Мгновение потерянной души

Лиам не находил себе места. С того момента, как Фелиция перестала его посещать, по каким именно обстоятельствам, он так и не смог выяснить, он с каждым днём всё больше терял надежду на их встречу. Просто в один день, когда они договорились встретиться, как обычно, в церкви, Фелиция не явилась. Когда это происходит всего раз, можно счесть за случайность или непредвиденные обстоятельства, которые могли с ней случиться. Но несколько месяцев подряд, это уже никак не могло быть обычной случайностью. Священник, видя, что Фелиция то ли пропала, то ли скрывалась в неизвестных направлениях, взял обучение Лиама полностью в свои руки. И хотя знаний он имел куда больше, чем Фелиция, усвояемость материала у Лиама с ним, была значительно ниже. Во-первых, потому что у священнослужителя попросту не было большого количества времени, которое он мог бы уделить мальчику. Из этого следовало, что практически всё обучение становилось самостоятельным. Учитель давал ему различные задания, направленные на улучшение произношения и грамматики, и лишь периодически проверял выполненное. Как мы уже упоминали, Лиам не имел ни малейшего представления о том, где живёт его подруга. Хотя он и пытался спрашивать у работников церкви, и у людей, которые, по его мнению, могли быть знакомы с Фелицией, никаких успехов это не принесло. Тогда он вспомнил, что у неё была одна-единственная подруга, с которой Фелиция познакомила Лиама в один из дней, когда они встретились на рынке. Он не помнил точного расположения дома Агаты, но, прибегнув к расспросам на рынке о «швее по имени Агата», ему всё же удалось отыскать её жилище. *** Агата открыла дверь не сразу, сначала спросила, кто там, и только услышав его голос, отодвинула засов. Она узнала Лиама не сразу, всмотрелась пару секунд, будто собирая в памяти лицо, с которым давно не сталкивалась, но всё же узнала. — Лиам?.. — тихо спросила она. — Проходи. Он вошёл в небольшую комнату, где пахло отварами, сухими травами и чуть-чуть пряжей. Агата поставила перед ним кружку отвара и сама села напротив, подогнув ноги. — Ты выглядишь встревоженным, — сказала она. — Что случилось? Зачем ты пришёл? Лиам опустил руки на колени, переплетя пальцы, жест, которого он сам за собой никогда не замечал, но в последнее время делал всё чаще. — Я… — голос дрогнул. — Я пришёл узнать о Фелиции. Ты ведь её подруга. Я уже несколько месяцев её не видел. Она просто перестала приходить. Ни записки, ни слова… Я пытался расспрашивать людей в церкви, но никто не знает. Я чуть с ума не сошёл за это время. Агата слегка отвела взгляд. Было ясно, что имя Фелиции задело её, но ещё яснее было, что она подбирает слова. Осторожно, очень осторожно. — Лиам… — начала она мягко. — Ты ведь понимаешь… мы с ней не так часто виделись. Она не из тех людей, кто делится сразу всеми подробностями своей жизни. Иногда бывало, пропадёт на месяц, потом возвращается будто ни в чём не бывало… — Но сейчас это не «как обычно», — перебил он, не выдержав. — Я чувствую, что что-то случилось. Ты хоть что-то слышала? Агата помолчала. На мгновение её лицо стало закрытым, будто она взвешивает, говорить или нет. Затем она медленно, очень аккуратно произнесла: — Знаешь… ко мне иногда приходят девушки… ну, из разных домов. Сошлют что-то подлатать, подшить, или просто поболтать. Эти… разговоры… — она чуть нахмурилась. — Слухи там ходят разные. И люди любят преувеличивать. Ты же понимаешь? Лиам выпрямился, словно от этих слов у него внутри всё оборвалось. — Что за слухи? Агата отвела взгляд, словно ей самой было неприятно даже приближаться к этой теме. — Я не хочу тебе говорить то, в чём сама не уверена… — тихо произнесла она. — Но говорили… будто у Фелиции были какие-то… неприятности. И… что её видел лекарь. Но я… — она подняла на него глаза. — Я не была там, Лиам. Я не знаю точно. И не хочу разносить чужие беды по городу. Он побелел. Пальцы на коленях сжались так сильно, что побелели костяшки. — Лекарь?.. — прошептал он. — Она… ранена? Агата не ответила сразу. Лишь чуть накрыла его руку своей осторожно, как будто боялась причинить боль одним прикосновением. — Я не знаю, — повторила она. — Правда. Если бы я видела её сама, я бы сказала. Но это всё, только разговоры других людей. Я не хотела верить им. И не хочу сейчас. Повисла долгая тишина. — Но если хочешь… — наконец сказала она, — я могу сказать тебе, где живёт лекарь. Если он