Мгновение потерянной души

Долго наслаждаться спокойными и хорошими клиентами в доме Хильды, Фелиции не посчастливилось. Одна из девушек шутила, что после определённого времени, когда ты находишься в доме, ты со стадии эксклюзива переходишь в категорию «как все остальные». Если объяснять обычными словами, то когда ты только прибыла, ты олицетворяешь интерес, и для Хильды, и для её клиентов. Но всему свойственно заканчиваться, и этому тоже. Так и Фелиция через пару месяцев узнала, как именно происходит этот переход на ступень «постоянных девушек». И даже если бы кто-то предупредил её заранее, ничего бы не изменилось, разве что ожидание стало бы тяжелее и страха было бы ещё больше. Это был бы самый обычный день, за исключением разве того, что за день до этого, Фелиция предупредила Хильду: в воскресенье её не будет вовсе, она уйдёт в церковь на праздник, а ночью задержится из-за службы. Хильда отреагировала на удивление спокойно, ничем не намекая и не делая заявлений, будто уже приняла какие-то решения. Фелиция настраивалась на очередного постоянного, одного из тех, кто приходит, быстро удовлетворяет свои потребности и так же быстро уходит. Но надежде не суждено было сбыться: в этот раз всё пошло иначе. Полностью описывать весь ужас происходящего нет смысла, к подобным сценам мы ещё вернёмся позже. Сейчас важнее выделить то, с чем именно столкнулась Фелиция. Для начала, ей почти никогда не попадались мужчины старше тридцати пяти. Но этот злополучный клиент оказался куда старше: на вид около пятидесяти, по голосу все шестьдесят, а манеры… манеры вообще не соответствовали никакому возрасту. Фелиция была наслышана от девочек, что встречаются такие клиенты, у которых присутствуют не просто желания, а полноценные заскоки, причём самые неприятные. И вот один из них достался ей. Но есть очень большая разница: одни фантазии связаны с моральным подчинением или психологическим давлением: это могут быть фразы или определённые обстоятельства, в которых хочет оказаться клиент и в которых он хочет видеть девушку, предоставляющую услугу. А есть другой вариант: люди, которые любят физическое насилие. И не только те, что хотят получить его сами, но и те, кто хотят направлять его на девушку. Если бы речь шла о каких-то банальных вещах, которые периодически встречаются у всех в сексуальных практиках, вроде пощёчины или удара по ягодицам (что тоже уже о многом говорит, но ещё не является тревожным признаком), это одно. Но существуют фантазии куда более развращённые, которые вообще не поддаются никакому нормальному психологическому объяснению. Этот тип людей предпочитает обычному соитию всевозможные издевательства над человеком, будь то отрезанная плоть, например палец на руке или ноге, или прижигание кожи для собственного возбуждения. Удушье для них вообще является самым обыкновенным видом «развлечения». Зачастую такие клиенты даже не стремятся к реальному половому акту с женщиной: они либо удовлетворяют себя сами, либо требуют, чтобы это сделала девушка, но при этом избегают любого лишнего телесного контакта. Если искать корень самого вопроса, зачем именно они требуют конкретного насилия и издевательства над людьми, точного ответа никто не даст. Во-первых, потому что все это происходит из их собственных побуждений, и неизвестно, чем именно они руководствуются. Во-вторых, само понятие насилия, будь то вместе с сексуальными действиями или просто бытовое, требует отдельного и углублённого изучения. Можно лишь попытаться определить корень проблемы для каждого человека отдельно, но объединить всех, кто проявляет насилие к женщинам и приходит за подобными услугами, в одну общую категорию невозможно. И чтобы понять, почему конкретный человек прибегает к таким возбуждающим его факторам, нужно знать его жизнь от и до: как к нему относились окружающие, как он сам относился к людям с детства, чем занимался и какие ситуации с ним происходили. Психика человека может быть весьма устойчива к разным событиям, которые происходят с людьми, но она также защищает определённые участки мозга, чтобы человек не сошёл с ума и не утратил полного осознания себя. Но следует помнить, что никогда, в каком бы акте насилия ни происходило, жертва