Мгновение потерянной души

С того злополучного дня, который Фелиция запомнила на всю жизнь, прошло уже несколько месяцев. Пасха давно миновала, но раны как будто намеренно не хотели затягиваться. Хильда, чертыхаясь и делая вид, что проявляет заботу, в итоге вызвала врача, одного из лучших в Иерусалиме. И плату он брал соотвествующую. Он долго рассматривал её руки и плечи, щурился, ощупывал края порезов, но так и не смог понять, почему у молодой девушки, сильной, здоровой на вид, раны стоят на месте, будто проклятые. «Не настолько уж они и глубокие», — буркнул он, назначая лечение, которое стоило едва ли не дороже, чем сама Фелиция приносила заведению за неделю. Хильда платить, естественно, не собиралась. Всё это легло на плечи Фелиции, чья доля, жалкие тридцать процентов, и так всегда была на грани смеха. А уж теперь, после случившегося, её заработки упали почти до нуля. Большая часть клиентов, которые когда-то шли к ней специально ради той самой «чистой, невинной кожи без единого изъяна», теперь едва переступив порог, морщились. Они приходили с заранее сложившимся образом, и этот образ не совпадал с реальностью. Кто-то отводил взгляд, кто-то прямо спрашивал, чем она болела, а один особенно мерзкий купец даже назвал её «испорченной». Для большинства она теперь была не просто больной, а уродливой. И хуже всего было то, что Фелиция видела это в их глазах ещё до того, как они открывали рот. *** После того как почти все её постоянные клиенты отвернулись, Хильда, разумеется, не собиралась содержать Фелицию за свой счёт. Но и выгонять её на улицу тоже не спешила, лишняя пара рук, даже в таком состоянии, всё ещё могла приносить деньги. Поэтому Хильда решилась на крайний шаг. Опыт с тем первым клиентом, мерзким, но щедрым, показал ей, где лежат самые лёгкие деньги. И Хильда, не моргнув, начала искать для Фелиции людей с похожими запросами, неважно настолько крайними. Её больше не волновало ни то, что у них на уме, ни какие у них наклонности. Главное, сколько они готовы заплатить. Очень быстро стали появляться мужчины, утехи которых были куда жёстче, чем у того самого первого. Фелиции было некуда бежать и не на что. Все её деньги ушли на лечение, которое всё никак не кончалось, как будто само удовольствие врача в том, чтобы продлевать её страдания. И теперь у неё не осталось даже мелочи, чтобы хотя бы попытаться сбежать. Хотя мысль об этом приходила всё чаще, особенно когда она поняла, что Хильда делает это намеренно. С того момента, как Хильда приняла своё решение, отношение в доме к Фелиции будто перевернулось. Её уже не воспринимали как девушку, а как вещь пониженной ценности, как товар, который можно использовать, потому что другим он не нужен. Прислугу уважали больше, чем её. Всё, что вынуждали делать Фелицию, не брались делать даже самые отчаянные и самые «искушённые» девушки в доме. Они сами шептали, что такого не делали никогда. Но именно поэтому Хильда держала её рядом: Фелиция была тем, кого можно сломать ещё сильнее, и выгодно продать. Хильда относилась к Фелиции так же, как некоторые хозяйки, к новой тряпке. Сначала она чистая, мягкая, приятно держать в руках, пользоваться ею, одно удовольствие. Её берегут, используют только для посуды или для самых аккуратных вещей, чтобы не дай бог не испачкалась. Но стоит один раз забыться, вытереть ею пол, стереть пыль под кроватью или убрать грязь с сапог, всё, путь назад закрыт. Никто ведь не станет после этого стирать тряпку до белоснежности, чтобы снова подносить к чистой посуде. Раз она уже испачкана, значит, ей и дальше место в грязи. Пол, порог, лестница, улица, ступень за ступенью, пока не станет совсем изношенной, серой, потерявшей форму. А потом её выбрасывают, даже не задумываясь. Вот так и Хильда рассуждала о Фелиции. Пока девушка была чистой, здоровой, невредимой, её берегли, холили, ставили выше других. Но как только на ней появились первые шрамы, синяки, следы