Vivitem Operis de Vias Exodites (ДЕМО)

— Вот, кто бы ждал… Я и ждал. Тьфу.  Сколько времени утекло… До сих пор не могу поверить, что живой остался, после всего, через что мы с ним прошли… Парень перевернулся на бок, в сторону окна. Кучевые облака лениво ползли в сторону солнца – стайка ворон в небесной выси будто бы подгоняла их куда-то вдаль… И – мотылëк, на карнизе. Мало того – огромный, размером почти что с ладонь принца. Вальяжно впорхнув в окно, он, перелатая с карниза чуть позднее – почти что впечатался в перепуганное громоздким видом хитинового гостя лицо юноши, и уселся чуть рядом, на постели. — Твою мать, напугал… – пробормотал парень, – Пшëл отсюда, пшëл! Но мотылëк даже и не собирался – ни на йоту, не пошатнувшись от яростной жестикуляции юноши, словно бы он чувствовал страх принца перед ним. Как ни странно – страх действительно имел место быть, и даже не от размера, и необъяснимо странного вида насекомого: огромные, раскидистые крылья, бархатистые, ослепительно блестящие под бликами утреннего зарева, цветом – напоминавшими сырую землю, прах и снег. Что-то настораживало Байлонга – что-то необъяснимо пугающее в этой крылатой, хитиновой оказии. Он отчего-то выглядел… Разумным. Сидел на постели, выжидающе, как будто бы заглянул в гости к принцу, с некой, быть может, новостью, или разговором…

Почти что как человек – насколько такое возможно было сказать про мотылька.

— Что тебе нужно?.. – зачем-то спросил у него Байлонг. Но мотылëк – обернулся, уставившись прямо глаза принца своими, фасеточными. Потëр лапки, словно бы таким жестом указывая на некоторую цель, ради которой он здесь… Договорëнность?

— Доброго утра, юноша, – заревел оглушительный шипящий голос невесть откуда, – Я пришëл к тебе по вопросу, надо сказать, долга — который твоя мать старательно избегает.

— ВЕЛИКИЕ ДУХИ, КАКОГО… — Не нужно пугаться, юноша. В смерти нет ничего страшного, как говорят. — Байлонг, отойди от этого существа, немедленно! Вдруг – грохот двери, древесина жалобно захрустела под нечеловечески сильными ударами снаружи, в сопровождении криков знакомого голоса. Дверь – в пламени, за мгновение сгорев дотла. Влетевшая в полном обмундировании, наряде, который принц впервые в жизни видел вовсе, Марико – тут же выпалила странную фразу, непохожую даже на какую-либо речь, и, мотылëк – застыл в воздухе.

— Какая агрессия, и какая наглость – ровно то, как тебя все и запомнили, Маллахия, – процедил потусторонний оглушительный шëпот, словно бы сквозь зубы, – Время платить по счетам уже давно окончено – упустила, ты, свой шанс выйти на контакт. А мы ведь пошли на такие уступки для тебя… Какая жалость. Убить-то ты меня можешь, дорогая моя – но тем только сократишь свой срок жизни ещë больше. Мы больше не станем ждать, пока ты отдашь нам причитающееся.

— Эммаритта о’хаккан да, Шикью йо!

— Непрофессиональное, глупое поведение, Маллахия – оно и лишило тебя “еë”. Теперь, лишишься и жизни, тоже – просто работа такая, я ничего не выбираю.

Женщина начала хмуриться. Всё сильнее, пока, наконец, зарычав в гневе, не ударила мотылька об каменный пол — тот, похоже, даже не оцарапался. И, после – мотылëк вспыхнул чëрным огнëм и испарился, как будто и не было. Женщина вдруг схватилась за лицо – в приступе злости, исступлëнно причитая. — Да я ж обещала, что не буду использовать тауматургию во дворце – Сёнг-Ил меня заколупает с этим! — Кто это был вообще? — Этого тебе знать пока не нужно, – мрачно и строго отвесила женщина, — Похоже, мне надо начинать твоë обучение немедленно. Твою ж мать, опять всë впопыхах делать… — она потупила вгляд в никуда на пару секунд — в глазах словно мелькали воспоминания, — Сёнг-Ил явно был бы категорически против – но он тоже делал многое без моего ведома. Думаю, мы в расчёте, — Чародейка продемонстрировала крайне странный, пугающий оскал. — Наконец-то что-то поинтереснее маханий мечом… — Сначала — теория. Или твои же силы тебя испепелят. Мне не нужен бифштекс вместо сына. — Да что ж, ты... — Байлонг закатил глаза и хотел было прорычать от досады, — Йян’та. — Считай, что это оздоровительная процедура. А сейчас — вспомни, видел ли что-то похожее раньше. Это важно.

