Хип-хоп классикой не бьют.

Хан был несказанно рад оказаться дома после двухчасовой каторги в приёмном отделении. Пусть теперь подниматься по лестнице подъезда для него — задача усложнённого типа, будет повод покататься на лифте. Сегодня у него отгул — самое то полениться законно остаток дня, но холодильник печально гудел — не то от старости, не то от пустоты внутри. Попытки готовить с костылями, чтобы точно никак не навредить своей подбитой опорной ноге, не увенчались ничем. В один момент, когда получилось порезать ингредиенты, достать кастрюлю и отварить бульон по европейскому рецепту, изученному ещё во время обучения на повара, случилось непредвиденное. Солонка, нависшая над кипящей водой, видимо отказалась участвовать в этом празднике жизни, и её крышка вместе со всем содержимым полетели в горячую воду со всеми ингредиентами. Хан психанул и вылил неудавшийся суп в раковину. С ним подобного не происходило на учёбе, когда он был ещё неповоротливым подростком, который ровно до поварской практики к плите и близко не подходил. В морозилке медленно истекал по сроку годности лоток клубничного мороженого. Парень шустро сообразил и, взяв под мышку большую сувенирную от друга-вьетнамца ложку, двинулся досматривать боевик, начатый месяцем ранее. Не забыл Хан со скуки поболтать по телефону с Сынмином, уверить его, что тому не стоит выплачивать компенсацию или приезжать. Также он впервые после увольнения из бара списался с Фам Дык Тином, отправив фотографию-натюрморт: гипс, мороженое, ложка. Han J в 16:57 Вспоминаю тебя даже с гипсом. Tin в 16:59 Чувак, даже я про неё забыл! Выздоравливай там. За просмотром Джисон и не заметил, как медленно задремал на диване. Но, как посчитал он сам, впал в кому сахарного и калорийного удовольствия. Очухался он спустя несколько часов — со слюной на щеке, темнотой за окнами и сухостью во рту. В такие моменты лучше воспринимается фраза про стакан воды в старости. Присев на край дивана, Хан ощутил трагичность ситуации: у него начинала чесаться нога под гипсом, своим дневным сном он сбил себе режим, и ещё мороженое в лотке превратилось в молочный коктейль. Сообразив, он попрыгал на кухню уже без костылей: они откровенно раздражали, ещё и воняли жжёной резиной, будто только что выпавшей с заводского конвейера. Тут же зазвонил домофон. Теперь Хан двигался по своей квартире чуть быстрее пенсионеров в метро, отчего успел обматерить самого себя за то, что не прихватил на кухню костыли. Наверняка приехал Ким, которого замучило чувство вины. Не зря ведь он трижды набирал своему коллеге. Джисон сочувственно нажал на кнопку открытия подъездной двери, не снимая трубки, уже готовя слова для оправдания бардака в доме. Вместо ожидаемого Сынмина, на пороге оказался тот, кому сам Джисон чуть не сломал палец днём. Минхо смотрел то на лицо Хана, неуклюже пытающегося балансировать, держась за стену, то на его свежий белоснежный гипс. — Всё так серьёзно? — поджал губы Ли. Минхо бесподобен во всём. Хан удивлялся с каждым днём, как много он думает о внешнем виде такой, вроде как, вредной занозы всего коллектива. Коллега стоял в лёгком пальто, расстёгнутом, видимо, из-за вечерней духоты после дождя, с немного взлохмаченными и мокрыми янтарными волосами, глубокими, почти виноватыми, не прищуренными глазами. У Джисона, и без того одноногого, терялось равновесие — даже после работы, попав, очевидно, под непогоду, Минхо выглядел удивительно красиво. — На самом деле нет. Простая трещина, — Хан замечает, что начинает улыбаться, как дурак. У сонных людей мозг работает иначе. Так оправдывал Джисон у себя в голове невинную робость перед коллегой, иногда сменяемую на злость. — Прости уж, что выгнал тебя из класса… — неловко жался в двери Минхо с крафтовыми пакетами в руках. — Я не знал, что произошла ошибка с расписанием. Надо было разобраться. — Да, — кивал Хан. — но что произошло, то произошло. — Ладно, звучит по-ублюдски. Я как мудак себя с тобой вёл! — откровенно признался Ли — Можешь не прощать, но я принёс тебе еду, чтобы ты тут с голоду не помер. Пустишь? Хан не мог поверить в реальность момента. Минхо извинялся, причём искренне — по его дерганым движениям и сбивчивым