чужой жестокости, Хильда мгновенно перешла ту самую грань. Раз Фелиция уже «испорчена», значит, можно не церемониться. Можно отправлять к клиентам, которых раньше бы и близко не подпустили. Хильда не видела смысла что-то скрывать, ждать пока все вылечиться. Зачем? Тряпка уже побывала на полу, значит, пускай дальше трёт грязь. А когда совсем износится… тогда и выбросить не жалко. *** Помимо моральных угрызений, которые теперь сопровождали Фелицию буквально на каждом шагу, к ним прибавились и физические те, что уже невозможно было ни скрыть, ни стерпеть. Единственным утешением оставалось лишь то, что таких клиентов давали по одному в день. Всего одному. Хотя раньше среднее число доходило до пяти но, как горько Фелиция поняла, это совсем не одно и то же. Пять обычных клиентов, это просто работа, мучительная, унизительная, но привычная. А один такой клиент… после него, она иной раз не могла даже подняться с пола. Лежала, захлёбываясь собственной кровью, не в силах позвать на помощь, даже если бы захотела. Отдельные вещи, которые они с ней делали, были не просто болью, они были необратимы. Что-то внутри неё ломалось так, что уже не подлежало восстановлению, ни телесно, ни душевно. Есть в жизни такие вещи, которым сначала придают неприлично мало значения. Что-то мелкое, почти незаметное: обстоятельство, привычка, деталь, кажется настолько незначительным, что, даже если оно изменится или исчезнет, человек почти не реагирует. Ни задумчивости, ни тревоги. А иногда и в сам момент утраты или увечья человек продолжает жить так, будто ничего особенного и не произошло. Но когда всё уже случилось, когда последствий не избежать, люди начинают повторять одно и то же: «Ну ведь можно было… можно было предотвратить, можно было иначе…» Но это задним числом. Такая «мудрость» приходит только тогда, когда уже поздно. Есть, правда, редкий тип людей, более смышлёные, более наблюдательные, которые пытаются остановить процесс ещё до того, как он запустится. Они заранее ограничивают себя, перестраивают жизнь, режут на корню возможные исходы, лишь бы не довести до точки, где уже не будет пути обратно. Таких мало. Фелиция, хоть и относилась скорее ко второму типу людей, тем, кто заранее пытается предотвратить беду, очень быстро поняла: в жизни почти никогда не бывает так, как ты хочешь. Она и раньше это знала, неоднократно убеждалась, но теперь это ощущалось особенно остро. Вся её жизнь будто состояла из цепочки невезений, и даже те редкие, тёплые моменты, что выпадали ей, напоминали не подарок судьбы, а подачку перед очередной порцией страданий. Если искать сравнение, то жизнь Фелиции походила на работу палача, который умеет растягивать муку. Когда людей пытают, причиняя им порезы, удары, разрывы кожи, тот, кто пытает, нередко сам же и подлечивает жертву: подшивает раны, останавливает кровь, даёт отдышаться… всё только ради того, чтобы продолжить пытку дальше. Чтобы мучения стали невыносимее. Это не благородство, не жалость и уж точно не добродетель. Это просто способ продлить агонию. И любой человек под пытками скажет: сладостнее было бы умереть сразу, чем принимать эти короткие, обманчивые передышки, после которых боль только сильнее. *** Один раз Фелиция всё-таки решилась, как она сама это называла, покончить свои часы долгих мук. После очередного клиента, который буквально выжал из неё последние силы, она поняла: хватит. Она уже достаточно настрадалась, чтобы перестать цепляться за жизнь, которая всё равно не оставляла ей ничего, кроме боли. Смелой она себя никогда не считала, но в те дни внутри неё что-то шептало тихо, настойчиво, почти ласково, что самоубийство не всегда требует мужества. Иногда это всего лишь последнее, отчаянное движение измученного зверька, которого загнали в угол. В тот вечер она решила повеситься. Она готовилась почти… празднично. Спокойно, будто выполняя привычную работу. Знала: в комнату никто не войдёт. Соседка