действительно помогал ей, он хотя бы знает, жива она или… — она осеклась, не закончив фразу. Лиам кивнул резко, будто иначе он просто не смог бы. И Агата, вздохнув, наконец произнесла адрес. *** Месяцы потекли странной, вязкой полосой, как будто время само не хотело двигаться вперёд. Фелиция уже перестала различать недели, но знала одно: Хильда приходила раз в семь-восемь дней, всегда одинаково строго осматривая её, словно оценивая товар, который никак не возвращается в форму. Врач тоже ходил, сначала часто, потом реже, потом уже просто с видом человека, у которого кончились идеи. Он разводил руками, менял примочки, шептал свои «ещё потерпите», но надломленное ребро так и не хотело срастаться. Каждый вдох давался Фелиции будто глоток кипятка, резкий, обжигающий, заставляющий морщиться и хвататься за бок. Особенно по утрам, когда тело затекало и чувствовало каждый треснувший уголок. Иногда, она останавливалась посреди комнаты только потому, что грудная клетка начинала ныть так сильно, что темнело в глазах. Иногда, она лежала ночью, слушая собственное тяжёлое дыхание, ей казалось, что она больше никогда не станет прежней. Что это новое тело, какое-то медленное, поломанное, слабое, и есть её настоящее. И самое страшное было не в боли. Самое страшное было в том, что клиенты ждали. Хильда напоминала об этом каждый визит мягко, обтекаемо, но так, что Фелиции становилось холодно. Сколько бы времени ни прошло, мир, казалось, совершенно не торопился вернуть ей право просто… быть живой. *** Комнатка, куда её переселили, была настолько мала, что казалась не комнатой, а плохо обструганным ящиком. Стены давили. Воздух был спертый, будто он тоже болел вместе с ней. К вечеру обычно всё стихало: лекарь уходил, больничные ученики тушили огни, коридоры пустели, и Фелиция оставалась наедине с тяжёлым, неровным дыханием, которое не давало спать. В тот вечер она почти задремала, тяжёлая, мучительная полудрема, когда тело вроде бы хочет провалиться, но боль в ребре всё время тянет назад, к поверхности. Скрип. Еле слышный, но чужой. Дверь. Фелиция сначала подумала, что это лекарь забыл что-то. Потом, что очередной больной заблудился. Она наощупь потянулась к свечке, чиркнула кремнем, и дрожащий огонёк высветил фигуру у порога. Высветил его. Она не сразу узнала: он стоял, опустив голову, тень падала на половину лица. А когда поднял взгляд, свет скользнул по знакомой скуле, по тёмному, будто выжженному на памяти профилю, по рукам, слишком широким для любого другого ремесленника. Кузнец. Удар её памяти был почти физическим: воздух вырвался из груди, и ребро тут же откликнулось тупой, лужёной болью. Она не смогла даже выругаться. Только смотрела. — Ты, значит, жива, — сказал он, тихо. Голос глухой, тяжёлый, будто хрипящий от угля. Фелиция почувствовала, как по затылку прокатился холод. Но страха настоящего, не было. Было чувство, что тело уже прошло самое худшее; что на фоне петли, побоев, невозможности вдохнуть без огненной боли этот человек просто есть, тень, отголосок прежнего ужаса. — Что тебе нужно? — выдавила она, сев чуть выше, уперевшись ладонью в постель. Он шагнул внутрь. Закрыл дверь. Доска глухо стукнула, как крышка сундука. — Хотел… посмотреть, — протянул он. — Как ты там. Ходят слухи, что тебя… сильно задело. Его взгляд скользнул по её груди туда, где под бинтами ещё темнела тень разбитого ребра. Она отвернулась. — Уходи. Он будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Подошёл ближе, так, что свеча затрепетала от его тяжёлой поступи. — Ты раньше была крепче, — сказал он, присаживаясь на край её койки так, что матрас ощутимо просел. — Как ты решилась на петлю? Его рука, широкая, загрубевшая, медленно потянулась. Фелиция напряглась; отступить она не могла, но и закрываться не стала. — Не трогай, — тихо. Он усмехнулся краем губ. — Боишься? — Я устала, — сказала она ровно. — Больше, чем боюсь. Он наклонился чуть ближе, и в этот момент его пальцы легли ей на грудь, именно туда, где трогать нельзя. На то ребро, которое всё это время не срасталось. Боль взорвалась мгновенно, пронзительная, как горячий прут. Она почти задохнулась, сама не заметив, как вдохнула слишком резко. — Здесь? — спросил он, будто изучающе. Пальцы чуть сильнее надавили. Она не закричала. Даже не вздрогнула, только выдох сорвался рвано, опухшим, сухим. — Помнишь? — его голос стал мягким, как будто он спрашивал что-то интимное. — Я