словам ясно, что даже речь эту он не планировал. Это порыв. То, чего ему захотелось сделать в конкретную минуту. Всё происходящее просто сносило парню башню. Он даже усмехнулся. — Тебе повезло, что я не ужинал! — Хан кивнул, приглашая гостя за стол, ещё не совсем убранный после попыток готовки. Попрыгав на кухню, Джисон подумал, что наверняка смотрится смешно — как огородное пугало на одной деревянной палке из страшилок. — А ты чего без костылей-то? — спросил Минхо, разуваясь и ставя скромно ботинки в угол у входа на посеревший коврик. — Они мешаются. Места и так мало, а эти бандуры пол квартиры занимают! — отозвался Хан с кухни. Минхо вздыхает, оглядывается и, увидев костыли, неряшливо брошенные возле дивана, где спал Хан, подхватывает их и отправляется на кухню, не успев снять шарф. Джисон же плюхнулся на стул, с непривычки так сильно, что чуть не упал вместе с ним на пол. Ли приземляет пакет с готовой едой в контейнерах перед лицом коллеги и аккуратно кладёт костыли на пол. — Если будешь ходить без них, то кости будут медленнее срастаться. И Хану льстило. Льстило, что Минхо пришёл к нему без приглашения, принёс еды, и ещё заботится о его несчастной ноге. Не очень понятно для самого Хана, почему случился такой аттракцион невиданной добродетели, но его устраивал вариант с резко возникшим чувством вины у всех вокруг, в том числе и у его коллеги. — А у тебя целая коллекция шарфов дома? — шутит Джисон, открывая контейнер, из которого поднимается даже пар, тянется аромат свежеприготовленного блюда. На безумно красивой, практически лебединой шее Минхо красовался палантин изумрудного оттенка с тиграми-иероглифами. — Да, но я больше не подпущу тебя к шарфам. Ты мне до сих пор не вернул один. — Вау… Ты сам готовил? — Хан переводит тему, как только его желудок голодно заурчал от чудесного запаха. На самом-то деле про шарф он помнил, но, почему-то не очень хотел возвращать его язвительному владельцу. — Да, а что? — скучающе, сидя напротив, спросил Минхо, оперев подбородок на кулак. Хан принюхивается по привычке, готовясь к трапезе: отлично чувствуются томатная паста, мясо и навязчивый овощной шлейф. — Надеюсь, там нет цианида? Ах-ха-ха! — шутит Хан. — Ага, принюхайся. Нам Чан так всыпал на планёрке, что я, на всякий случай, даже дышать лишний раз на тебя не буду, — саркастически поделился Минхо. Не прекращая улыбаться, Джисон сердился на друга, за то, что тот провёл очень грубый, видимо, инструктаж для персонала, после нелепости, совершённой именно Джисоном. Однако тепло, вздымающееся вверх от ноющей ноги, к быстро колотящемуся сердцу, подавляло весь негатив. — Боже, я просил его не вмешиваться. — Да ладно. Сынмин отделался парой дней отдыха. Чан списал на то, что слишком загрузил его бумажной волокитой. — произнёс Минхо, подавая вилку Джисону и ставя на стол две чашки. — Так, где там у тебя чай? — Железная коробка на полке слева! — указывает пальцем Хан, с остервенением набрасывающийся на порцию горячей домашней еды. Вопреки наличию соответственного образования, Джисон не часто готовил из-за нехватки времени. Исключая завтраки и перекусы, он предпочитал не есть вовсе, чем стоять у плиты после работы. Минхо вдыхает лёгкую пряность из жестяной расписной коробочки — тоже подарка от Тина. — Это что, лаванда? — он спрашивает восхищённо и как-то особенно бодро. — Ну, да, — жуя, пробубнил Хан. — Не очень её люблю, но купил зачем-то, когда увидел. Теперь давлюсь и пью. — Псих! — шуточно возмутился Минхо! — Вкусно же. А как ты чай тогда пьёшь? — Чёрный обычный, с сахаром и лимоном. — Псих, — произносит Ли, прежде чем наполнить кипятком кружки из только выключившегося чайника. Хан почти доедает порцию, не оставляя соуса даже на стенках прозрачного контейнера, не прекращая слушать то, как Минхо дословно пересказывал все ругательства Бан Чана на сегодняшней летучке. — Ну, за такую вкуснятину я готов тебя простить! — драматично признаётся парень и смеётся. — Что тут? Мясо на кролика похоже. — Ага, это оно. Ещё там батат, перец, томаты, кукуруза и фасоль. Подумал, что ты вряд ли себе что-то приготовишь, — отмахнулся в своей манере Минхо. Хан зачарованно на него глядел: Минхо ещё и