была занята до позднего вечера, Хильда на первом этаже, и ей нет никакого дела до того, что происходит наверху. Фелиция осмотрела комнату, остановив взгляд на старом металлическом крюке у стены. Он располагался высоко, слишком высоко для одежды или посуды. Скорее всего, когда-то на нём висел факел или лампа, но сейчас он был пуст, заржавевший, забытый. Идеальное место, чтобы забыли и о ней. Весила Фелиция мало, особенно в те дни, когда болезнь ела её изнутри, а еда в желудке появлялась всё реже. Она даже не сомневалась, что крючок выдержит. В конюшне она заранее нашла старую верёвку, потрёпанную, но крепкую. Её использовали для всего подряд: для тюков сена, для ведер, для дверей. Фелиция трогала её пальцами, проверяя. Верёвка была гораздо надёжнее, чем её собственное тело. Вернувшись в комнату, она привязала один конец к крюку, затягивая узлы до боли в пальцах. Другим концом сделала петлю аккуратную, ровную, почти красивую. Странно, как всё в тот вечер казалось слишком спокойным, будто происходило не с ней. Подставив под себя небольшой табурет, она заранее знала: сопротивляться не будет. Зачем? У неё не осталось ни сил, ни причин бороться. Она не писала записок, никакого «прощайте» или «простите». Во-первых, ей действительно нечего было сказать людям, с которыми она делила этот дом. Во-вторых, она прекрасно понимала: даже если бы, оставила хоть десять писем, никто бы не увидел в них трагедии. Они бы только вздохнули, пожалели о потерянном заработке и закрыли вопрос. Петлю она накинула на шею уверенно, почти привычно. Шея у неё болела и так, от тех клиентов, что оставляли синяки, засечки, следы ладоней. Забавно даже: покончить с собой тем же способом, которым тебя каждый день почти убивают. В этом было какое-то неправильное, болезненное чувство чистоты. Она ничего не испачкает, никому не создаст лишней работы. В последний раз будет «удобной». Она думала и о других способах: сброситься с высоты, удариться так, чтобы всё кончилось моментально. Но знала, что иногда судьба любит издеваться. Можно броситься вниз и очнуться калекой, не способной ни жить, ни умереть. Это было бы хуже любого наказания. Поэтому петля казалась почти гуманной. Она продела голову в грубый, жёсткий круг верёвки, вдохнула коротко, прерывисто, и чуть наклонилась. Нога оттолкнула табурет в сторону. Тот упал на бок, громко, как будто хотел её остановить. Верёвка натянулась. Шея дёрнулась. Мир дрогнул. Петля выдержала. Она тоже. А вот смерть нет. Потому что, в следующий миг дверь комнаты буквально выломали. Дверь наконец треснула, подалась, и в комнату почти рухнул врач, бледный, который как обычно пришел вечером, на осмотр к Фелиции. За ним Хильда, раскрасневшаяся, с перекошенным лицом, и две девчонки, которые вечно липли к сплетням, как мухи к меду. Они влетели и застыли. Фелиция висела на петле, голова неровно завалена, ноги едва-едва дёргались в последнем, автоматическом порыве телa. Тишины не было, была только тяжёлая пауза, как будто комната задержала дыхание. Первой очнулась Хильда. И, разумеется, не в пользу Фелиции. — Ах ты тварь малолетняя! — взвизгнула она так, что голос сорвался. — Ты что, решила мне весь дом разорить?! Она шагнула вперёд, будто собиралась сорвать её с петли, но не ради спасения, а будто собиралась встряхнуть. Девчонки за её спиной замерли, глядя широко раскрытыми глазами. — Господи… — выдохнула младшая из них. — Она… она правда… — Заткнитесь! — рявкнула Хильда, даже не оборачиваясь. — Не истерить! Из-за неё ещё и проверку бы схлопотали! Врач наконец будто проснулся. Медленно, слишком медленно, шагнул вперёд. — Отойдите, — сказал он хрипло. — Все. Дорогу. Никто не шевелился. — Дайте дорогу! Хильда резко отступила, но не от страха, от бешенства. — Делайте что хотите, только чтоб жива была! Мне тут трупы не нужны! Тоже мне, принцесса нашлась… Пока она кричала, Фелиция продолжала дрожать на петле: маленькие, почти незаметные рывки, последние мышцы ещё сопротивлялись. Врач не церемонился: ухватил её под бёдра, приподнял, чтобы снять давление с шеи. — Господи… да тут же узел самозатягивающийся, — пробормотал он. — Кто вообще… кто её этому научил? — Она сама! — выкрикнула Хильда, словно оправдываясь перед кем-то. — САМА! Никто тут не виноват! Никто ей этого не говорил! Девчонки за её спиной сглатывали, глядя на болтающиеся босые ступни Фелиции. — Жива?.. — прошептала одна. — Пока что, — рявкнул врач, нащупывая петлю пальцами. — Боже, что за день… Фелиция не сопротивлялась, тело было вялым, взгляд мутным, наполовину ушедшим куда-то внутрь. — Снимай её! — Хильда дернулась ближе, но врач оттолкнул её локтем: — Отойдите женщина, вы дадите мне закончить, в конце концов! Он перерезал петлю, придерживая тело, чтобы оно не рухнуло. Фелиция опустилась в его руки лёгкая, как пустая одежда. Слабый, сиплый вдох сорвался с её губ. В комнате воцарилась тишина, но не мирная, а холодная, как будто стены прислушивались. Хильда наконец подала голос, сорванный, злой, дрожащий: — Вот что она наделала… вот что она сделала… Из-за какой-то… Она запнулась, сдавленно втянула воздух. — Могла предупредить хотя бы! — сорвалось глупое, бессмысленное, но очень человеческое. Врач вскинул на неё глаза, серые, страшно спокойные. — Она не думала о вас, — сказал он ровно. — Она пыталась умереть. И это прозвучало так, будто он ударил. Хильда открыла рот, но слова застряли. Девчонки отступили ближе к двери, будто испугались не Фелиции, а того, что их заставили увидеть. Врач поднял Фелицию на руки, крепко, профессионально. — Отойдите. Сейчас же. — Он прошёл мимо Хильды, не глядя. — Я отвезу ее в лазарет. Если придёт в себя, запретите ей оставаться одной. И закройте окна, черт возьми. Он вышел. Сколько-то секунд, может, пять, может, двадцать, Хильда стояла неподвижно, вся застывшая от паники и злости. Потом резко треснула ладонью по косяку, так что отлетел кусок штукатурки. — Вот же дрянь… — прошептала она. — В долги меня вгонит, а сама в петлю… Но девчонки уже разбежались, и никто этого не услышал. *** Он был из тех людей, которых видно сразу, не по одежде, а по телу. Широкие плечи, руки, покрытые трещинами, как потрескавшаяся земля. Он был кузнецом. Это было видно. Грубая кожа, прожжённые ногти, и запах угля, въевшийся в него, как грех в душу. Он не платил за ласку. Он платил за возможность ломать. Когда Хильда привела его, она толкнула Фелицию в комнату как мешок. — Её хватит надолго, — сказала она почти весело. — Она выносливая. Кузнец усмехнулся. Тихо, беззубо, как человек, который смеётся не над шуткой, а над тем, что скоро начнёт делать. Он закрыл дверь на засов. А потом, что страшнее всего, вынул из своей сумки не одежду, не деньги, а инструмент. Старый, деревянный, с двумя широкими жалами. Расширитель. Им разбирают туши животных после забоя. Фелиция побледнела. Он заметил. — Не бойся. Это на долго. И это было не угрозой. Это было обещанием. Первое, что он сделал, лишил её дыхания Он подошёл к ней, не прикасаясь. Просто стоял на расстоянии полметра. И этого хватало: его тень закрыла её полностью. Потом он схватил её за горло, не из-за сексуального интереса, нет. Он проверял. Проверял, сколько она выдержит. Как животное, которое оценивают перед тем, как вести на разделку. Он держал её так долго, что она начала терять сознание, и только в этот момент отпустил. Потому что ему нужно, чтобы она захлёбывалась воздухом, чтобы тело паниковало, дрожало и не сопротивлялось. — Вот так. Теперь ты мягче. Затем связал. Но не верёвкой. Он привязал её собственным ремнём, но так, как связывают лапы у свиньи перед забоем: руки за спиной, затем ремень пропущен через локти, стянут до хруста. Плечи сразу начали неметь, суставы вывернуло назад. — Скажи, где больно? Она молчала. Он улыбнулся: — Значит, везде. Отлично. Потом, использовал расширитель. Он вставил деревянные острия ей между рёбер