помню, — прошипела она. Он наблюдал за ней с каким-то странным вниманием, будто вовсе не для того пришёл, чтобы запугивать, а чтобы убедиться, что власть, которой он однажды напугал её до петли, всё ещё работает. Но её глаза были пустыми. Она смотрела на него так, будто он, просто ещё один обрывок ночного ужаса. Эта пустота, кажется, его и задела. Он убрал руку, не резко, но с коротким раздражением в жесте, будто ожидал другого. Тишина в комнате стала вязкой. Свеча шипнула, будто от холода. После её холодной, пустой фразы он задержался, стоял, словно что-то обдумывая, потом снова медленно опустился на край её койки ближе, чем прежде. Тень от его плеча падала на её бинтованную грудь. Свеча трепетала, будто пытаясь спрятать свет. Его глаза прошлись по ней медленно, лениво, изучающе… как тогда. Он протянул руку, теперь уже не резко, и почти непринуждённо провёл пальцами по её шее, по ключице, по бинтам, чувствуя тепло и слабость под пальцами. Она не дрогнула. — Так ты… — она чуть приподняла голову и посмотрела прямо в глаза, — ты же был противником прикосновений. Тебе же противно, разве нет? Он замер едва заметно. Зрачки сузились. — Дерзишь… значит, жива, — пробормотал он, словно не ожидал от неё такого. — Я просто… разочарована. Я думала, ты меня презираешь слишком сильно, чтобы снова подходить так близко. Она усмехнулась почти ласково, с опухшими губами, как будто это была старая шутка. Он наклонился ближе, почти вплотную. Он снова провёл пальцами по краю её бинтов, не нежно, но медленнее, чем ожидалось. Она затаила дыхание, хотя знала, что он делает это нарочно. — И всё-таки ты жива, — повторил он. — Ходят слухи, что ты уже ни к чему не годна. Что лекарь сдался. А ты… смотри-ка… дышишь. — Это как раз… — она поморщилась, — самое больное. Дышать. Он будто улыбнулся уголком губ, жестокой, нехорошей усмешкой. — Было и больнее. — Да, — она посмотрела в потолок, — было. Он молчал пару секунд, но молчание было тяжелее слов. Он опять наклонился, ближе, почти навис над ней. Он чуть стрельнул взглядом в сторону свечи. Потом поднялся. — Ладно. Я уйду. Голос стал грубее, резче. — Жалко время тратить. На ту, что уже на полпути в землю. И он действительно шагнул к двери. Фелиция закрыла глаза на одну секунду вдох, ребро вскипело болью, и сказала: — Стой. Он застыл. Повернулся медленно, будто ожидая издёвку. А она смотрела на него совершенно серьёзно. — Вернись, — сказала она. — Мне нужно… поговорить. Он подошёл снова, хмуро, непонимающе, сел. Она с трудом поднялась, почти упала, он машинально придержал её за плечо, и эта поддержка была такая неожиданная, что она сама едва не расхохоталась от абсурда. *** Он недовольно буркнул: — Что тебе нужно? Она посмотрела прямо на него, спокойно, страшно спокойно. — Мне нужно, чтобы ты… убил меня. Он не отшатнулся. Но брови дернулись, и это, вероятно, был первый раз, когда его что-то по-настоящему выбило из колеи. — Что? — тихо. — Убей меня. Ты умеешь. Ты любил ломать меня. Так сделай это окончательно. — Ты… — Нет, послушай, — перебила она. — Ты думаешь, это внезапно? Она усмехнулась медленно, устало. — Я пыталась повеситься. После тебя. Тебе, кстати, спасибо, ты так хорошо подготовил почву. Он нахмурился, но ничего не сказал. — Меня сняли, конечно. — Вижу, — тихо бросил он. — Позавчера я выпила лишнего стариковского отвара, который лекарь держит «для последних слов». Она пожала плечами, резкая боль пронзила бок, но она не остановилась. — Отравилась, да, но… жива. Мне даже стало смешно в какой-то момент. Представляешь? Я не могу умереть даже когда сама хочу. Он смотрел на неё пристально, неподвижно, как зверь, который внезапно столкнулся с чем-то, что не укладывается в его мир. — И теперь я думаю, — сказала она спокойно, — что, наверное, единственный человек, который может меня убить быстро и без этих жалких попыток, это ты. Ты же любишь, когда всё… окончательно. Когда без пути назад. Он долго молчал так долго, что тишина стала почти физической. Наконец он сказал, хрипло, низко: — Ты ошиблась дверью. Я ломаю. Не завершаю. Она чуть улыбнулась. — Ломаешь, так сломай до конца. Он наклонился ближе. — Не проси меня об этом. — А кого мне просить? — прошептала она. — Лекаря? Бога? Себя? Она покачала головой. — Ты единственный, кто уже убивал меня понемногу. Осталось только дожать. Он медленно, почти осторожно взял её за подбородок, поднял её лицо. Никто из них не отводил