думал о том, что приготовить для него. Чудо. Правда как-только Ли закончил перечислять ингредиенты Джисон нервно сглотнул. — А много фасоли здесь было? — опасливо спрашивает он. Минхо задумался, отпивая неспешно чай из кружки. — В твоей порции грамм сорок её. — Плохо, — подмечает факт Джисон, резко погрустнев. Естественно, он опечален тем фактом, что все бобовые вызывают раздражение у его кишечника и приводят к неизбежной неловкости. Обычная для культуры его страны и близких, еда, с самого детства вызывает у Джисона проблемы с пищеварением. — О, у тебя аллергия? — напрягся Минхо. — Прости, не знал, я не хочу тебя убивать. Дать антигистаминных? Хану безусловно приятно, что о нём забеспокоились, и смешно от реакции Ли. Однако поздно тушить пожар, когда уже подвал сгорел. Теперь его волновал только тот факт, что он буквально будет обречён сегодня на пару часов жизни в туалете. — Нет-нет, не парься. Не то, чтобы аллергия… В любом случае, у нас есть час, пока я не запрусь в уборной. Если хочешь облегчить страдания, то можешь дать мне аптечку, которая на холодильнике, — указывает пальцем Хан. Он смирился с участью и надеялся на то, что хотя бы таблетка спасёт его положение. Ещё больший стыд, чем сегодня днём перед учениками, Хан испытал в настоящий момент, когда признался в своей пищевой уязвимости человеку, с которым, если говорить начистоту, они чаще собачатся, чем чаи распивают. — Ага, сейчас! — подскочил с места Минхо, протягивая пластмассовый ящичек. Джисон захохотал. Ли практически навернулся, зацепившись рукавом кардигана о ручку морозильной камеры. — Не дёргайся ты так. Бывает и хуже. Меня после работы в баре несварением не напугать! И кухня, обычно тихая и тёмная, наполнилась светом и смехом. Признаться честно, Хан чаще не ел дома совсем или предпочитал обедать в компании с ноутбуком на диване. Вот так проводить вечера, греясь чаем и участвуя в смешных разговорах ни о чём, он совсем не привык. Каждую минуту казалось, что вот-вот воцарившаяся идиллия рухнет и разобьётся о время, обстоятельства и мнения. Джисон всегда хочет ухватить за хвост эти мгновения их с Минхо разговорами, которые в его жизни поддаются сравнению только с шустрым ветром. Ни разу у него не удавалось. Эти драгоценные минуты растворялись в памяти. — Так этот мужик вернулся же! Подходит и говорит: «Сделай так, чтобы я забыл эту шмару!». Я такой: «Дружище, у меня лицензия только на алкоголь». Минхо смеётся, требуя продолжения. — И что дальше? — А дальше не так весело. Он на пол сел и заплакал. Расставания — это бич всех баров. Мы бы обанкротились, если бы люди не были бессердечными суками, — цинично подмечает Джисон, в тот же миг чувствуя, как живот начинает неестественно громко урчать и булькать, а в районе талии вовсе его скручивает спазмом. — Ну, не все же расставания из-за сук бессердечных. — Не все — да все. Все, кто приходил ко мне за барную стойку, были брошенками! — выдаёт Хан, прежде чем ощутить ни с чем не сравнимое чувство смеси подступающей тошноты, теряющегося сознания и резкого движения в кишечнике. На его лбу возникла холодная испарина, а лицо искривилось в комичной боли. — Минхо, прости, но тебе пора. Захлопни дверь, пожалуйста! — произносит Джисон. Он, смущённый и с горящими щеками, прыгает в туалет, вновь забыв костыли. Его раздражало, что он буквально теряет единственный вечер, который он проводил с человеком, ставшим для него настолько интересным, чего не случалось слишком давно. Минхо же продолжает сидеть — ошарашенный, но с нисходящей улыбкой, такой нежной и трепетной, от которой Хан весь разговор не мог отвести никак взгляд. Джисон даже на взял с собой телефон, наверняка потому он и вышел всего через пол часа, держась за живот. Он направился на кухню, чтобы помыть посуду, уже постепенно привыкая прыгать, словно цапля на одной ноге. На столе нет ожидаемого контейнера или хотя бы цветастых пустых кружек. Вместо этого вытерта поверхность, а сам немного запотевший судок уже был наполнен, судя по всему, простой пастой с сыром. У Хана в голове оборвались по одному последние тени сомнения. Какой бы гадюкой не являлся Минхо — сейчас он откровенно заботился. Можно один раз пригласить