его плечо, а затем медленно, дрожащим движением прижалась к нему боком. Лиам от неожиданности замер. — Фелиция… тебе больно… — Всегда больно, — сказала она тихо. — Но рядом с тобой… терпимо. Он, краснея до кончиков ушей, медленно обвёл рукой её талию, не прижимая, не смея, просто поддерживая, чтобы она не падала. Фелиция снова вздрогнула да, боль резанула, но она даже не попыталась отодвинуться. Она была слишком сбитой, слишком одинокой, слишком разбитой. Лиам был единственным человеком, от которого не тянуло холодом или угрозой. Она тянулась к нему так, как раненые тянутся к свету, без умысла, без маски, без стыда. Он сидел, чуть наклонив голову, смущённый, в ужасе от её ран и одновременно наполненный тихой нежностью, которую ему было неловко показывать. Но он не отстранился. И она, несмотря на боль, несмотря на дрожь, не отпустила *** Когда закатное солнце, медленно начало показываться через окна, Лиам вздохнул. Он давно понял, что пора уходить, но ему не хотелось вставать, будто это движение нарушит хрупкое равновесие, в котором они сидели. Он осторожно отстранился от Фелиции, буквально на сантиметр, чтобы посмотреть ей в лицо. — Мне нужно идти… — тихо сказал он. Так, как будто боялся, что его слова снова причинят ей боль. Фелиция чуть приоткрыла глаза. — Уже? — Лекарь может вернуться, — мягко пояснил Лиам. — Я не хочу мешать ему работать. А ты… тебе нужно отдыхать. Она хмыкнула, едва заметно, из-за боли. — Отдыхать… да, конечно. Отдыхать от того, как всё болит. Он сжал губы, сердце болезненно дрогнуло. — Фелиция… — он сглотнул, затем продолжил почти шёпотом. — Я приду ещё. Если… если ты позволишь. — Позволю, — ответила она сразу, без сомнений. И даже удивилась собственной искренности. Потом добавила тише: — Ты единственный, кто… пришел навестить меня не по делу. Он улыбнулся. — Я никогда не прихожу к тебе «по делу». Ты же знаешь. Она чуть опустила голову. — Да. Знаю. Он аккуратно поднялся, так, чтобы диван не дёрнулся и не отдал ей очередным ударом боли. И, уже стоя, наклонился к ней немного, будто сомневался, можно ли. — Лиам, — сказала она тихо. — Не исчезай теперь. Он резко выдохнул, будто её просьба зацепила его глубже, чем он ожидал. — Я обещаю. Я не исчезну. Он сделал шаг к двери, но остановился, обернувшись. — Фелиция… если тебе что-то понадобится… позови любого из соседей, я недалеко. Или… — он чуть покраснел, — просто жди. Я буду приходить сам. Она усмехнулась уголком губ. — Ты слишком добрый, Лиам. — Может быть, — тихо ответил он. — Но ты, слишком одинока. Фелиция закрыла глаза на миг, стиснув зубы от внезапного рывка боли в боку. — Иди. Пока Раймонд не вернулся и не решил, что ты мешаешь ему. Он кивнул, вновь улыбнулся ей своей мягкой, честной улыбкой, и вышел. Дверь закрылась тихо, будто боясь потревожить её лишним звуком. А Фелиция, оставшись одна, всё ещё чувствовала тепло его руки на своей талии, и впервые за много месяцев эта больная, сбитая, исковеркованная жизнь показалась ей чуть менее чёрной.