взгляда. Она вдруг коротко, почти резко отстранилась, будто меняя внутренний ритм. — Хорошо. Давай так: я предлагаю тебе сделку. Он приподнял бровь медленно, недоверчиво. — Какую сделку, мне может предложить, полумертвая продажная девка? Она не моргнула. — Ту, которая тебя заинтересует. — Пауза. — Ты придёшь завтра. Когда лекаря не будет. Один. Он нахмурился сильнее, но слушал. — Придёшь… со всем, что у тебя есть. С инструментами. С тем самым железным крюком, с ремнями, с… — она перечислила ещё пару названий, старых, грязных, но вполне реальных приспособлений, о которых знали разве что мастера пыток и кузнецы. Он даже на секунду моргнул, не от страха, а от неожиданного впечатления. — Ты что, — хрипло спросил он, — откуда ты об этом знаешь? — Потому что я должна знать, чем меня будут убивать, — спокойно ответила она. — И потому что… я много слышала. Девушки рассказывают, кто что любит. Он сжал челюсти так, что скулы выступили. — Продолжай. — Ты придёшь завтра. И сделаешь всё, что хочешь. Абсолютно всё. Я не буду сопротивляться. Я… не хочу сопротивляться. Хочу дойти до точки, когда тело перестанет быть телом. Он выдохнул резко, будто от удара. — И ты думаешь, я соглашусь? На эту дурость? Она наклонила голову набок. — А ты разве не для этого пришёл? Она смотрела прямо. — Не из-за жалости. Не из-за интереса. Ты пришёл, потому что тянет. Потому что внутри у тебя что-то зудит, когда ты меня видишь. Его пальцы дрогнули. Он сжал кулак, будто хотел ударить, но удержался. Он медленно втянул воздух, как человек, которому стало душно. — Ты хочешь, чтобы я подготовил тебя к собственной смерти? — Да. Она не моргнула. — Ты мне нужен в этом. Потому что ты умеешь доводить людей до грани. А я, уже не могу жить, но почему-то никак не могу умереть. Он смотрел на неё как на бездну. Тишина легла тяжёлым свинцом. Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь сбросить наваждение. Потом наклонился ближе, вглядываясь в её глаза так, будто проверял, шутит ли она, бредит ли, живёт ли ещё внутри хоть что-то. — Ты… — его голос почти срывается. — Ты сейчас пытаешься диктовать мне условия? Она еле заметно улыбается краем губ, тонко, как человек, которому уже нечего терять. — Я просто предлагаю план, который упростит задачу для нас обоих. Он не выдерживает. Резкий, звонкий удар по лицу. Голова Фелиции резко отбрасывается в сторону. На губе расцветает кровь. Она моргает… и улыбается. Так улыбаются люди, которые уже мысленно ушли туда, где боль, просто фон, не имеющий значения. Его это ломает сильнее, чем её слова. — Ты… — он не может закончить. Она сама заканчивает за него: — Я больше не могу приносить тебе удовольствие. Но ты все равно придешь, потому что впервые мы поменялись местами. Это попадает прямо в цель. Он резко отступает. Как будто ударил сам себя.Разворачивается и выходит, хлопнув дверью, не оглядываясь. А за его спиной Фелиция тихо, почти нежно выдыхает: — Завтра… будет легче. *** Этот день она ждала, как будто у неё был личный праздник. День своей смерти. Лекарю Фелиция даже намека не дала. Говорила спокойно, принимала отвары, терпела замеры пульса, слушала рекомендации, кивала. И всё, с той самой тихой, ледяной уверенностью человека, который уже знает: вечером его не будет в живых. Ни дрожи, ни истерики. Сама себе казалась ненормальной. Но что уж скрывать, после всего, что он проделал, после тех ночей, когда она выживала только по инерции… что-то внутри неё действительно сломалось. В очередной раз. Сломалось, и повернулось к боли лицом, как к единственному знакомому чувству. Она даже представляла заранее, какие инструменты он принесёт. Каким жестом достанет. Как посмотрит сверху вниз, когда увидит её. Этот вечер она ждала как предвкушение. Как мазохист, который впервые понял, что удар может быть не концом, а началом чего-то нового. *** К ночи комната утонула в тишине. Он не шёл. Фелиция сначала просто нервно ёрзала. Потом смотрела в стену. Потом начала медленно злиться, а потом и истончённая злость растворилась в тупом отчаянии. — Ну конечно… — прошептала она в пустоту. — Конечно он не придёт. Он мог. Она знала его достаточно, чтобы понимать его мелкие мерзкие привычки: если он чувствует, что теряет контроль, он может сделать наоборот. Из вредности. Из принципа. Из желания наказать за то, что она перестала его бояться. Она смотрит на лежащий рядом нож, украла его у лекаря, пока тот наклонялся за