***

Ничем не примечательный летний день. Жизнь вокруг двигалась лениво, утомлённая солнцем. Шестнадцатилетний Байлонг бы провёл ещё день за книгами, но в его покои вломилась Юдифь, намедни приехавшая в гости — и, незадолго до, ей внезапно пришла идея — посетить те самые руины, которые остальные обходят стороной. «Браво, Юдифь. Потрясающая идея», — так ей Байлонг и донёс этот комплимент. — Ну, же, Байлонг, быстрее! Черепахи и то ноги чаще переставляют! — Да помолчи ты, чис’са. Я не каждый день… Пф-х-х, с-скалолазанием, занимаюсь… — Ты почти добрался! No dalej, stara dupka! — Odpierdol sie! — шипя, прорычал Байлонг, отчего его произношение по случайности стало идеальным. — To wszystko, mój chłopcze! — Юдифь ехидно загоготала, — Матерщину ты уже используешь, как коренной Stare-Koroniecz! Кряхтя и чертыхаясь, парень всё же забрался вверх по скале. Впечатляющих размеров руины открылись заворожëнному взору — громадина из десятков поблекших колонн, полуразвалившихся кариатид и каменных перекладин в замысловатых барельефах и панелях. Базальтовые стены выглядели зловеще и возвышенно, а уже укрывшиеся патиной украшения в потали, в россыпи тусклых аметистов и частично истрескавшихся панелей из чего-то напоминавшего малахит, но насыщенно-пурпурный — пусть давно уже не такие яркие, как когдато незапамятно давно, но однозначно непередаваемо сильно дополняли ощущение чего-то мрачного, древнего и изысканного. — Ятта-а-а… Как так вышло, что я всего этого не видел? — Да ты почти всё время во дворце сидишь с книжками, затворник сраный – всё детство уходит! Ой-й... Как же так можно? — Тоже мне, моралист нашёлся. Мы идём, со'нн ка? — Oczywiście. Дай только достану кое-что, — Серпенти сняла с пояса две обмотанные промасленными тряпками дубины, и одну — вручила Тригонкалвес, — Ну, пойдём? — Я боюсь спросить, что ещë ты с собой носишь… — Не надо тогда — обосрëшься, — Юдифь зычно усмехнулась. Замшелый камень некогда могучих резных колонн теперь покоился на пригорке. Произведения искусства — статуи, изразцы — сильно пострадали от времени. Тем не менее, вставки из драгоценного камня никто не пытался присвоить — не было никаких следов грабежа, что больно странно для местных бандитов и мародëров, каких на этих территориях в изобилии. В небольших альковах, на истлевающих от ржавчины подставках — огромные камни, испускавшие свет откуда-то изнутри... — Духи, Юдифь!.. Ты только посмотри на это! Тригонкалвес взял один — холодный, настолько, что щипал морозом кожу как кусок векового льда с ледника. Более того, казалось, что они… Вытягивали тепло? — Никто не пытался разграбить это место, что-то как-то это странно… — Юдифь явно испытывала тревогу от этого факта, хоть и не могла толком объяснить, почему. — И всё-таки, эту вещицу я возьму. Мне интересно, что это. — Может, это на меня не похоже, но… Я не хочу их трогать. Не по себе мне от них. — Э?.. Ну, что ж… Пошли дальше? Вниз по полуразрушенной лестнице — множество окон, с видом на давно обвалившиеся ходы и пара массивных дверей, самого доисторического вида. Полуразрушенные стены невольно являли интерьер позабытых и истерзанных неведомой катастрофой жилищ. В паутине — черепки от ваз, и черепа тех, кто когда-то был здесь... Где-то сверху кричали вороны — словно в предзнаменование. — Охренеть. Байлонг — ты знал, что у вас тут целый город захоронен? — В книгах пишут многое… Я много читал о «цивилизациях, что были задолго до нас». Но, воочию, конечно, никогда не видел ничего подобного. Даже как-то странно, что никогда не видел их... Или, хоть что-то, о них. — Пойдём, скорее! Господи, так интересно!.. Они зашли за покосившуюся дверь. Обычный заброшенный дом, если не считать огромной дыры в полу с остатками лестницы, погружёнными в землю. — Смотри, пещера! Хочешь узнать, что внутри? — Спрашиваешь. Аккуратно спустившись, пара столкнулась с неприятным видом — огромные паучьи сети, со странными коконами, висящими со свода. — Юдифь, эта идея мне больше не кажется хорошей… — Байлонг, ты Тригонкалвес, а не курица. Или я ошибаюсь? — Мы говорим об угрозе жизни… — Ко-ко-ко-о-о… — Серпенти уперлась руками в бока, размахивая имя, как крыльями. — Мы можем умер~ — Ко-ко-ко, кудах, КУДА-А-Х…! Кхе-кхе, твою мать… Воздух холодный. — Юдифь. — Да ты заколупал, пойдём уже, — снова, взяв ситуацию в свои руки, девушка схватила Тригонкалвес и потащила за собой в глубины провала в земле. — Ты себе здравый смысл отморозила, похо-о-а-А-А~ И вдруг — вниз, по неожиданно покатому склону. Удар. Земля оказалась довольно мягкой, на счастье — потому, двое отделались парой синяков и царапин. А после — поняли, что это не земля вовсе. Вокруг — полчища коконов, паутина окутывала каждый миллиметр поверхности. Камень — укрыт следами непонятной грязи и чего-то смердящего гнилью. По углам — чьи-то вещи, со следами множества неестественно ровных отверстий. Байлонг и Юдифь вжались в камень и заорали благим матом. Вдруг — оглушительно громкий шелест откуда-то