не может быть виновата. Будь то женщина, которая работает в борделе и предоставляет исключительно сексуальные услуги: будь то половой акт, оральные ласки или какие-либо предпочтения самого человека, не затрагивающие сексуальные темы, или же насилие бытовое, которое издревле применялось и до сих пор встречается в разных формах. Например, рабы, которые помимо своей службы хозяину постоянно подвергались упрёкам, побоям и порке, вплоть до самого раннего возраста. Или насилие, которое проявляется на протяжении всей жизни к сожителям, чаще всего со стороны мужчин. Причём это не всегда зависит от денежного положения в семье: страдают и дети, и женщины, и в богатых семьях, и в бедных, и в нищих. Здесь нет одной определённой рамки, под которую можно подвести всех. Мы ещё успеем покопаться в психике насильника, ведь жизнь Фелиции с раннего детства, начиная от отца и мужа, и заканчивая домом Хильды, всегда крутилась вокруг подобных личностей. Возможно, в доме детства это проявлялось в менее критической форме, чем то, с чем она столкнулась в тот роковой день, но тем не менее влияние присутствовало. Перейдём к самим последствиям, добавив немного технических деталей увечий, чтобы был наглядный портрет того, как Фелиция чувствовала себя и как выглядела после визита этого клиента. *** Тело Фелиции выглядело так, будто его бросали в хаос, где каждый удар оставлял подпись. На левой скуле огромный синяк, который в тёмном свете казался почти чёрным. На шее следы его пальцев, отпечатки, будто он пытался выдавить из неё воздух вместе с голосом. Плечи украшены крупными гематомами. Один синяк был вытянутым, словно он тянул её за руку, волочил по полу. Кожа там горела даже без касания. Спина, это отдельная картина. Следы ударов не ровные, не одинаковые. Он бил хаотично, каждый раз по-новому: то ладонью, то кулаком, то чем-то твёрдым. Некоторые удары оставили длинные тёмные полосы, словно от согнутой металлической ветви. На боках маленькие, круглые ожоги, следы от горячей кочерги. Они не глубокие, но резкие, злые. Словно в эти секунды он хотел просто проверить, как быстро её кожа сдаётся перед жаром. Живот в нескольких местах синеватый, особенно ближе к рёбрам, там где он хватал её, вжимал пальцы до боли, будто пытался достать до костей. Бёдра в синяках полностью. Некоторые отпечатались в виде длинных фиолетовых пятен, другие точечно, как от сильных захватов. На коленях ссадины. Она сама не помнила, когда упала. Он толкал её так резко, что она не всегда успевала понять, где конец стены и начало пола. Запястья припухшие. Он удерживал их слишком крепко. Она даже подумала, что пару связок мог надорвать. И всё это, несмотря на то, что он почти не касался её в обычном смысле. Он удовлетворялся сам, просто используя её тело как декорацию своего извращённого ритуала. *** То, что он делал, показалось ей самым унизительным и самым… непредсказуемо жестоким. В какой-то момент он взял тонкую, длинную, деревянную шпильку, что-то вроде тех, которыми задвигают ставни, или которыми фиксируют одежду. Длинная, гладкая, заострённая. И он начал проводить этой шпилькой по её коже, слегка нажимая. Не так, чтобы поранить, а так, чтобы вызвать животный страх. Он выбирал места, где кожа тоньше: внутренняя сторона рук, под грудью, живот. Иногда он чуть сильнее нажимал, не прокалывая, но оставляя длинные красные полосы, похожие на уколы. Но один раз, один единственный, как будто для себя, он всё же вдавил шпильку в кожу рядом с ребром. Не глубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Фелиция ощутила резкий, пронзающий укол и унижение, которое было сильнее физической боли. После этого он наклонился и сказал ей почти шепотом: — Тихо. Если дрогнешь, войдёт глубже. И она стояла, как порабощённое животное, боясь третьего вдоха. Эта «игра» длилась недолго в реальных минутах, но казалась бесконечной, именно потому, что она не знала, когда он остановится и остановится ли вообще. *** Когда всё закончилось, Фелиция не сразу смогла подняться. Мир вокруг был как будто ватный, размазанный. Она слышала свои собственные вдохи, но они казались чужими. Порог боли превысили давно. Теперь она чувствовала только один тягучий страх и