не глубоко, но достаточно, чтобы раздвигать, когда он начинал крутить ручку. Боль была не яркой. Она была ползучей, как что-то, что живёт внутри тебя и разрывает грудную клетку изнутри. Каждый оборот, рёбра расходились на миллиметр, и мышцы надрывались, как мокрая ткань. Она издала звук, не крик, а хрип. Но все еще оставалась безучастной, будто это происходит не с ней. Он наклонился: — Вот это то, что я люблю. Когда человек ещё жив, но уже хочет умереть. Кузнецы знают, как ломаются материалы. Он знал, где у человека слабые места. Он упёрся пальцем ей в грудину, одним сильным нажатием, и Фелиция почувствовала, как в груди что-то “надломилось”. Не сломалось, а надломилось, как когда нажимаешь на сухую палку. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Лёгкие застряли между спазмами и болью. — Живи, — сказал он, — я не закончил. Он не кричал. Он не ругался. Он говорил тихо, как человек, который обсуждает погоду: — Вы все думаете, что ваши тела, это товар. Нет. Вы материал. И материал должен поддаваться. Он снова повернул расширитель. Фелиция захрипела. — Если материал трескается, значит, гниль внутри. Он довёл её до состояния, когда она не могла закрыть рот. Он разжал ей челюсть так сильно, что сустав выскочил. Она слышала этот звук тупой, влажный, как когда нож входит в перезревшую дыню. Она не плакала, она вообще не издавала звуков, этим и начиная его выводить из себя. Безразличие. Самое страшное для таких как он. Она не могла больше закрыть рот. Язык пересох. Слюна текла по подбородку. Он не вытер. Он втер её обратно в кожу. — Так лучше. Так честнее. Он сел рядом и сказал: — Если ты завтра будешь ходить, значит, с тобой можно работать дальше. — Если нет, тебя выбросят. И ушёл. А Фелиция лежала на полу, чувствуя, что грудная клетка не сходится обратно, что руки онемели, что рот она не сможет закрыть до утра. И поняла: Это не было худшим. Худшее, что завтра он может прийти снова. И в тот момент мысль о петле стала не слабостью, а единственным способом вернуть себе хоть что-то: право закончить всё самой. *** После того, как её принесли сюда, без чувств, лекарь долго не решался подойти. Но когда всё-таки осмотрел её, действительно осмотрел, а не поверхностно, как прежде, он понял, что на этот раз всё куда хуже. Намного. Расширитель, которым пользовался её последний клиент, оставил такие разрывы и глубокие повреждения, что собственные руки лекаря дрогнули, хотя он видел многое за свою жизнь. Эти раны были хуже всех предыдущих вместе взятых. Там, где раньше он замечал синяки, царапины и припухлости, он теперь увидел целостную, ужасающую картину: тело, истерзанное не страстью, не гневом, а откровенной, холодной жестокостью. Раньше, приходя к ним, он видел лишь отдельные участки тех, что было необходимо перевязать. Он думал… чего только не думал. Что глава дома может применять силу. Что девушка просто неудачно попадается под руку тем, кто платит. Что это обычная, пусть и грубая, жизнь женщин их ремесла. Но теперь, глядя на её тело целиком, он понял, насколько ошибался. Со слухами о доме, которые давно ходили по округе, всё сложилось наконец в одну мрачную картину. Перед ним лежала не просто девушка из борделя. Перед ним лежала жертва, и жертва исключительная: той жестокости, которую даже остальные женщины этого места не испытывали. Она попала под такое сочетание обстоятельств, под такой извращённый интерес своего клиента, что никакая другая не пожелала бы, и не выдержала бы подобного. И лекарь впервые за всё время почувствовал, что, возможно, его помощь может понадобиться не только её телу. *** Она очнулась рывком. Сначала только пустота, фоновый гул в ушах и ощущение, будто её тело принадлежит не ей. Потом боль. Боль, такая острая, всеобъемлющая, что она на секунду не вспомнила, как дышать. — Тише, тише… — послышался низкий, спокойный, но встревоженный голос рядом. Лекарь. Она попыталась повернуться, и сразу