из-за стен, двое — тут же зажали друг другу рты. — Каков шанс, что нас сожрут сегодня? — Байлонг перешëл на шëпот, чуть заметно подрагивая. — Ну… Да? — ответила Юдифь, истерически захихикав. Тишина. Звук нарастал, как и сердцебиение обоих, схвативших друг друга за плечи. Что-то зашевелилось в коконах, и — треск. Подозрительно похожий по очертаниям на человека кокон дал трещину — нечто высунулось изнутри… Огромная хитиновая педипальпа показалась изнутри, вслед за ней — ещё несколько. Треск, грохот, хлюпанье чего-то гниющего и издававшего запах скисшего варенья — что-то, вылезло из кокона. Укрытое слизью и жëлчью существо прошипело, и размашисто отряхнулось — блеск крепкого и яркого хитина теперь почти слепил. — Sino kaya?... — проскрежетал паук, – Magpakilala ka ha? Двое застыли на месте — всë ещë в ужасе, а теперь, помимо того, сконфуженные. Они ожидали, что тварь просто сожрëт их на месте — но, как оказалось, она разумна, и говорит на каком-то языке. Но это всë ещë не отменяет шанса, что друзей могут попросту переварить заживо, парой мгновений позже. — Ма-а… — рискнул заговорить Байлонг, – Исерайи’ко но миттащта окк'cа? — Kaya sa… Mga iyon, na ngayon ay nasa... ibabaw? — со странно-встревоженной манерой, протрещал арахнид, — Sino ngayon ang umunlad, sa ating kawalan ang kumuha lupa sa aking kauri? — Дай попробую. В лучшем случае — нас не сожрут нахер, — встряла девушка, неторопливо обернувшись ко арахниду, и, сама не заметив — камень, из ладони принца, будто по наитию, и попыталась заговорить, — Naligaw kami dito, — сама поразившись тому, что говорит, она подавила испуг и продолжила, под неописуемо шокированный взгляд Байлонга, – Kami namilong gustong abalahin kayo. — Sa katunayan… Dapat akong magpasalamat sa iyo, para sa kagulusa na iyon, — чуть добрее, ответил арахнид, отвесив пару незнакомых на манеру жестов, — Не каждый день сюда кто-то заходит, и не начинает тут же орать во всю мочь. Я пытаюсь их успокоить — но они просто продолжают. Приходится их убивать — и тишина, и пища. Hindi maaaring makipag talo sarili na tiyan. — Понимаю – тоже бы так сделала, — Юдифь засмеялась – отчасти искренне, отчасти от приступа ужаса, — Могу спросить — Вы, кто? — Юдифь, ëб твою мать, объясни, о чëм говорите! — тихим и злобным шëпотом, дëргая еë за подол, прошипел Байлонг Юдифь. — Цыц, я пытаюсь понять, кто он! Если, вообще, «он» … — одëрнувшись, ответила Серпенти, тут же оборачиваясь назад ко хитиновому собеседнику, — Судя по кокону, Вы только что… Родились. — Bahagyang totoo lang . Я там находился, ожидая. Пока тело восстанавливалось, что заняло… — арахнид подëргал хелицерами, будто сконфуженно, — Подскажи мне год, дитя. — По какому правилу счëта, извините? — Их теперь много? Было одно… — У нас — сто двадцать седьмой, от Предвещения. У моего друга — плюс где-то лет тысяча, две, около того, — Юдифь обернулась ко Тригонкалвес, разговаривая уже на Исёль-Утском, — Байлонг, какой год, по вашему календарю? — Год, чего? — Этот, дебил! — Не шамкай. Сейчас — три тысячи сто тридцать пятый, от начала Железной Эпохи. — Вот, у него — три тысячи сто тридцать пятый. Паук стоял как парализованный — крайне сконфуженный. Для него явно что-то очень не ладилось. — Я ожидал, что вернусь быстрее. Похоже, моя империя более не существует. — Это какая? — Ang-La-Gubat. Аллитерация, от «Ang lagi nating umiikot na lambat» — кредо, какое было у нас. Те, как я — Manghahabi, были царями, политиками. Похоже, теперь, я всего один. — А где это, вообще? — Множества островов, десятки, под одним правлением — далеко к востоку от этого государства, где мы сейчас. Посреди океана. — Вы от Инсектос? — А, этот «язык терминов». Похоже, стал общим, с тех пор... Арахнес. Мы — не Инсектос. Юдифь обернулась — от страха Байлонга уже и следа не осталось. Теперь, он сидел на месте, крайне злобно наблюдая за уже десятью минутами диалога, в котором он не понимал ни слова. девушка чертыхнулась, рассыпалась извинениями — и, предложила принцу попросту, тоже, приложиться ладонью к зачарованному булыжнику. — Я запизделась, прости. Кратко — этот мужик с островов далеко на востоке отсюда. И походу, он здесь залечивался и спал — в разы дольше, чем ожидал. — А здесь-то, он что забыл? — Тьфу, не спросила! — Так, всë, моя очередь, — тут же рявкнул Байлонг, приложив ладонь к камню. — Да не гавкай, ты, на меня, блять — я уже извинилась. По привычке отвесив вереницу формальностей, юноша вступил в диалог с остальными, едва удерживаясь от желания отвесить пинок под зад подруге. Не сделал он этого сугубо потому — что следом ему прилетит мощный удар с кулака по челюсти, ибо морхольтская знать таких жестов априори не переваривает, и всегда скора на ответ, без размена на мелочные разбирательства. Даже хрупкая бабуля-чинуша с Дужедумы способна отправить в нокаут с одного удара, ведь кулачный бой — всегда был одной из основополагающих вещей в культуре всей Старо-Коронской губернии, и в таких развлечениях с удовольствием