омерзение, к нему, к себе, к миру, который позволил этому случиться. Она не плакала. Плач бы облегчил. Она просто сидела, будто пустая оболочка, внутри которой в очередной раз, что‑то выкрутили, оторвали и унесли. И самое страшное, она знала, что это не первый и не последний раз, когда мужчина под маской клиента станет чудовищем. *** Хильда в тот вечер не появлялась рядом с Фелицией, и у читателя сразу может возникнуть вопрос: «Где же хозяйка?» На самом деле Хильда действовала строго по своему принципу. Она редко берётся за таких клиентов, разве что исключительно для Флоры, которая сама предпочитает такую экзотику. В обычные дни Хильда тщательно проверяла всех, кто приходил. Она следила за тем, чтобы каждая из девушек выглядела безупречно, а поведение было строго регламентировано. Каждый её шаг был продуман: порядок, прибыль и дисциплина, вот что ценила Хильда превыше всего. Но в этот раз всё сложилось иначе. Во‑первых, клиент пришёл с очень крупной суммой, серьёзный, влиятельный человек, на которого не решались воздействовать обычными методами. Во‑вторых, Хильда хотела показать Фелиции пределы её свободы. Она знала, что Фелиция порой относится к работе без должной строгости, пропускает детали, живёт «вне борделя», и это раздражало Хильду. Своего рода «урок» был рассчитан: через сложного, практически непредсказуемого клиента, девушка должна была понять, что её личная жизнь и желания вне работы не освобождают от ответственности. Хильда не вмешивалась, потому что это был урок, который могла преподнести только жизнь сама. Любая попытка вмешательства лишила бы Фелицию ощущения границ и власти клиента, а значит, урок потерял бы смысл. Жёстко, прагматично, без эмоций, так действовала Хильда. И именно поэтому она оставила Фелицию наедине с последствиями, доверяя, что девушка вынесет из этого опыт, пусть и болезненный. *** Ночь была тихая, и никто не зашёл к Фелиции. Все знали, что произошло, и сумма, оставленная клиентом, говорила сама за себя: это было почти недельное вознаграждение за всех девушек сразу, и это не могло остаться незамеченным для Хильды. Единственной, кто вошёл в комнату, была её соседка, девушка с голубыми глазами и светлыми волосами, всегда тихая и внимательная, особенно к новичкам. В первое время её мягкость была почти осязаемой, но годы работы закалили её: теперь она реагировала спокойнее, не показывала эмоций, и шипы, которые выросли на её душе, делали её более непоколебимой. В ту ночь она заметила Фелицию сразу. Лежа на кровати в одной ночнушке, Фелиция выглядела измученной: царапины и синяки были видны даже при слабом свете. Лекарств у Фелиции не было, она обычно пользовалась кухонными запасами, но сегодня не стала просить помощи. Чувство унижения и усталости сделало её безразличной к собственным ранам: «пусть останутся», — думала она, — «если сгнию, так будет легче». Соседка осторожно присела на корточки возле кровати. Она коснулась губами лба Фелиции, тихо произнесла несколько утешительных слов, едва слышимых, и так же тихо ушла на свою кровать. Ни громких слов, ни лишних вопросов, лишь молчаливая поддержка, как будто говорила: «Я рядом, и это пройдёт». Фелиция осталась одна с собственными мыслями и болью, но с этим тихим напоминанием о том, что рядом есть кто-то, кто понимает её без слов. *** Фелиция проснулась с ощущением, будто тело окутано свинцом. Каждое движение давалось с трудом, руки и ноги не слушались, а взгляд упал на простыни, там была кровь. На ночнушке, на коже, кое-где царапины, кое-где ожоги, которые начали гнить. Всё это выглядело ужасно, и даже запах придавал ощущение невыносимой тяжести. Соседка уже ушла, и Фелиция лежала, пытаясь собраться с силами, когда в комнату вошла Хильда. — Доброе утро, — проговорила она спокойно, почти ангельски, — я знаю, что случилось вчера. Такой клиент бывает редко, но это будет тебе уроком. Фелиция молчала, глаза с трудом фокусировались на женщине. — Я вижу, тебе тяжело, — продолжила Хильда, — поэтому я принесла лекарства, обработаем твои раны. И сегодня у тебя будет день отдыха. Половину суммы от клиента я дам сразу. Понимаешь? Чтобы ты могла оправиться. Фелиция кивнула, еле слышно: — Спасибо… Хильда кивнула в ответ и достала небольшой набор лекарств, аккуратно обработала каждую рану, объясняя, что и как делать, если начнётся гнойное воспаление. — Видишь, — сказала Хильда, когда закончила, — иногда нужно, чтобы мир напоминал тебе, что твоя работа не только о «хочу» и «могу». Это урок, Фелиция. Но не думай, что я тебя ломаю. Я лишь показываю границы. Фелиция впервые за ночь почувствовала облегчение. Она слабо улыбнулась: — Границы… поняла. — Хорошо, — сказала Хильда, — теперь иди отдохни. Сегодня ты не работаешь. Даже простое внимание, даже забота, пусть и сдержанная и строгая, казалась ей настоящим подарком. Её психика, привыкшая к насилию, боли и постоянной настороженности, будто схватилась за этот жест, как за спасительный круг. Она едва могла поверить, что кто-то может проявить внимание и заботу, по отношению к ней. И в этот момент для неё мир казался чуть более терпимым, чем был вчера. *** Несмотря на полученные увечья, Фелиция всё равно пришла помогать на Пасху правда, перед выходом она закуталась так, будто собиралась в дальний поход. Тело болело, синяки наливались тяжёлой синевой, и самое неприятное, они были в тех местах, которые невозможно скрыть обычным платьем. Пришлось подключать воображение. Перчаток у неё не было, чтобы спрятать кисти со следами пыток, поэтому она выбрала платье с самыми длинными рукавами, какие нашлись, и с высоким, закрытым горлом, чтобы скрыть отпечатки пальцев и ссадины от удушья. На голову в этот раз лёг другой платок, не тот нарядный, что раньше, а плотная ткань, повязанная так, чтобы скрывала не только волосы, но и спускалась под воротник платья, полностью закрывая шею. Лицо уже выглядело терпимо: мелкие ссадины успели затянуться. Но вот спина… спина всё ещё была в гнойных, болезненно пульсирующих ранах. Под платьем у неё были плотные перевязки, которые накануне сделала соседка, единственный человек в доме, кто проявил хоть каплю тепла. Фелиция встретила Лиама, и, когда они приступили к помощи, ей удалось немного отвлечься. Но каждая попытка поднять что-то тяжёлое отзывалась в теле огнём, каждый шаг напоминал о произошедшем. Она старалась делать всё как обычно, тщательно пряча любые признаки боли, хоть это и давалось ей с трудом. *** Фелицию отправили помогать прихожанам: кому подать свечу, кому подсказать, где поставить, кому помочь поднять что-то упавшее. Работа была нетяжёлая, но постоянное движение руками давалось мучительно. Рукава всё время норовили сползти, и она то и дело подтягивала их вниз к кистям, стараясь закрыть следы. Больше всего хотелось закатать рукава до локтя, как делали другие девушки, так работать было бы куда легче. Но для неё это было недопустимой роскошью. Она стояла у большого свечного стола и аккуратно собирала огарки те, что уже догорели до железа и потухли, когда заметила боковым зрением, что к ней кто-то подошёл. Прихожан в храме было много, толпа постоянно двигалась, поэтому она не сразу подняла взгляд. Лишь спустя мгновение что-то кольнуло в памяти, белёсая вспышка ткани, движение, которое будто уже встречалось когда-то. Человек был в длинном абсолютно белом плаще, капюшон накинут, лицо закрыто светлыми полосами ткани. Ни глаз, ни черт, только силуэт и сухая статная осанка. Но почему-то внутри у неё что-то дрогнуло. Как будто где-то, в каком-то туманном воспоминании, она уже видела похожий силуэт… и не смогла вспомнить, где. Мысль мелькнула и растворилась. Он держал зажжённую свечу. Одна рука, в плотной светлой перчатке, гладкой, будто из тонкой кожи. Вторая, перебинтована почти до локтя. Слишком плотно, как после серьёзного ранения. Он протянул здоровую руку, собираясь поставить свечу среди остальных, но пальцы заметно дрогнули, и пламя качнулось. Он попытался ещё раз, рука всё так же дрожала. Фелиция, привыкшая помогать старушкам с дрожащими пальцами, не раздумывая подошла ближе. — Вам помочь? — тихо, чтобы не потревожить молитвы вокруг. Он повернул голову в её сторону. Просто посмотрел. Молча. Взгляд было невозможно разобрать за тканью, но она отчётливо почувствовала, что он рассматривает её очень внимательно. — Простите, — она чуть смутилась и поправила рукав, — я просто подумала, что вам… сложно поставить её ровно. Он ничего не ответил. Только продолжал стоять, держа свечу, будто чуть замерший. Рука, в которой он её держал, всё ещё дрожала едва заметно, этого было достаточно, чтобы свеча никак не хотела зафиксироваться в воске. Фелиция внутренне вздохнула: ну раз он молчит, сама поможет. Она аккуратно обхватила его руку с двух сторон, почти не касаясь, направляя, легонько надавив сверху, чтобы свеча вошла в мягкий расплавленный воск. Всё движение тихое, деликатное, будто она боялась хоть чем-то задеть. И именно в этот момент рукав, как назло, снова пополз. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы синяк вылез из-под ткани, темный, слишком явный. Её пальцы дернулись, будто она хотела мгновенно спрятать это обратно, закрыть, стереть. Но было уже поздно. Он увидел. Его взгляд скользнул вниз быстрый, точный, от которого не спрячешься. И на секунду показалось, что он просто застыл. Как будто внутри у него что-то холодно щёлкнуло. Но снаружи, ничего. Только едва заметное напряжение в плечах, будто жест, который он не позволил себе доделать. Фелиция опустила его руку, свеча уже стояла ровно. Она уже хотела отступить, уйти так же бесшумно, как со всеми прихожанами, но он вдруг тихо, почти глухо, под тканью произнёс: — Благодарю. Он сказал это так, будто слово само вырвалось, слишком короткое, слишком чужое для него. Она кивнула, не поднимая глаз: — Всегда пожалуйста… Он не двинулся сразу. На секунду задержался, словно взвешивал что-то внутри, но ничего не сказал. Не спросил. Не посмотрел второй раз. Просто кивнул едва заметно, и исчез в толпе так же тихо, как и подошёл. *** Фелиция снова осталась одна среди свечей. Что-то в ней будто переклинило после того момента, как посторонний человек увидел её руку. Он ведь не мог знать, что именно произошло, не мог додумать детали, но Фелицию всё равно накрыло. Это мерзкое чувство, похожее на паранойю: когда кажется, что все вокруг что-то про тебя знают, просто молчат, делают вид, что ничего не заметили. Будто ты прозрачная, а твой позор написан на коже. Щёки вдруг стали мокрыми. Она даже не сразу поняла, слёзы. Без причины, без сигнала, просто накрыло. И она быстро, почти на автомате, отступила от свечей, прошла мимо людей, которых даже не заметила, и юркнула в ближайшую дверь. Это оказалась какая-то захламлённая каморка, тряпки, вёдра, швабры, давно никем не тронутые полки. Запах пыли и сырости. Но здесь, по крайней мере, не было чужих глаз. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пока не оказалась на холодном полу. Подтянула колени, прижала к груди. Как будто собиралась в один маленький комок, чтобы не развалиться. Платок начал душить именно сейчас, когда ей и так было тяжело дышать. Она сорвала его почти резким движением, отбросила себе на колени. Горло вспыхнуло болью, но стало немного легче. И всё. Она сидела, не двигаясь. Лицо мокрое, слёзы текут, текут, текут, будто сами собой, без рыданий, без истерики, просто как будто тело решило сломаться отдельно от неё. Никаких громких звуков, только тихие всхлипы, которые иногда прорывались сквозь сжатые губы. *** Дверь вдруг дёрнулась и тихо приоткрылась, настолько быстро, что Фелиция даже не успела вдохнуть. На пороге стоял Лиам. Его глаза сразу метнулись к ней, сидящей на полу, без платка, с красными мокрыми глазами. И она, будто обожжённая, резко попыталась схватить платок, накинуть обратно, спрятать всё, что не должно быть видно. Но пальцы дрогнули, и платок просто выскользнул, мягко упав на пол. Она вскочила слишком резко, от неожиданности, от страха, от желания хоть как-то закрыться. — Фелиция… — он произнёс её имя так, будто извинялся. — Я… я тебя искал. Он выглядел смущённо, будто боялся, что нарушил что-то личное. — Люди говорили, что видели девушку, которая зашла сюда… я просто… — он пожал плечами, тихо, робко, по-своему мягко. — Я хотел уточнить, всё ли в порядке. Он наконец посмотрел ей в лицо, и замер. Слёзы, это хрупкое выражение лица человека, который больше не может делать вид, что держится. Она быстро, неловко, почти болезненно провела руками по щекам, стирая мокрые следы, будто это можно было скрыть. — Всё хорошо, — выдавила она, не глядя. — Просто… пыльно тут. Он не поверил. Но