вскрикнула, потому что ребро под сердцем будто вспыхнуло огнём. — Не двигайтесь, — он мягко, но твёрдо положил ладонь ей на плечо, удерживая от резкого движения. — У вас… перелом. Точнее, надлом. И внутренние разрывы, — он замолчал на долю секунды, словно подбирая слова, которые не ранят ещё сильнее. — Вы в безопасности. Сейчас. Насколько это возможно. Она судорожно втянула воздух, пытаясь понять, где находится. Комната была незнакомой. — Лазарет… — прохрипела она. Голос сорвался. Горло сжало так, будто она неделю не пила воды. — Да. Моя комната. Вас принесли без сознания. Я… я не мог оставить вас в общем помещении, — он поправил одеяло, словно ей могло стать от этого хоть немного легче. Несколько секунд она просто лежала, пытаясь собрать мысли в кучу. Но вместо мыслей, только вспышки: руки клиента, металл, давящий изнутри, хруст рёбер, и затем темнота. Петля. Её дыхание сбилось. Лекарь заметил. — Слушайте меня, — сказал он тихо, но в голосе появилась твёрдость. — Вы выживете. Но вам нужно беречь силы. Вы потеряли много крови, и я не могу давать сильные настои, сердце не выдержит. После вашей попытки… вам необходим покой. Она сжала зубы, пытаясь не плакать, даже не от боли, а от яростного унижения. Он чуть наклонился вперёд, заговорив тише: — Он вас убьёт, если это повторится. Не сразу. Но доведёт. И у вас… — он посмотрел на её ребро, на тёмные синяки, на повязки. — …тело уже на пределе. Она попыталась приподнять голову, чисто рефлекторно, и вскрикнула: — А-а!.. Боль… чёрт… Он быстро подхватил её под спину, придержал. — Не поднимайтесь. Дышите медленно. Медленно, слышите? Её дыхание сбилось, она закашлялась, и в кашле отозвалась боль. Когда наконец она смогла снова говорить, голос был едва слышен: — Значит… я не вернусь сегодня? Лекарь посмотрел на неё так, словно она спросила что-то совершенно невозможное. — Если вы вернётесь туда в ближайшие дни, — сказал он медленно, отчётливо, — вы просто не доживёте до следующего рассвета. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время позволила себе просто… лежать. Не бороться. Не терпеть. Только дышать. И чувствовать, как страх и боль вибрируют под кожей, как слабость расползается по телу. А рядом сидел лекарь, и впервые за всё время говорил не как врач, а как человек, который увидел слишком многое. *** Узнаем немного о самом лекаре. Это был довольно взрослый мужчина, уже с заметной сединой. Если взглянуть на него на улице, можно было бы сказать, что он из уважаемой семьи и вообще составляет привычную картину человека, у которого есть дом, жена и как минимум двое или трое детей. Он выглядел именно так: спокойно, основательно, словно живёт обычной жизнью без лишних потрясений. На деле же он был холостяком, точнее вдовцом. Его жена умерла при родах, а ребёнок ушёл вместе с ней, не дожив до следующего дня. С того времени женщин он избегал: не то, чтобы намеренно, просто нужды в этом больше не чувствовал, да и желания особого не возникало. Он был, как говорится, полностью отдан своему делу, иногда даже в нездоровой степени. Если обычные лекари стремятся, хотя бы облегчить боль человека, то он подходил к этому исключительно с научной точки зрения, что для XII века было редкостью. Всю жизнь он пытался открыть что-то новое, рассмотреть болезнь глубже, дойти до сути любого ранения. Иногда он даже прибегал к экспериментам над людьми, но об этом читатель узнает чуть позже. Так как, в том веке не существовало развитой медицины, всё приходилось постигать собственными знаниями и опытом, который вырабатывался только в постоянной практике. И далеко не всегда эта практика была утешительной: большинство людей, оказавшись на его койках, не доживали до следующего этапа экспериментов или хотя бы до их завершения. Но как бы то ни было, для своего времени, он продвинулся в лекарском деле невероятно далеко, и считался одним из лучших врачей, занимая довольно крупную должность при государстве.