бинтами. Примитивный резак. Грубый, туповатый. — Сама так сама… — тихо сказала она, смыкая пальцы на рукояти. Она уже подняла нож. Дышала тяжело, от боли в рёбрах, от злости, от того, что всё опять приходится делать самой. И тут…щёлкнула дверь. Очень тихо. Словно кто-то не хотел выдавать своё присутствие. Словно сам не до конца понимал, зачем пришёл. Она медленно, очень медленно повернула голову. И увидела его: стоящего в дверях, тёмного, молчаливого, с каким-то смешанным выражением, раздражение, злость, собственная неопределённость. Он так и стоял на пороге, не делая ни шага. Она не опускает нож. Смотрит прямо на него выжженным, пустым взглядом. Он входит. Медленно закрывает за собой дверь. Без инструментов в руках. Без мешка. Только он сам. Он подошёл к ней почти тихо, но в каждом шаге была угроза. Лицо его было по-прежнему сурово и неподвижно, глаза как стеклянные осколки, скользящие по ней, оценивающие, измеряющие. — Ну что, — сказал он, голос тихий, почти нежный, но холодный. — Ты ждала меня? Фелиция вскинула глаза. Она почти улыбнулась, несмотря на страх и напряжение, что сковывал тело. — Ты поздно, — выдохнула она. — Думаю, я уже привыкла ждать. Он взял её руку, слишком спокойно, слишком точно рассчитав силу. В его пальцах не было ни спешки, ни ярости, как в прошлый раз; наоборот, в этом движении была почти… внимательность. Это и было самым мерзким. — Этим ты хотела вскрыться? — спросил он, скользнув взглядом по тупому лезвию старого ножа. — Ты бы только руку оцарапала. Даже умереть как следует, у тебя бы не получилось. Она не ответила. Только сжала пальцы, когда он вытащил из внутреннего кармана другой нож. Узкий. Вычищенный до металлического блеска. Идеально заточенный. Слишком идеально. Слишком… преднамеренно. И когда он раскрыл лезвие, угол света прошёл по металлу, он медленно начал водить по коже, слегка надавливая, оставляя тонкие полосы красок, и внутри неё будто переменилось. Не приятно, не сладко, а грязно, неправильно. Он понял её реакцию слишком быстро. Едва дыхание у неё сорвалось на тот дрожащий, нелепый вдох, он будто взорвался изнутри. Не яростью. Хуже. Оскорблением. Будто её тело плюнуло ему в лицо. Рука его сорвалась к её горлу, пальцы сомкнулись так резко, что она почувствовала, как кожа под ними мгновенно нагрелась. Он рывком поднял её и швырнул с кровати на пол, не отпуская. Удар вышел глухой, по рёбрам, и воздух из неё вышел разом. — Не смей, — прошипел он. Он наклонился так близко, что она видела, как дёргается мышца у него на скуле. Она закашлялась, его хватка давила, но не убивала. Он контролировал. Всегда контролировал. И именно сейчас он этот контроль терял. Он толкнул её плечом к стене, прижимая, как больную собаку, которую надо удержать, чтобы не укусила. И начал действовать, не системно, не точно, как раньше, а зло, резко, с какой‑то потерянной отчаянностью, будто хотел выломать из неё реакцию, которую сам же спровоцировал. Он провёл ножом по её ребрам, не мягко, как секунду назад, а рывками, словно выцарапывал её неправильную мысль прямо из кожи. Лезвие оставляло рваные красные дорожки, неглубокие, но заметные. Он схватил её за лицо, большим пальцем вдавив в щёку так, что она услышала хруст в собственных зубах. Дыхание у неё опять сорвалось, не горячо, не сладко, а бешено, как у зверя, загнанного в угол собственным телом. Он ударил её затылком о стену коротко, не ломая, но выключая лишние реакции. — Смотри на меня. Она подняла взгляд. С трудом. Зрачки у него были широкие, как у человека, который сам не понимает, что из него вылезло. Он провёл ножом по её плечу медленно, но с давлением, будто вычерчивал линию, которую хотел бы прорезать глубже. Но не резал. И это бесило его ещё сильнее. Он хотел крови, но не хотел давать ей то, что вызвало у неё тот сбившийся вдох. Он надавил ей ножом под ключицу, не прокалывая, но достаточно, чтобы боль стала жёсткой, тупой, ползущей внутрь. Он тряхнул её, снова ударив спиной о пол, будто встряхивал неисправную вещь. — Ты… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, — ты смеешь получать удовольствие? Она не ответила словами. Только взгляд и лёгкий вздох, что-то между болью и предвкушением, что словно вызвало в нём желание ещё сильнее навязать контроль, пробить границы, которые она сама уже стерла. Он снова сжал её руки, прижал к стене, проверяя, где кожа рвётся быстрее, где мышца сжимается от боли, а где только