участвовали все пола и возрасты. А Юдифь — давно уже отмечена во всех «чëрных списках» таких соревнований из возможных; веский повод, и, видимо, причину тоже — Байлонгу уже довелось однажды увидеть, будучи «в гостях» — один чинуша в государственном банке не поверил, что та была с рода августейшего и принялся поливать еë грязью, пытаясь пролезть вне очереди. Разнять двоих — получилось только у жандармов. Лицо того мужчины, после — не узнала бы даже его мать. — Я — там, где наша империя была, на архипелаге. Быть может, остались хоть звери здесь, что похожи на нас? — Погодите, Вы… — глаза юноши невольно выпучились, — Ваша империя занимала нынешний Исёль-Ута? — Я не знаю, насколько велика эта держава, которая теперь здесь. Наши границы на архипелаге тянулись от моря до горных гряд при огромной пустыне, чрез леса и болота. — Охренеть, я думаю — это на весь Исёль-Ута и Морхольт… Почему я об этом не знала? — Да я тоже не припомню... —  Мы были стëрты из истории иными. Теми, кто не желал нас на этой земле столь сильно, что они сожгли даже то время, когда мы были на свете. Байлонг и Юдифь переглянулись. Они не были уверены, форма речи ли это была, настолько звучная, или же кто-то и когда-то действительно перекроил само время, чтобы извести вид арахнидов с Анахроноса. Но кто мог это сделать? И кому было нужно настолько заморачиваться, чтобы уничтожить каждый малейший след их, на всей планете? — Кто вас стëр? — опасливо спросил Байлонг. — Это был — один. — ОДИН?! — оба единовременно гаркнули, заитригованные историей, которую даже человечество в целом знать не могло. — Ни человек, ни машина — что-то промеж. Множество крыльев, и странная речь, в каждом слове – мириады смыслов. Ни плоть, ни эфир – но подобен и тому, и другому. — Я понятия не имею, что ты вообще имеешь в виду… — В записях Влодека было что-то про таких ребят, — задумчиво промычала Юдифь, — ну, по крайней мере, похоже — особенно момент с полу-машинами и кучей крыльев. Хер знает, насколько правда — но чутьë меня в жизни не подводило… Ангелы. — Ты серьëзно?.. Кхайбэ-Ли’ен? Они же не… — Мне насрать, что там на литургиях про них обычно говорят. Для деревенских жлобов и хабалок, таких объяснений всегда достаточно, – вдруг, с неожиданной озлобленностью процедила Юдифь, – Меня учили богословию три года, и я нести херни не буду. — Ты? И религия?.. — Байлонг начал шипеть и фыркать, будто закипающий чайник. Юдифь уже мысленно выбирала, куда ему врезать, судя по загоревшемуся взгляду, — Х-хех, Юдифь, не тянешь ты на монахиню — ну, вот, никак. — В курсе. Потому что не монахиня, умник ебучий — а жрица, как и все женщины среди Серпенти. — Подожди, а почему я ни разу об этом не слышал?.. — Потому что бы ты меня с шуточками, своими, заебал. И потому, что у нас не говорят об этом. Никогда. Интимная тема, в масштабе нации. — Мэт’та омойтта, ма-а… — будущий монарх всеми силами пытался убить в себе желание случайно доказать теорию Юдифь на практике, — Но ты никогда не молилась даже. И у тебя нет ни одного амулета, регалий — ничего, что… Юдифь, прозаически топя Байлонга в иронии своего взгляда, указала на огромную, вшитую в платье брошь в виде паука. Байлонг бесшумно произнëс «а», и плотно стиснул рот ладонью, пытаясь мысленно расценить масштабы своей неописуемой невнимательности ко настолько очевидной вещи. Как известно — лучше всего можно спрятать что-то только на самом видном месте. — Я… Привык, — стыдливо пробубнил юноша, — И перестал замечать. Думал, что это личный выбор стиля. — Я до усрачки боюсь пауков, Байлонг. Прям пиздец. Очень. Байлонг молниеносно перевëл взгляд на арахнида подле них, на Юдифь, так несколько раз — очевидно задавая немой и очень острый вопрос, пока его лицо выражало всë большую фрустрированность. — Я научилась не показывать. Когда живëшь с этой хренью на каждом шагу — ты либо привыкаешь, либо вешаешься. А я — жить хочу. Жречество в Морхольте, вопреки всей очевидной, почти экзальтированной роскошности и пафоса остальных сфер его жизни — всегда было чем-то негласным и мало кто вовсе говорил об этом. Вопросы религиозного толка всегда были в светской беседе Серпенти абсолютным моветоном — будь это центральный регион, или же глубокие окраины. Религия — была, и везде одна и та же, все были верующими, но никто об этом не сказал бы напрямую, никто бы не спросил о личных убеждениях по вопросам божественного и мифологии, поскольку Морхольт — держава целиком и полностью светского норматива в поведении, где вопросы «мирские» и меркантильные — единственные, что действительно подлежат прямым, гласным обсуждениям. Все обряды и служения, до одного — проводятся закрыто и тихо, в присутствии только жриц. А нарушение неприкосновенности религиозной службы — самое крупное преступление, одно из немногих, по пальцам можно перечесть, за какие полагается гарантия смертного приговора. Потому, разговоры о религиозном для морхольчан, в особенности Старо-Коронцев — всë равно что отравление газом...