на ужин коллегу, следуя деловому этикету, но готовить для него в поздние часы, учитывая, что завтра предстоит длинный рабочий день — это этикет, не входящий в рамки ни одного этикета на свете. Джисон замечает нетронутые у входной двери ботинки Ли и, без сокрытия своего восторга, на этот раз на костылях, добирается до гостиной. Минхо сидит на краю дивана, как ни в чем ни бывало, листает ленту в телефоне. — Ну зачем ты готовил? — кротко спрашивает Хан, опёршись на жесткий дверной косяк. — Я косвенно сломал тебе ногу, ещё и отравил. Теперь я чувством долга заперт в твоей квартире, — подмечает стечение кучи обстоятельств насыщенного дня Минхо. Хан облокотил костыли о бок дивана и приземлился подле своего интереса. В долге ли дело? Не то чтобы Хан стремился к построению конспирологических теорий, но поведение, абсолютно не свойственное Ли, настораживало. Парень вопрошал себя: видит ли он настоящую личность или одну из многих в голове скрытного коллеги? — Ты ведь ещё и остался! У тебя же завтра занятий куча. Выдыхая, Минхо откладывает телефон и укладывает руки на груди. — Да просто «спасибо» хотел услышать, — в своей язвительной манере отозвался он. — Спасибо. — Ага, — кивнул Минхо, но не ушёл. Они просидели молча с пол минуты. Хан нарушил тишь и бездействие своим надоевшим гипсом: он вытянул ногу, так как та жутко затекала в абсолютно любом положении, кроме лежащего. Джисон пожалел, что часто пропускал день ног в спортзале. — Чешется? — интересуется Ли. — Жуть! — простонал Хан с жалобным тоном. И правда, даже суток не прошло, а гипс его изрядно доконал. Он, пожалуй, не мешался только тогда, когда Джисон накрепко задремал. Минхо внимательно присмотрелся, обыденно прищурившись. — Она у тебя в таком положении из-за притока крови без вариантов, как от блох чесаться будет. Положи! — похлопал по своим коленкам тот. У Хана сжались лёгкие. Кислород буквально выбило одним предложением. Нос не хотел вдыхать — настолько хрупкой казалась реальность в данный момент. Нога резко не то чтобы чесаться, но даже ныть перестала. В истинность события верилось с трудом — весь этот день был точно тревожным сном от жара, но никак не жизнью. — Да ладно, это у всех так, — дабы не наглеть, но прощупать почву дозволенного, произносит Джисон. — Я серьёзно. На курсах первой помощи учили такому. Он рад заботе, но не может оценить её масштабности, поскольку Минхо — лис. Он хитрит, играет. Это видно. Хан чувствует себя детективом, которому маньяк на месте преступления оставляет улики. Маньяк хочет, чтобы его поймали, но он слишком умён и горд, чтобы сдаваться с поличным. Так и Ли — он вроде бы заботится, но продолжает всем своим видом и словами демонстрировать враждебность. Хан понял, что ему стоит перестать искать логику умом. Нужно искать истину сердцем. Он кладёт ногу на чужие коленки, а сам опускается на подушку. Минхо принимает обстоятельства. Они играют. — Если что, у диванов есть такая штука, как спинка. Ты можешь по-человечески сесть, — подшучивает весьма удобно устроившийся Хан. — Эм, привычка. Не могу садиться на чистую постель в уличной одежде. Бзик такой. Хихиканье Джисона разбавило напряжённую атмосферу сближения. — Просто сядь. Я уверен, даже если ты в этих штанах навоз убирал, они чище, чем этот плед! — Фу-у! — воскликнул, улыбаясь, Минхо, но послушно уселся. Оба умолкли. Хан не знал, как вести себя в ситуации, где человек, который вроде бы является не близким другом, водит пальцем по твоему гипсу, глядя в пустоту. По этой причине Джисон дышал даже потише, боясь, как охотник дичь спугнуть. Он чувствовал лёгкую щекотку, мандраж и невероятное пекло, но сдерживался от демонстрации переживаний. Сам Хан хотел себя прибить, а желательно раскатать и стереть в пыль, за ломкость и податливость, от коей он не отучился за двадцать с лишним лет жизни. Сейчас, некогда грозный уличный пацан, стал пластилином в руках скульптора. Сумрак всё больше окутывал улицу, а вместе с тем и уютную гостиную, освещённую одним лишь торшером с жёлтой лампочкой и поломанным механизмом выключения. Аромат еды спал — вместо него Хан, с острым обонянием, наконец разнюхал духи близ сидящего коллеги: аромат терпкий, точно