пульс учащается от ужаса и странного внутреннего возбуждения. Он встал над ней, резко сжав руки на её горле. Её лицо стало красным от удушья, но глаза сверкали не страхом, а каким-то диким интересом. Она подалась ближе, её руки невольно скользнули к его груди, словно проверяя, как он реагирует. Он почувствовал это и на мгновение ослабил хватку, словно сам удивляясь происходящему. И тут она резко спросила: — Вызываю ли я у тебя что‑то… кроме желания меня мучить? Он резко отпустил её горло, отступил на шаг, не понимая, как можно так спрашивать, в такой момент. Внезапно, пощечина, резкая, как удар хлыста. Она улыбнулась и снова подняла глаза к нему. Снова пощёчина. Снова улыбка. В этот момент он откинулся назад, держа руки в воздухе, как будто пытался осознать происходящее. Она кашляла, хватала горлом воздух, но всё равно смотрела на него, как на человека, которого разоблачили: — Мы же… почти… договорились. Ты же ради этого пришёл, нет? Почему ты не убиваешь меня? Его взгляд стал хищным. Он шагнул ближе. — Я ничего тебе не обещал. — Тогда почему не мучаешь? — прошипела она, с кривой ухмылкой, из-под которой текла кровь из порванной губы. — Боишься? Или… жалко? Он вздернул бровь. Улыбнулся. — Жалеть тебя? — он тихо рассмеялся. Он снова шагнул к ней. И именно тогда она сделала ход, которого он не ожидал. Фелиция медленно, едва держась на ногах, потянулась рукой к полу туда, где он час назад швырнул нож, острый, рабочий, в котором застряла щепка. Он увидел движение, но поздно понял, что именно она делает. Она подняла нож, дрожащий, тяжёлый. Поднесла к собственному горлу. Лезвие дрожало, упираясь в кожу. Она не моргала. — Раз ты не можешь… я сама, — прошептала она. — Это единственное, что у меня осталось. Нож едва вдавился в кожу. Не глубоко, но достаточно, чтобы выступила тонкая алая линия. Он сорвался мгновенно. Он рванулся к ней так резко, что даже дыхание не догнало движение. Его рука захватила её запястье. Пальцы впились так, что хрустнули кости, она вскрикнула, нож отлетел в сторону. Он толкнул её к стене. Лезвие царапнуло ей руку, глубокая, но не смертельная полоска. Кровь хлынула. — Ты думаешь, это от тебя зависит? — прошипел он, сжимая её так, что суставы жаловались на каждое движение. — Конечно, — она усмехнулась, хотя губы дрожали. — Моя жизнь, и только моя. Не твоя. Хочешь ломать? Ломай. Но закончить я могу и сама. Он навис над ней, как тень. Дыхание тяжёлое. Глаза мрачные. Но внутри них что-то изменилось. Медленно. Как трещина по стеклу. Он ударил ладонью по стене рядом с её лицом. Пыль осыпалась. — Ты не умрешь без моего разрешения.— Его голос был низким, как гул под землёй. Она подняла глаза. Смешок, хриплый. — Вот оно что, — сказала она. — Видимо и впрямь жалко. И он замер. Потому что понял: она не боялась его. Она боялась только вернуться назад, туда, откуда начала. *** Он сидел у стены, тяжело дыша, будто всё ещё не отошёл от того, что только что сделал. На его руках была её же кровь, свежая, тёплая, липкая. Фелиция лежала на полу, прижимая кулаки к рёбрам, чтобы не кричать.Тело болело так, что даже воздух резал изнутри. Каждый вдох, как удар. Фелиция попыталась дотянуться до столика, где стояли пузырьки, тряпки, бинты всё, что ей дал лекарь, на случай необходимости. Пальцы дрожали, тело не слушалось. Она сорвалась обратно на пол. Она подняла глаза медленно, как будто веки были из камня. Смотрела на него не умоляюще, а устало, почти равнодушно. — Подай… — выдохнула она. Не просьба, раздражённая констатация. — Я не дотянусь. Он не сразу понял, что она обращается к нему. Потом резко повернул голову, будто его ударили. Несколько секунд просто смотрел на неё, как на вещь, которую почему‑то ещё не добил. Но встал. Машинально. Движения были жёсткие, почти угрожающие, будто сейчас подойдёт и доделает начатое. Он подошёл к столику, взял первые попавшиеся склянки. Протянул ей, без мягкости, без внимания, просто кинул ближе к ней. Фелиция фыркнула, больно, хрипло. Но подняла пузырёк. Ночная рубашка висела на ней лоскутами, разодранная, пропитанная кровью. Когда она попыталась её приподнять, ткань прилипла к ране, и она резко втянула воздух. Она сорвала её. Сняла, холодно, без единого движения стыда. На неё уже смотрели голой под криками, ударами, верёвками. Это не могло смутить. Учитывая род её деятельности. Он посмотрел на неё. Не с желанием, не с жалостью, с тем пустым, нечеловеческим