Будут корчиться, кашлять, чихать — что угодно изображая средь поводов, включая тяжëлые болезни, чтобы тактичнее избежать этой темы.

— Кто-то конкретный, верно? — Юдифь, как ни в чëм не бывало, обернулась к арахниду, оставив Байлонга в непонимании и стыде. — Да, один такой, не похож на иных в своëм роду. Мелочный и твердолобый, но прозорливый и альтруистичный. Имя — я помню по сей день. Звал себя Габриэль. И я дал клятву, что найду его. И уничтожу. Его жизнь — никогда не будет стоить миллионов — моих граждан, соотечественников, каких уже не вернуть, но это единственно верное решение. Эта грязь должна быть стëрта с земли. Теперь, молчали двое — момент эмоциональной вспышки был очевидно очень ярким. Арахнид не повышал голос, двигался всегда плавно, быстро — но некое напряжение в его теле, словно натянутый стальной канат, его выдавало. Кто бы тот Габриэль ни был — он совершил что-то в сторону забытого монарха, что-то крайне болезненное и личное…

Или, был кем-то, кто внушал Ткачу неподдельный ужас – куда больший, чем даже скопленная годами неизгладимая кровная обида.

— Ngunit — sapat na iyon. Masyadong maraming galit at kalungkutan upang… Magsalita tungkol dito. . Скажите мне, куда вы собирались, здесь? — Просто обойти пещеры, — ответил Байлонг, – увидели руины на поверхности, стало любопытно. — Вам не стоит здесь ходить, дети, на этой глубине. Гибельные опасности и много яростных зверей. Некоторые — похожи на тебя, пушистый человек. Юдифь звонко хрюкнула со смеху, уже зная, что прозвище «пушистый человек» за Байлонгом закрепится надолго. А затем, до неë дошёл смысл — одновременно с самим принцем... Они переглянулись, уже предполагая худшее. — Блять, бандиты? Или сумасшедшие, с Elkhçe...? — Юдифь попыталась сказать название чëтче — но в итоге просто обплевала укрытый паутиной пол и взбесилась. — Ang mga pula at matalinong laman — walang sala kanila , — вдруг добавил арахнид, — Элагитка, так?... — Элкхтхкха? Их же сто лет уже не видели здесь. — Мало ли. Может, здесь и ныкались, в пещерах — в их духе… «Красная, разумная плоть» — жуть. Ещë стремнее, чем их обычное название... С чего бы, они нормальные? — Они были гениальными учëными, врачами-чудотворцами и непримиримыми врагами резни и насилия, — вдруг уточнил арахнид, с заметной теплотой, — Наш народ был обязан им очень многим, если не всем. — С тех пор всë изменилось, marangal, — мрачно ответила Юдифь, — Может, тогда и были, а здесь и сейчас — они убивают, пытают и приносят в жертву всех подряд, просто потому что им это весело. Ещë и в монстров всех превращают. Они ëбнутые на голову. Паук потупил голову — с досадой, и, очевидно, крайне глубокой. Его подавленность можно было почти услышать и без слов. — Что, недавнее, что-то? — сожалеюще спросил Байлонг. — Верно, — строго, почти официозно отрезала Юдифь, и продолжила, в привычной манере, но куда мрачнее, — Две деревни — просто кровавая дрисня вместо людей, и их кишки, как бусы на груди дворянки, блять — с крыш. — 'Эрр'на га умматэмо са… — Брось, — девушка вдруг скромно улыбнулась, — Это не твоего ума дело, со всем уважением. С этим разбираться Венцеславу, Министерству Внутренних Дел и Министерству Национальной Безопасности. Не нам, сейчас. — Йян’та-о са. Двое вовсе позабыли о том, что находиться вечно они здесь не могут — беседа оказалась на удивление увлекательной, а страх и тревога почти улетучились. — Извиняюсь, но нам нужно выйти отсюда, — воскликнула Юдифь. Арахнид обернулся к двоим, со странным выражением — понять его было лишь сложней из-за малопонятной паучьей мимики. — Patawad. Hindi kita ay palabasin. Сердца Юдифь и Байлонга, единовременно, будто бы провалились куда-то в землю. Тревога обдала обжигающим льдом тела, мышцы стиснул мимолëтный, мучительный паралич. — П-погоди, что?