включавший в себя сандал, мяту, эвкалипт и душистые масла. Так спокойно на душе Джисона не было давно. Он просто смотрел и даже не думал. Одним словом — любовался. — Ты прости, что как сволочь. Хан едва не поперхнулся от заявления Минхо. — Чего? — Я как сволочь себя вёл с тобой и отыгрывался на тебе столько времени… До такого не должно было дойти. Я заносчивый и обидчивый, твоей вины в этом нет. Джисон пытался заглянуть в глаза собеседника и найти в них ответ. Столько их склок, споров за жалкий танцевальный класс, за интересы и просто не из-за чего, получается, были беспочвенными. — Но почему ты зол на меня? Чужие губы вытянулись в нить, а руки на гипсе ощутимо напряглись. — Я не могу тебе сказать, но обещаю, что такого больше не будет. Глаза же Хана продолжают искать правду в бликах глаз напротив, но те не идут на контакт. Минхо смотрел куда-угодно, лишь бы не в направлении того, чьи ноги он уже с несколько минут наглаживал, пусть через прослойку гипса. Как же сильно Джисону хотелось бы хоть на мгновение уменьшиться и залезть в голову коллеги, чтобы немного понять. Его мучила, даже изнуряла одна мысль, что многочисленные их ссоры были с подоплёкой, не такими плоскими и простыми. Минхо не простой антагонист. — Хочешь гипс разрисую? — неожиданно выпалил Минхо. — Чего? Хан вопроса не понял. Внезапно, резко. Он оторвался от своих мыслей только тогда, когда понял, что прозвучала вопросительная интонация. — Ну, знаешь, когда дети себе что-то ломают, то их друзья разрисовывают им гипс, — пытается объяснить элементарную традицию Минхо, киношную, но приевшуюся большому пласту населения по всему миру. Ехидно приподнятые уголки губ Хана говорят сами за себя. — А мы друзья? — Ну, мы каждый день ходим вместе на пробежки, у нас общие темы, и я принес тебе еду. Наверное, мы друзья. Кротко Джисон дал понять, что Минхо может стать Пикассо и сделать из его гипса что-угодно, так как такой массивный, ещё и однотонный кусок бинтов на ноге способен только удручать. Минхо встаёт, проходит в коридор к своему рюкзаку с вещами. Возвращается он с миниатюрным серым пеналом и присаживается назад. — Цвет? — На твоё усмотрение. — Никакой фантазии. И Ли достаёт маркеры — черный и красный. Затем он открывает референс на телефоне и, подготовившись, начинает кропотливо вырисовывать что-то на неподатливом материале. Все попытки Хана подглядеть он успевал пресекать. В глотке отдавало вибрацией колотящегося сердца, но не от волнения, присущего ранее, а от переизбытка азарта. Хан предполагал, что у него выбросилось уж слишком много адреналина за день, а Минхо своим присутствием решил добить не только ЖКТ, но и сердечно-сосудистую систему. Прямо-таки врач общей терапии. Впервые в голову лезут не те мысли. Джисон избегал их долго, наверное, всю свою жизнь. С детства, выросший на фильмах с Шварценеггером, Уиллисом и Сталлоне, Хан принял для себя позицию в жизни, строящуюся на защите и обороне от угроз, а не на важности чувств. Брутальные кумиры-одиночки с экрана очень бы разочаровались в своём воспитаннике, если бы узнали, что он думал о чувствах. Непозволительно сильному человеку. Хан решил не рисковать и не пытаться прыгнуть выше своего ума. Честно — его чувства растут. А какого рода эти чувства, куда они ведут и с чем связаны — второстепенное. Пусть всё идёт своим чередом. Нужно довериться течению жизни и не контролировать хотя бы раз. Подчинившись правилам игры, Хан успокаивается. Сердцу вновь легко. И Джисон засыпает не то от тепла, не то от близости. Дневной сон дал о себе знать невесомой усталостью, затаившейся в тяжёлых веках. Просыпается Джисон только под утро. Минхо ушёл. Прозаично, на телефоне уведомление с фотографией самого Хана, спящего с открытым ртом. Понятно теперь, почему подушка украшена мокрым пятном. Сонная улыбка не сходит, пока её обладатель не вспоминает про рисунок. На гипсе красовались два шедевральных сома. Один чёрный, а другой красный, находились в позиции «Инь-Янь». Вокруг них такой же цветовой гаммы точки, видимо, блики. Хан ничего не понимал. Только знал, что глубоко копать сейчас нет смысла — нужно просто поймать момент и законсервировать его в банку. Под рёбрами ярко ёкает.