вниманием хищника, который сам не понимает, почему не убил добычу. Фелиция обрабатывала раны, морщась, шипя, иногда замирая, чтобы не потерять сознание. На некоторых местах, старые отметины, те самые, что он оставил в первый раз. Они так и не зажили. Он видел это. И замер. Фелиция снова попыталась перевязать бок, рука сорвалась, бинт упал. — Ну? — прохрипела она. — Сидишь. Нравится смотреть? Его дыхание стало резче. Он сам не понимал:почему не ушёл, почему не убил, почему она сверлит его взглядом так, будто знает его лучше, чем он себя. *** Она закончила перевязку, как могла. Криво, неровно, кое‑где бинты тут же пропитывались кровью. Мазь жгла кожу, но она терпела. Ей хотелось умереть, но тело требовало хоть минимального ухода. Животный инстинкт выживания бился в ней, даже когда она сама его ненавидела. Она стянула с кровати тонкое, почти прозрачное одеяло, накинула на плечи, больше от холода, чем от стыда. Он всё ещё сидел у стены. Смотрел на неё, будто на головоломку, которую он ненавидит, но продолжает пытаться решить. Фелиция тихо фыркнула, нагнулась, порылась под кроватью. Тело ныло, каждое движение отдавалось в висках. Наконец она вытянула бутылку вина. Пыльная, тёмная, спрятанная так, будто сама боялась к ней прикасаться. Один из презентов от влюбленного больного, который уже правда давно покинул больницу, но оставил напоминание. Он приподнял бровь, уже без ярости, но со странной осязаемой жёсткостью, что была хуже крика. — Ты ещё и прячешь выпивку? — выдохнул он низко. Голос хрипел, как будто он тоже вымотан, но скрывал это. Фелиция откупорила бутылку зубами. Сделала большой глоток. Вино обожгло горло, приятно. Живое, человеческое чувство среди боли. — А тебе какое дело? — хрипло усмехнулась она. — Ты же не собираешься оставаться трезвым наблюдателем моего мучительного конца? Он смотрел долго, тяжело. Почти раздражённо, но не так, как на жертву. Так смотрят на человека, который ведёт себя непредсказуемо, и это бесит. — Ты пьёшь, — процедил он, — после того как просила меня тебя добить? Фелиция сделала ещё глоток. Кровь на губах смешалась с вином. — А что? — она пожала плечом, тут же скривилась от боли. — Последний вечер… может быть. Почему бы и нет. Он резко повернул голову к ней, будто её слова ударили чем-то острым. — Последний? — холодно повторил он. — С чего ты взяла, что я позволю тебе выбрать, когда умереть? Фелиция усмехнулась, тихо, безрадостно. Снова сделала глоток, выдохнула и, будто в это было что‑то естественное, медленно придвинулась к нему вплотную. Так близко, что он услышал, как у неё в груди что‑то хрустит на вдохе, незакрытая трещина от его же ударов. Он замер. Фелиция не посмотрела на него. Она просто устроилась рядом, как будто присела рядом с кем‑то знакомым после долгой дороги. Словно они были старые знакомые, а не мучитель и жертва. Плечо её дрожало, но она всё равно положила голову ему на плечо, будто ей так было удобно. Как будто он не ломал ей рёбра. Как будто он минуту назад не давил ей на горло так, что кожа под пальцами всё ещё горела. Он даже не понял, как выдохнул: — И как это понимать? Она будто не услышала. Просто ещё раз приложилась к бутылке. Он смотрел на неё сбоку, не двигаясь. Не мог двинуться, будто кто-то заковал его в собственную же растерянность. Он, который десятки раз видел страх и слёзы. Он, который точно знал, как выглядит боль. Но вот это… Вот это выбивало его из всего привычного мира. Это уже было за гранью. Она снова сделала глоток и негромко сказала, чуть хрипя: — Ты странный. Не дал мне умереть… но сидишь здесь, как будто сам умер. Он даже не нашёлся что ответить. Она наклонилась ещё ближе, так что одеяло чуть сползло с её плеча, обнажив синяк с кровоподтёком, где он её ударил локтем. Он отвёл глаза, не от стыда, а от того, что тело под его жестокостью выглядело… чересчур живым. Чересчур спокойным. Он даже не понял, когда рука у него дёрнулась. Он не отодвинул её. Не толкнул. Не ударил. Просто сидел, выпрямленный, будто в спине застряла стрела, и смотрел в пустую стену, будто пытаясь понять, что с ним происходит. Она, со сломанной грудью, разбитой челюстью, синяками по всему телу, сидела так, будто она… в безопасности. Фелиция тихо вздохнула. Её дыхание болезненно содрогнулось, и это был единственный звук в комнате. Она вдруг решила прервать тишину, вино развязало язык: — Если ты не знаешь, что сейчас чувствуешь, то, по крайней