… — Почему это, хех, в-вдруг?... Стрëкот — громкий, ритмичный. Паук затряс головой, брюшко подëргивалось в такт… Похоже, что он… Засмеялся? — Biro lang — kaya ko ito. Ngunit gayon pa man, isang bagay ang kailangan ko sa iyo. Isa o isa pa sa inyo, talaga. — Он прекрасно понимает, что может запросить от нас что угодно, иначе не вылезем — паскуда такая… — Серпенти раздражëнно сплюнула, и аккуратно прильнула к уху друга — напряжëнно зашептав, — Для почти-новорождëнного Арахнес, он даже слишком умëн. — Поэтому общаться с тупицами в разы безопаснее, — отшутился юноша, пытаясь подавить нарастающий страх, — Ano ang kailangan mo sa amin? — Pag-aalaga ng mga bata. Kailangan ko ng isang kahaliling ina. Ситуация приняла крайне тревожащий оборот в одно мгновение. Зная особенности паучьей физиологии, шанс, что их превратят в живые коконы — был недопустимо большой. — Этот процесс не будет болезненным. Этим я озабочусь. — Ага, а потом у меня из каждой щели паучки посыпятся. Пошëл ты! — Hindi kita sasaktan. Pero ganun pa hindi hahayaang umalis. May sapat pasensya ako. — У тебя так давно секса не было, czy co, stary chuj ?! — Серпенти окончательно разъярилась, — Я думала, ты нормальный! — Para sa aking mga kamag-anak, ako ay katulad ng iba. Ayokong pilitin ka — at hindi ako nasisiyahan sa paggawa nito . У меня есть лишь одна причина на это — которая меня обязывает. — И какая — принуждает к изнасилованию, блять? О, расскажи же! — с обезумевшими от злости глазами, почти зарычал Байлонг, – Мы, явно, тут же проникнемся твоими идеалами, и сами ноги раздвинем!... Паук сел наземь — и достал некую вещь из-под кокона по соседству. Нечто круглое, в изобилии — но сгнившее, с маленькими трупами недоразвитых пауков внутри. Затем, другой кокон, громкий шелест — короб, крупный, изукрашенный, но такой же истлевший. Щелчок, внутри — поразительной красоты корона. Странный электрический запах ударил в нос, аккурат от неë — и блеск камней в металле, казалось, был таким же электрическим. Арахнид пошерудил рукой внутри неë, и из тьмы вылез свиток, в сургучных, или из чего-то сходного, печатях. На бумаге, что как-то пережила миллениумы — как оказалось, множества строк на языке Ang-La-Gubat, о чëм-то, касавшегося престолонаследия, правления государством и «принятии нового царства». Все три части «причины» — в ряд пред собой, явно для наглядности. — Законы Ang-La-Gubat изменились, наверняка. Но есть вещи, которые не изменит никто. Я наследный правитель, единственный в живых. Но я не могу править, не будь доказательства продолжения правления Manghahabi — люди не пойдут за мимолëтным видением. — Почему ты думаешь, что они не справятся — ожидаешь, что ты умнее целого народа? Ты явно очень сильно переоцениваешь свою жизнь, — изо рта Байлонг почти буквально лился яд с каждым сказанным словом. — А нахуй ты кому-то нужен, спустя столько лет? — вторила Юдифь, с пожаром во взгляде, — Вполне нормально они живут — так что лезь в могилу обратно, уëбище хитиновое — справятся, не беспокойся. — Kung kailangan mo ang dahilan kung bakit — hayaan mo akong ipakita sa iyo nang eksakto, kung bakit. Арахнид взмахнул ладонями — и псевдо-руки потянулись вслед. Ослепительные синие искры вспыхнули меж хитиновых пальцев, стреляя тяжëлыми нитями света во все стороны. Несколько пасс, и пальцы растянули вспышку в облако астральных нитей, во мгновение — стирая грани реальности вокруг; Байлонг и Юдифь открыли глаза, увидев картину: дома, города, селения, народ Инсектос — всë было обглодано, укрыто толстым слоем жëлчи, слюны и кислоты; некоторые были живы, дети — стеная и корчась, в попытках кричать, позвать на помощь. Вдруг, невыносимо громкий стрëкот с высоты неба — и сверху на едва живого, рухнула громада невесть чего, под звуки дьявольского, гудящего рëва; туча пыли разошлась в стороны — огромная тварь, за несколько мгновений, безучастно разорвала ребëнка на части; переломила хребет и вырвала суставы — после, захрустели хелицеры, и останки скрылись во рту омерзительного подобия саранчи. Ещë дюжина слетелась вниз, обгладывая всë остальное, будь то камни, растения, здания, тела, оружие или транспорт; за пять минут — не осталось ничего, кроме пыли, мусора и луж крови. Арахнид щëлкнул пальцами — картина изменилась; эти же существа, пожирали заживо представителей всех остальных наций и рас Анахроноса. И планета, с каждым днëм — становилась всë более и более пустой; они сожрали всë, что было на свете — и в конце концов, друг друга…