не стал давить. Такой он был, не лезущий туда, куда нельзя, но всё понимающий. И в эту секунду свет из коридора упал на её шею. На ту самую, синюшно-жёлтую, с неровной полосой, едва скрытой тканью платья. Лиам машинально опустил взгляд, заметил. Дыхание его сбилось, как будто он резко вдохнул, хотя ничего не сказал вслух. Только глаза мгновенно изменились, не ужас, не испуг, а тихий, глубокий, почти болезненный оттенок сострадания, который бывает у людей, умеющих видеть чужую боль и не оборачивать её в жалость. Он смотрел так, будто хотел подойти ближе, но боялся сделать хуже. — Фелиция… — он произнёс мягко, так осторожно, будто её имя было стеклянным. — Кто-то… обидел тебя? Она сразу, резко, почти испуганно покачала головой. — Нет. Нет, всё нормально. Лиам чуть прикусил губу, будто сдерживая желание спорить. Но он не стал. Просто тихо сказал, почти шёпотом, как будто давал ей право сказать правду в любой момент, если она захочет: — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… хоть какая… я рядом. И я не стану спрашивать, если ты не хочешь говорить. Но я всё равно рядом. Он говорил так искренне, что у неё внутри будто что-то хрустнуло. Он был слишком правильный, слишком светлый, и от этого рядом с ним ей хотелось спрятаться ещё сильнее. Но она всё равно кивнула. Лиам поднял с пола её платок медленно, так, как поднимают не вещь, а что-то ценное, чего нельзя уронить. Протянул ей ладонью вверх, чуть согнув пальцы, чтобы она сама взяла, не перехватывая. Их пальцы коснулись. Совсем чуть-чуть, теплом кончика к кончику. И это странно, насколько сильным оказался этот минимальный контакт. У них никогда не было ничего подобного: никаких объятий, никаких случайных касаний, даже рукопожатия. Они держались рядом, но по-своему стеснённо, аккуратно, как два человека, которые слишком уважают границы друг друга, чтобы без спроса их пересекать. Фелиция взяла платок, но руки дрожали. И дрожь была не от холода. Она даже не сразу поняла, что делает: как будто кто-то другой внутри неё решился за неё. Маленький шаг, сначала едва заметный. Потом ещё один. Движение было такое осторожное, будто она и впрямь напуганный зверёк, который сам не знает, правильно ли идёт. Лиам чуть расширил глаза, не от удивления, скорее от глубокого, почти болезненного сострадания. Он не знал, что конкретно с ней случилось… но что-то случилось. И он видел в её взгляде ту самую бездну, которую можно удержать только теплом ладони, если вообще можно удержать. Но он всё равно шагнул к ней навстречу. Очень мягко. Очень медленно. Так, чтобы она успела отступить, если передумает. Он оставил ей пространство для отказа, это был чисто его жест, такой по-детски честный: ни тени желания воспользоваться её слабостью, ни тени мужского давления, только тихое «если тебе сейчас нужен человек, я здесь». И когда она не отступила, а наоборот, едва слышно втянула воздух и шагнула ближе, он осторожно протянул руки. Не обнял. Не прижал. Просто протянул, словно говоря: можешь, только если сама захочешь. И Фелиция решилась. Она шагнула прямо в его грудь быстро, почти нервно, будто боялась, что если подумает хоть секунду, то не решится. Уткнулась лбом в его плечо, платок из её пальцев снова выпал, но ей было всё равно. Её дыхание сорвалось на короткий, болезненный вдох. Слёзы хлынули заново. Она не знала, имеет ли право так прижиматься к нему, не привыкла ни к чьей доброте, ни тем более к чьей-то грудной клетке под своей щекой. И внутри мелькнуло. «Я не должна… нельзя…» Но Лиам, почувствовав её сомнение, сам сделал шаг навстречу и обнял её так, будто держал на руках раненую птицу. Его ладони коснулись её плеч, только верхней части, чтобы случайно не задеть лишнего. Обхват был мягкий, неуверенный, будто он сам боялся переступить границу, которой раньше не было. Он тихо выдохнул ей в волосы: — Всё… всё хорошо. Я здесь. Поплачь, если нужно. И это было не утешение. Это было обещание чистое, почти святое, такое, какое может дать только человек, у которого сердце не знает ни хитрости, ни корысти. Фелиция стояла, прижимаясь к нему, впервые ощущая не просто поддержку, а безопасность. И не знала, что от этого становится ещё больнее. И ещё легче одновременно.