мере, я могу это описать за тебя. В нашу первую встречу ты взял верх над ситуацией так, как это не делал никто до тебя. У меня были разные клиенты, но настолько жестоко, ни разу. И уже после тебя, тоже ни одного. Ты стал последним. Зато именно благодаря тебе у меня впервые появилась серьёзная мысль, что умереть, возможно, было бы самым разумным выходом. Я уверена, что после того раза ты наведался к Хильде. Но меня тогда уже увезли в госпиталь, и ты просто не смог меня найти. Хотя сам же говорил, что собираешься «повторить». И что с тобой случилось дальше? Жажда. Жажда охоты, предвкушение встречи, твоё собственное нетерпение. Ты пришёл проверить, жива ли я… или, может, с какими-то своими извращёнными убеждениями. Но нашёл вовсе не ту, кого собирался увидеть. Я прошу тебя убить меня, ты не соглашаешься, но и не отрицаешь, что вернёшься. И ты возвращаешься. Начинаешь восстанавливать свои желания, как ты привык. Избил. Получил удовольствие. Ушёл. Почти. Но ты забыл один-единственный факт. Такие, как ты, получают удовольствие не от самого увечья. Вам важны не синяки, не кровь, не сломанные пальцы. Вам нужна эмоция. Нужен страх. Нужна дрожь в теле жертвы. Именно это тебя возбуждает, не сами удары. А в этот раз со мной такое не прошло. Я была слишком вымотана, слишком пустая. Даже если бы я попыталась сыграть, сцена бы не вышла. У меня не осталось сил дать тебе то, за чем ты пришёл. Ни страха, ни ужаса, ни этой дрожи, которую ты так любишь. Ты ударил, но я уже не была твоей жертвой. И ты это почувствовал. Вот почему ты сейчас так растерян: ты столкнулся не с той, которую создавал в своей голове. — Она говорила долго. Спокойно, ровно, почти мягко, как будто не к человеку, который едва не задушил её, а к кому-то далёкому. Когда она закончила, комната снова погрузилась в тишину. Она чуть подняла голову, всё ещё лёжа на его плече: — Ну? Скажешь хоть что-то? Почему ты всё ещё здесь? Он будто дёрнулся изнутри. Рука взлетает резко, без предупреждения. Глухой удар, ладонью по её щеке. Не сильный, а такой, которым приводят в чувство. — Хватит. Хрипло, сдавленно. Она спокойно моргает, будто он встряхнул не её, а воздух. Он сжимает её подбородок, разворачивает лицо к себе. — Ты думаешь, можно вот так… сидеть… говорить всё это… и я забуду, кто из нас кто? Она чуть наклоняет голову, всё ещё на его плече, и мягко: — Ну так напомни. Он мгновенно давит пальцами сильнее, проверяет, дрогнет ли. Не дрогнула. Ни тени страха. Только усталость и еле заметная довольная улыбка, будто она знает его лучше, чем должен кто-либо. Он резко толкает её плечом, сбрасывая с себя, и почти рычит: — Перестань натягивать улыбку. Она не убирает. Он подаётся вперёд, схватывает её за горло. Резко. Как в первый раз. Большой палец на сонной артерии. Она смотрит прямо ему в глаза. Никаких попыток освободиться. Только медленный, чуть насмешливый вдох: — Ты уже пробовал. Его рука дрожит. Не от сомнений, от ярости. — Не улыбайся мне. Слышишь? Она медленно положила ладонь ему на запястье. Едва-едва. Очень мягко. Почти нежно, настолько ненормально, что он вздрогнул, как от ожога. — Я не улыбаюсь тебе, — шепнула. — Просто… устала. Это движение. Эта тишина. Её ладонь на его руке. Его сорвало. Он оттолкнул её так сильно, что она ударилась плечом о стену. Встал. Дышал резко, рвано, но не от усталости. От злости. На неё. На себя. На то, что она не боится. Он шагнул к двери, словно каждый шаг, попытка удержаться, чтобы не разнести эту комнату. Руку положил на ручку, почти сорвал её. Она тихо сказала: — Ты всё равно вернёшься. Он замер. На секунду. Опасная пауза, та, после которой люди обычно умирают. Медленно, очень медленно обернулся. Глаза тёмные, злые, как у зверя, которому сунули руку в пасть. Она смотрела на него снизу, всё ещё сидя на полу, с разбитой губой и этой непонятной спокойной полуулыбкой. — Но ты же вернёшься, — ещё тише. Он прошёл к ней двумя шагами, схватил за горло не сжимая, просто обозначив, почти у самой кожи. Его пальцы дрожали от ярости. — Если ещё раз скажешь мне это, я тебе язык вырву. Она не оттолкнула его руку. Не дрогнула. Только выдохнула так, будто ей тепло. Он резко отпустил. Отшатнулся, как от чего-то грязного. Рванул обратно к двери. И ушёл. Удар двери был такой, что в углу осыпался кусочек стены. Но она только провела пальцами по горлу, где остались его следы, и тихо, едва слышно, уже в пустую комнату: — Вернется ведь.