И более, жизни не стало — лишь пустошь, укрытая пищеварительными ферментами.

— Это — Isinilang-Sa-Digmaan . Tinatawag din namin silang Dahilan . Как и гласит их имя, они были выведены ради войны. Войны, что окончит любые другие. Совершенное живое оружие. Мгновенно плодятся, и уничтожают любые препятствия и армии за секунды. Неостановимы, как волны цунами, как вулканическое извержение. Они несут смерть всему, до чего доберутся. Оружие, созданное Manghahabi, как ультиматум иным державам. «Вы уходите с наших земель навеки — и мы не уничтожаем ваши». Теперь, когда Manghahabi были убиты — Dahilan начали просыпаться. Они уже летают по земле, единично. — Я видел отчëты стражы две недели назад — Байлонга вдруг осенило, — припоминаю, теперь. Какая-то тварь сожрала заживо целый отряд патруля — всего одна, похожая на гигантского жука… — У нас тоже, — мрачно добавила Серпенти, — только, вот, целое гнездо. Разобрались быстрее, чем думали, но пришлось практически к хуям сжечь целый район «подземок». Эти твари сжирали солдат и клали большой и толстый что на пули, что на взрывчатку, что на яды… Дай угадаю — никто больше не знает, как их усыпить? Арахнид медленно кивнул, будто бы растягивая удовольствие от момента смятения двух своих жертв. — Да твою мать — у нас апокалипсис тихо жужжит за океаном, и никто даже не знает — потрясающие новости!.. — Байлонг яростно чертыхался, после — с тихой ненавистью обернулся к арахниду, цедя каждое слово сквозь зубы, — А где ты раньше был, «спаситель цивилизаций»? Где тебя носило, пока твой эксперимент — сжирал планету? Или вспомнилось только сейчас, со’ннан-ка? — А мы на кой тебе — развлечь себя решил, недотрах вылечить? Или мы — такие особенные, и честь имеем, что ты поимеешь? — Я имею право взять бразды правления над народом вновь, — паук указал на сгнившие яйца на земле, и зачарованный свиток-кодекс, — Они пойдут за мной без ропота. Но лишь если я вернусь с наследниками. Один Manghahabi — не больше, чем икона. И каждый из них — должен быть от благородного тела. Будь то рождëнный от зачатия, или чрез саторофагию, материнское тело должно быть от благородной крови ради генетической чистоты. Чистота крови — удержит род Manghahabi от вымирания. — А мы обычные чинуши, вообще-то, — равнодушно парировала Юдифь, — не подходим по твоим предпочтениям, старичок. Толку нет. — Walang kwenta ang pagsisinungaling sa akin, — зловеще ответил арахнид, будто дожидаясь момента, — Alam ko na kung sino kala. Ваша манера, речь, дух — аристократия, наследники престола. Эту силу духа нельзя перепутать. — Блять, то ли разозлиться, то ли польститься на комплимент, а, — прошипела Юдифь, — А если я просто возьму, и вылезу отсюда? Убъëшь? Паук взглянул на девушку исподлобья, настороженно, даже по-своему снисходительно. Будто бы понял что-то важное, в чëм до того ошибался.

— Попытайся| — поймëшь, что| не|сможешь. А| если |сможешь — то| твой друг не|

сможет.

Юдифь злобно усмехнулась — и отправилась к яме, позади… И — еë уже не было.

Глаза Серпенти округлись. Она, чертыхаясь, пристально оглядывала всë вокруг, и словно бы почуяла какой-то очень странный запах. Нечто, замеченное только сейчас, необъяснимое. Пахло электричеством, мокрым песком, гарью, пробкой, высушенной шерстью и яблоками. До невозможности странное сочетание, тем более что тут ничто не могло так пахнуть – и чем более эта мысль стучалась о разум — тем сильнее становился этот уже тошнотворно сильный аромат. И стены вокруг, в толстом покрывале паутины, больше не были чем-то обычным и нормальным…

Это не паутина. Стекло, пух и зеркала. Серебро и ртуть. Чистый свет и полчище калейдоскопов.

— ПУСТИ МЕНЯ ОБРАТНО, KURWA PIERDOLNA — CO DO JASNEJ CHOLERY TY ZROBIŁ, PSIA TY KUTAS?!... Они уже давно не в реальности, где были совсем недавно. Мысль — словно и не принадлежащая Юдифь лично, скорее переданная, как знак доброй воли. Они не там, где существуют смертные люди. Они — в Мираже. А перед ними — тот, кто служит Эйдолон. Она не знала, что такое Мираж и кто такой Эйдолон, но понимала, что это так. И понимала, что вне Миража они бы ничего не увидели, и арахнида тоже, как и он — их…

И она оказалась — вовне. Аккурат за стеной от инородной реальности, в совершенно другой, но полностью обычной, яме.

—  |Siya ay may isang |napaka-espesyal |na isip, talaga|. |Hindi |makikipagtulungan |sa mga katulad |niya. — Где Юдифь?!... Говори! — |Она нашла способ выйти. |Думаю, сейчас| — она возле того| места, откуда вы оба сюда| |провалились. — Лжëшь мне? — |Walang |kwenta|. Hindi ko|. Байлонгу пришлось смириться с положением, ибо ничего более не остаётся. Попытки вылезти вслед — ни к чему не привели, как бы Байлонг не пытался. В течение часа он испробовал все способы выбраться и все способы давления на Арахнида, вплоть до прямого нападения — тот равнодушно отбивал атаки. Кинжал он попросту выбил, как надоело терпеть. Тригонкалвес опал наземь, молча. Смотрел в одну точку — и ничего вокруг не шевелилось... Ничего вокруг не было. Стекло, пух, и зеркала. — Это будет больно?.. — тихо, будто уже примирившись, спросил он вдруг. — Hindi magiging ganito. — Са. Ч-что мне нужно… Делать? — Мне нужна кровь, и семя, — Арахнид подошëл ближе, почти вплотную, ладонь — на спине Тригонкалвес, на груди, — Покрыть коконы — и ввести их в утробу. — Ты же понимаешь, что у меня нет… Ма-а, матки, со-о нан’ка? — Да. — То есть, в...? — Верно. — О, Кхайбэ, блять… — Байлонг ощутил приступ головокружения и тошноты от одной мысли, — Без этого, нельзя? — Нужно тепло тела. Потому – да, нельзя. — И, вся будущая мелочь, просто… — рвотный позыв стал до боли ощутим, — Вылезет наружу?.. Да нахуя я спрашиваю? Меня сейчас стошнит… — Процесс будет быстрым. Ты ничего не увидишь, когда выводок вылупится — Я ОЧЕНЬ НАДЕЮСЬ! — истерически взревел Тригонкалвес. Он решил не тянуть время. Кинжал из ножен — по ладони. Парень чуть поморщился, и кровь тонким ручьëм потекла вниз. Паук аккуратно обхватил конечность и — губами, к ней. Байлонг понятия не имел, что у паука может вовсе быть язык. Ощущение было, благо, не омерзительным, но однозначно крайне странным. Несколько минут стрëкота хелицер, покалывания и щекотки — паук отстранился, а раны, после, как не было…

Тригонкалвес поблагодарил всех богов на свете, что не имел арахнофобии — но после, как всë закончится, явно рисковал получить.